Рассвет русского царства. Книга 5

Глава 5

После первых стрельб во мне проснулся инженерный зуд. Хотелось всё бросить, запереться в избе и начать чертить пудлинговую печь.

— «Сталь, — стучало в висках. — Нужна сталь».

Я сидел над листом бересты, крутил в пальцах уголёк и пытался выудить из памяти хоть что-то конкретное. Как она выглядела, эта печь? Помнил какие-то обрывки: длинное пламя, которое не касается металла напрямую, перемешивание расплава длинными ломами — «пудлами»… Но нюансы? Температура, футеровка, состав шихты?

Вместо чёткой схемы перед глазами плавал туман.

— К чёрту, — выругался я, скомкав бересту и швырнув её в печь. — Не время сейчас изобретать велосипед, когда колёса ещё квадратные.

Нужно быть реалистом. Пудлингование процесс сложный, требующий опыта и уймы времени на эксперименты.

К тому же у меня был чугун. И если верить моим глазам и сколам на разорванном стволе — чугун, по меркам пятнадцатого века, очень даже приличный. Серый, мелкозернистый, в меру вязкий.

— Да, пушка выйдет тяжелее, — бормотал я себе под нос, расхаживая по горнице. — Зато дёшево. Мы можем лить их десятками, если наладим процесс. А когда я смогу отлить стальную… через год? Два? Ну уж нет. Это не наш путь, ибо количество, в данном случае, преобладает над качеством.

Я вернулся к столу и взял новый кусок бересты.

— Стенки, — прочертил я жирную линию. — Казённик должен быть толстым.

Я рисовал, придавая задней части орудия форму бутылки. Массивное «донышко», плавный переход к стволу. Тут будет происходить самое сильное давление при взрыве пороха, значит, металла жалеть нельзя. Пусть весит хоть десять пудов, плевать.

Ещё раз всплыла мысль стянуть ствол железными обручами. Но я тут же её отмёл.

— Нет, — сказал я вслух. — Не с чугуном и не с нашими кузнецами. Пока.

Если насадить раскаленный обруч на чугунную болванку, при остывании железо сожмётся и создаст такое внутреннее напряжение, что хрупкий чугун может треснуть сам по себе, даже без выстрела. Или, наоборот, при интенсивной стрельбе ствол нагреется, расширится, упрётся в обруч и… снова треснет. Риск разрушения возрастал, а не падал. Лучше просто отлить монолит. Надежный, толстый монолит.

И тут меня осенило ещё одно, как убить двух или даже трёх зайцев одновременно.

Прошлую пушку мы тащили волоком, а лафет представлял собой просто выдолбленное бревно, окованное железом. Примитив. А если война? Если надо быстро развернуть батарею?

Я пририсовал к стволу два небольших выступа по бокам, чуть впереди от центра тяжести.

— Цапфы, — с удовлетворением произнёс я. Они тоже будут служить своеобразным утолщением стенок орудия.

Это же гениально и просто. Отлить их сразу, вместе со стволом. Тогда пушку можно будет класть на лафет сверху, она будет качаться на этих осях, позволяя легко менять угол возвышения. Не надо подкладывать клинья под ствол, рискуя пальцами.

А сам лафет… я пририсовал снизу два круга. Колёса. Зачем тащить на горбу то, что можно катить? Артиллерия должна ездить, а не ползать.

Утром следующего дня работа закипела с новой силой.

— Значит так, — произнёс я обращаясь к Доброславу. — Делаем стенки толще. В палец… нет, в два пальца толщиной у казны!

Кузнецы переглянулись, но спорить не стали.

Началась гонка со временем. Пока холопы дробили руду и загружали шихту в домну, мы с Доброславом колдовали над формой.

— Глина должна быть жирной, но с песком, — поучал я, вымешивая бурую массу руками по локоть в грязи. — И соломы рубленой не жалей. Газы должны выходить!

Процесс уже был более-менее отлажен. Внутренний бронзовый стержень, который формировал канал ствола, был подключен к системе охлаждения — грубо говоря, к бочке с водой на возвышении и желобу.

— Пошла! — раздался голос Артёма, которого я тоже иногда подключал к работе, когда он выбил глиняную пробку, откуда тут же полился чугун.

Огненная река, шипя и плюясь искрами, устремилась в наклонённую форму. В ту же секунду я открыл заслонку на бочке, и вода с холодным журчанием побежала сквозь бронзовую трубку внутри будущей пушки.

В мастерской тут же начало твориться нечто невообразимое.

Вода, проходя сквозь раскаленную сердцевину, мгновенно закипала на выходе, выбрасывая клубы пара. Глина, соприкасаясь с жидким чугуном, дымила и чадила горящей соломой. Вентиляция, которую я считал достаточной, не справлялась абсолютно. Дым стоял такой, что хоть топор вешай.

— Воды! Ещё воды на трубку! — орал я сквозь кашель, не видя даже Доброслава, который стоял в двух шагах. — Не дай ей перегреться, иначе расплавится к чертям!

Снаружи форму мы обложили горячими углями, чтобы внешние стенки остывали медленнее, чем внутренние. Это создавало «направленную кристаллизацию», благодаря чему чугун запекался, становясь плотным, как камень.

Когда всё закончилось, и мы, черные как черти, выползли на свежий воздух, я сплюнул чёрную слюну на снег.

— По весне… кха-кха… — прохрипел я, утирая слезящиеся глаза подолом рубахи. — По весне надо всё перестраивать. Расширять. Крышу поднимать, вытяжку делать нормальную. Иначе мы тут все сдохнем раньше, чем татар увидим.

Но отливка удалась. Когда мы разбили форму, перед нами лежало оно. Орудие. Массивное, пузатое, с аккуратными ушами-цапфами по бокам. Даже необработанное, с налипшей землёй, оно внушало уважение.

Испытания назначили на следующий день.

Лафет Артём сколотил временный, но уже по-новому, с углублениями под цапфы. Колёса приладили от старой телеги, укрепив оси железом. Выглядело это сооружение странно, но катилось! Как и в прошлый раз, я позвал с собой ближников. Мы запрягли двух лошадей, которые и дотащили пушку до оврага.

— Ставь! — скомандовал я.

Орудие смотрело жерлом в сторону склона. В этот раз Лёва решил взять на себя роль канонира и засыпал «мякоть».

— Сколько? — спросил он, держа в руках самодельную мерку.

— Одинарную, — сказал я и добавил: — Для начала.

Рисковать своей или чьей-либо головой я по-прежнему не собирался. Поэтому использовал ту же проверенную схему: свеча, фитиль, длинная паза.

Мы подожгли и резво отбежали за земляной вал. Минуты тянулись мучительно долго. Казалось, свеча потухла. Или фитиль отсырел.

— БАБАХ!

И, как мне показалось, звук был другой. Более глухой, утробный, чем в прошлый раз. Видимо, сказывалась толщина стенок. Мы высунулись. Дым рассеивался. Пушка стояла откатившись на своих колёсиках на полметра назад.

— Живая! — произнёс Семён.

Я подбежал первым. Осмотрел казённик. Трещин нет. Уши-цапфы на месте, не оторвало.

— Двойной заряд! — скомандовал я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Сыпь, Лёва, не жалей!

Снова ожидание за валом. И когда грохот ударил по ушам, мне показалось, что земля под ногами дрогнула.

Выглянули. И я порадовался увидев, что пушку не разорвало. Это уже доказывало, что мои орудия могли выдержать двойной заряд.

— Ну что, сын? — Григорий посмотрел на меня с немым вопросом. — Хватит? Или ещё больше пороха хочешь потратить?

Я посмотрел на дымящееся дуло.

— Третий, — твёрдо сказал я. — Мы должны знать предел, отец. Если она выдержит это, значит, выдержит всё.

— Поджигай! — После чего мы отошли ещё дальше. И даже за валом я инстинктивно прикрыл голову руками.

Взрыв был такой силы, что с ближайших ёлок осыпался снег. Мы вышли из-за укрытия и увидели, что пушка лежала на боку, отдача опрокинула лафет, одно колесо отлетело. Но меня волновал сам ствол…

Я подбежал к нему, упал на колени в снег. Ствол был по-прежнему горячим. Даже сквозь толстую рукавицу чувствовалось, как чугун отдаёт накопленный жар. Я склонился над пушкой, стараясь не вдыхать гарь. Визуальный осмотр, это первое и самое важное. Я буквально ползал вокруг неё, выискивая предательские паутинки трещин. Осмотрел казённую часть, ту самую «бутылку», на которую пришёлся основной удар. И там было чисто. Осмотрел цапфы — на месте, не погнуты, не оторваны, хотя лафет придётся менять. Из чего я сделал вывод, что его нужно будет ещё сильнее усилить металлом.

Потом заглянул, насколько это было возможно при таком освещении, в канал ствола. И там, насколько я мог судить, канал ствола остался ровным.

— Ну, теперь главное, — пробормотал я себе под нос.

Я потянулся к поясу и снял с петли увесистый кузнечный молоток, который прихватил с собой специально для этого момента.

Размахнувшись, я с силой ударил по боку ствола, ближе к дульному срезу.

— Дзииинь…

Звук поплыл над поляной. И он мне понравился. Чистый, долгий… что говорило о том, что в этой части пушка не повреждена.

Я переместился к середине ствола.

— Дзииинь! — Тот же результат. Металл пел.

Наконец, я ударил по самой толстой части, по казённику. Здесь звук был ниже, глуше из-за массы металла, но всё таким же чистым, без дребезжания.

— Боммм…

Я выдохнул, чувствуя, как плечи опускаются от облегчения.

— Дмитрий? — раздался за спиной голос отца.

Я обернулся. Григорий стоял у края воронки, скрестив руки на груди, и с любопытством наблюдал за моими манипуляциями.

— Чего это ты её охаживаешь? — спросил он. — Вроде ж не провинилась, выдержала. Или проверяешь, не рассыплется ли от удара?

Я усмехнулся, убирая молоток обратно на пояс.

— Нет, отец. Я слушал её голос.

Григорий удивлённо приподнял бровь, шрам на его лице дёрнулся.

— Голос? У железки-то?

— Именно, — кивнул я, похлопав пушку по закопчённому боку. — Если бы внутри, в толще металла, пошла трещина, звук был бы другим. Глухим, дребезжащим. Будто надтреснутый горшок щёлкнул. А она поёт чисто. Значит, жить будет.

Отец уважительно хмыкнул, покачал головой.

— Мудрёно… Ну, раз поёт, значит, дело сделано?

— Да, — с улыбкой ответил я.

Мы ещё немного постояли. Затем я дал команду собираться. Пушку пока решили оставить здесь, под охраной пары отроков, тащить её обратно без лафета, на одних салазках, было делом долгим, а мороз пробирал уже до костей. Поэтому решили завтра пришлём подводу с лебёдкой.

Мы двинулись в обратный путь.

Вскоре ко мне, поравнявшись стремя в стремя, подъехал Артём. Кузнец выглядел уставшим и, казалось, чем-то обеспокоенным.

— Дмитрий Григорьевич, — начал он, чуть замявшись. И меня аж передёрнуло от такого обращения.

— Артём, — перебил я его, чуть натянув поводья. — Давай так. На людях, при чужих, зови как положено, по чину. А сейчас, когда мы одни, или в мастерской — зови просто Дмитрием. Хватит уже. Чай не первый год знакомы и добро я твоё хорошо помню, когда я мал был.

Кузнец помолчал, обдумывая, потом кивнул.

— Добро, Дмитрий. Пусть будет так.

Мы проехали ещё несколько метров в молчании. Я понимал, что Артём подъехал не просто так, но не торопил его. Ждал, когда он сам начнёт разговор.

— Спросить хотел, — наконец решился он, глядя прямо перед собой, на гриву своей лошадки. — Олена-то… Она как? Здорова уже?

Я скривился. Вопрос был ожидаемым, и врать Артёму в глаза не хотелось, но и правду выкладывать было неловко.

Олену ведь можно было домой отправлять ещё на прошлой неделе. Рана затянулась отлично, кашель прошел без следа. Но сначала сама Олена просила «ещё денёк» посидеть, потом Алёна подключилась, уговаривая меня не гнать девушку… В итоге в моем тереме образовалось какое-то странное женское царство, куда я старался лишний раз не соваться.

— Здорова она, Артём, — глядя на кузнеца честно ответил я. — Полностью поправилась.

Артём нахмурился, повернув ко мне тяжёлое, иссечённое морщинами лицо.

— Так чего ж домой не идёт? Мать все глаза проглядела, да и я… переживаю. Чего ей в барском доме сидеть, коли хворь отступила?

— А тут всё просто, — вздохнул я. — Сдружились они с моей женой. Ты не поверишь, но они теперь водой не разлей. С утра до вечера вместе: то шьют, то секретничают. Да и, чего греха таить, жизнь у нас полегче. По хозяйству её не напрягают, Нува за всем следит, тепло да сытно. Вот она и… радуется жизни. Погостить решила.

Артём резко натянул поводья, останавливая лошадь. Я тоже притормозил. Кузнец зло сплюнул в снег.

— Тьфу ты, пропасть… — прорычал он. — А я-то, дурак старый, думал, болеет девка. Места себе не находил. А оно вон как… Или чего ещё хуже… — Он поднял на меня колючий взгляд. — Уж не постель ли она тебе греть начала, Дмитрий?

Меня словно кипятком окатило. Я даже поводья выпустил от неожиданности, но тут же перехватил их, чувствуя, как внутри закипает возмущение.

— Эээ, нет, Артём! — я выставил перед собой руки ладонями вперёд, защищаясь от таких мыслей. — Окстись! Я к Олене и пальцем не притрагивался, кроме как лечил! Перед тобой и перед Богом моя совесть чиста. С женой я сплю, а Олена… она гостья и не более того.

Артём сверлил меня взглядом ещё несколько секунд, выискивая хоть тень лжи. И видимо, не нашёл, потому что плечи его немного расслабились.

— Ясно, — буркнул он. Но тут же снова набычился. — Тогда сегодня же приду за ней. Заберу. Нечего девке голову морочить господской жизнью, чай не боярыня, в доме работы полно.

— Погоди, Артём, — я тронул коня, заставляя его идти рядом с кузнецом. — Не горячись. Давай так: потерпи до завтра.

— Зачем? — удивился он.

— Чтобы не рубить с плеча, — пояснил я. — Я сам с ней сегодня поговорю. Скажу, мол, пора и честь знать, родители ждут, да и погостила достаточно. Подготовлю, так сказать.

Артём ненадолго задумался

— А не обидится она на твои слова? — спросил он вдруг. — Она ж тебя любит, дура… С детства сохнет.

Я пожал плечами, вспоминая последние недели.

— Может, и любит, а может, уже и нет, — задумчиво ответил я.

— Это как так? — не понял кузнец.

— Да так. Глаз у неё больше не горит, как раньше. Не вздыхает, не краснеет, когда я захожу. Привыкла она ко мне за это время. Увидела, что я обычный человек: ем, сплю, ворчу, бываю злым или грязным после литейки. Спала с глаз пелена-то. Мы теперь общаемся просто, по-людски. Так что, думаю, поостыла она.

Артём внимательно посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на дорогу, ведущую к Курмышу.

— Дай-то Бог, если так, — тяжело вздохнул он. — Ладно, Дмитрий. Твоя правда. Поговори сам, но чтоб завтра она дома была.

— Договорились, — кивнул я и пришпорил коня.

Ужин в тот вечер вышел на редкость тягостным. И виной тому был я сам, вернее, тот разговор, который я затеял, едва мы уселись за стол.

Олена сидела напротив. Она что-то весело щебетала Алёне, обсуждая новое платье, которое они взялись шить вместе. В общем, как я уже говорил, в доме царила «женская идиллия», которую я наблюдал последние дни и в которую старался не лезть.

Но начинать как-то разговор надо было.

Я отложил ложку и, кашлянув, привлек к себе внимание.

— Олена, — начал я, стараясь говорить мягко. — Я сегодня с твоим отцом виделся. Когда с испытаний возвращались.

Веселье с её лица схлынуло мгновенно.

— И что… что батюшка сказывал? — тихо спросила она, хотя по её глазам было видно: она уже знает ответ.

— Беспокоится он, — глядя ей прямо в глаза ответил я. — Места себе не находит. Мать извелась вся. Они ведь думают, что ты до сих пор хвораешь, раз домой не идешь. Артём местами даже худшее подозревать начал…

Я сделал паузу, давая ей осознать весомость отцовских переживаний.

— В общем, уговорились мы с ним, — подошёл я к самому главному. — Завтра он за тобой придет. Погостила, пора и честь знать. Родители ждут.

В горнице повисла тишина. Олена опустила голову так низко, что её лица стало почти не видно. Плечи её поникли. Весь тот задор, что был в ней еще минуту назад, испарился без следа.

Я перевел взгляд на жену.

Алёна смотрела на меня исподлобья. Её губы сжались в тонкую линию, а в зеленых глазах читалось неприкрытое неодобрение.

Но я спокойно встретил её взгляд и чуть приподнял бровь. Мол, «не начинай, женщина, решение принято и менять его из-за ваших капризов не намерен».

И, кажется, Алёна, поняла мой настрой. Она медленно выдохнула, так и не сказав ни слова, но демонстративно громко звякнула ложкой о край глиняной миски.

Остаток ужина прошел в полном молчании. Стучали ложки, Нува меняла блюда, но разговор не клеился. Олена ковыряла кашу, не поднимая глаз, Алёна подчеркнуто внимательно разглядывала стену за моим плечом.

Впрочем, аппетита я не потерял. День был тяжелый, и организму требовалось восполнить силы. Поэтому я спокойно доел, запил всё сбитнем и, поблагодарив Нуву, поднялся из-за стола.

— Спасибо за хлеб-соль, — бросил я в пространство и направился к себе.

В моей спальне было прохладно и тихо. То, что нужно, чтобы привести мысли в порядок. Я зажег свечу на столе, достал чистый лист плотной бумаги (бересту для такого дела использовать было несолидно), обмакнул перо в чернильницу и задумался.

Предстояло написать Василию Федоровичу Шуйскому. И это письмо было едва ли не важнее самой пушки.