Рассвет русского царства. Книга 5

Глава 19

Когда с осмотром орудий было покончено, вся наша честнáя компания переместилась к шатру Шуйских.

Как оказалось, пока шли стрельбы, слуги времени даром не теряли. Длинные столы, составленные буквой «П», уже ломились от яств, хотя время было еще не вечернее. Но таковы уж традиции, что удачное дело нужно закрепить, а громкий успех… обмыть.

Вот только в этот раз рассадка была иной. Меня посадили по правую руку от князя Андрея Федоровича. А сразу за ним, во главе стола, как и подобает хозяину и воеводе, восседал его брат, Василий.

И… завистливых взглядов поприбавилось.

— Ну, бояре, князья, воеводы! — провозгласил Василий Федорович, поднимаясь с наполненным кубком в руке. — Начнем, помолясь!

Первым тостом, как и положено, Шуйский поднял здравницу за Великого князя всея Руси Ивана Васильевича. Все встали, чинно выпили, грохнули кубками о столы.

И не прошло минуты, как Василий Федорович снова поднялся. Шум мгновенно стих. Воевода обвел присутствующих тяжелым, значимым взглядом.

— Все вы знаете, — начал он, — прошлым летом я и брат мой Андрей потеряли брата.

В шатре тут же повисла тишина.

— Ни для кого не секрет, — продолжил Шуйский, понизив голос, — что за подлым покушением стоял Новгород. Хоть они и отпираются, хоть и шлют грамоты лживые, но нет в них духа воинского честного, чтобы сразиться с нами в чистом поле. Предпочитают они нож в спину и яд в кубок. — Он сделал паузу. — Но не об этом сейчас речь, — Василий Федорович резко сменил тон, и взгляд его потеплел, обратившись ко мне. — Тогда, в дни черные, когда жизнь моя висела на волоске, мне на помощь приехал Дмитрий Григорьевич Строганов. — Все головы повернулись в мою сторону. — Своими собственными руками он вытащил меня с того света. И я по сей день благодарен ему за это. Поэтому мне ещё приятнее сказать здесь и сейчас, перед всем цветом воинства московского, что породнились мы. Через родичей моих, князей Бледных, которые ведут начало от славного рода Шуйских. И сегодня я хочу выпить не просто за лекаря, но за родича! — Шуйский поднял кубок выше. — За здоровье того, кто спас моё! — Он усмехнулся, довольный своей словесной вязью, но тут же стал серьезен. — А также тому, кто сделал эти чудесные орудия, которые вы сегодня видели. Орудия, которые сделают Русь великой! И с ними Иван Васильевич, государь наш и правитель мудрый, сможет бить врага любого и присоединять земли обратно в родное лоно.

Василий Федорович сделал шаг вперед, словно обращаясь к невидимому врагу.

— И не ровен час, Новгород потеряет своё самоуправство! Станет он русским городом, каким и должен быть. И погоним мы всю ту погань, что людей честных там с нами стравливает, что смотрит на Литву да на Орден, забыв о корнях своих!

Его слова упали на благодатную почву и глаза присутствующих загорелись.

— Даа… даа… — раздались одобрительные выкрики со столов. — Пора бы уж! Давно пора!

Но Василий Федорович ещё не закончил. Он поднял руку, призывая к тишине.

— Кровь у нас — РУССКАЯ! — воскликнул он. — Были мы одной страной, пока братья не поругались меж собой. И как бы я ни злился на новгородцев, как бы ни жаждал мести за брата, но пора поставить точку в наших распрях не мечом единым.

Мне казалось, что сейчас Шуйский объявит поход. Прямо здесь, сейчас, скомандует «по коням!». Вся эта армия, собранная на Девичьем поле, вся мощь, все эти тысячи клинков… казалось, они ждут только отмашки.

Но воевода произнес то, чего никто не ждал.

— Великий князь, мудрейший правитель. И он хочет избежать большой крови братоубийственной. Поэтому… после смотра войска все разойдутся по домам.

По шатру пронесся вздох разочарования.

— Как же так? — выкрикнул кто-то из сидевших в дальнем конце стола. — Собрались же! Сила-то какая!

Шуйский сделал вид, что не услышал этого возгласа, хотя желваки на его скулах дрогнули.

— Дворянин Дмитрий Григорьевич Строганов, — сказал он. — Ты меня порадовал. И как только ты сделаешь таких орудий ещё больше… не пять, а пятьдесят… уверен, Великий князь даст приказ. И тогда Новгород, увидев силу нашу огненную, сам склонит голову. И снова станет нашим городом, без рек крови напрасной.

Он обвел взглядом притихший зал.

— Поэтому, как я уже говорил, пью я за твоё здоровье, Дмитрий. И за то, чтобы этот день настал как можно скорее. От твоих трудов теперь зависит, когда Русь станет единой.

Вся тяжесть ответственности в этот момент легла мне на плечи. Я понял, что Шуйский не просто хвалит меня, он делает меня ключевой фигурой в предстоящей большой игре. Он ставит условие: «Нет пушек — нет победы». И теперь все эти люди, жаждущие славы и добычи, будут смотреть на меня и ждать.

Я поднялся со своего места. Нужно было показать, что я готов принять этот вызов. Я поклонился Василию Федоровичу, затем Андрею Федоровичу, и, выпрямившись, громко произнес.

— Это большая ответственность и честь для меня и моего рода. И коли дело так стоит, то не пожалею ни сил, ни средств, чтобы этот день настал как можно скорее.

— ЛЮБО! Любо! — закричали люди, заглушая мой голос. Кубки взметнулись вверх, вино полилось рекой.

И как вы думаете, что началось дальше? Да, началась очередная пьянка. Но теперь пили не просто так, а за будущее величие, которое, как оказалось, ковалось в моих мастерских.

Утром я проснулся услышав, как капли дождя барабанят по палатке. И выглянув наружу увидел, что небо затянуло темными тучами, и начавшийся дождь быстро не закончится.

Вчера вечером, когда пир был в самом разгаре, к Шуйскому прибыл гонец, и вроде бы он передал, что Великий князь желает лично посмотреть на пушки, так как грохот их было слышно даже из Кремля.

Но ещё раз взглянув на улицу, я был уверен, что из-за погоды стрельбы будут отменены.

Или… если быть точнее, отложены до «благоприятствования погоды», как выразился прибежавший от Шуйского вестовой.

Мы сидели с Семеном у небольшого костра, который мои люди предусмотрительно укрыли навесом из промасленной ткани. Огонь шипел, когда редкие капли все же пробивались сквозь ткань, но тепло давал исправно.

— Смотри, Дмитрий Григорьевич, — вдруг произнес Семен, отставляя кружку со сбитнем. — Скачет кто-то к нам… да шибко скачет, грязь во все стороны летит.

Я повернул голову в ту сторону, куда указывал десятник. И правда, со стороны тракта к нашему холму приближался одинокий всадник в богатом плаще. И посадка в седле показалась мне знакомой.

Когда всадник приблизился ещё ближе, я прищурился, а затем расплылся в улыбке и поднялся, отряхивая кафтан.

— Встречай, Семен. Родня приехала.

Всадник осадил взмыленного коня у самого навеса, спрыгнул в грязь, не заботясь о чистоте сапог. Капюшон упал с головы, открывая мокрые волосы и знакомое лицо с весёлым прищуром.

— Какие люди! — воскликнул я, шагая навстречу.

— Здравствуй, брат! — в ответ воскликнул Ярослав, сгребая меня в охапку.

Мы обнялись, крепко хлопая друг друга по спинам.

— Вот, так и знал, что ты обгонишь нас! — сказал шурин, отстраняясь и оглядывая мой лагерь. — Пока мы с обозом тащились, ты уже тут как дома устроился.

— Ну, я-то тут уже три дня как, — усмехнулся я. — А ты чего в дороге задержался? Мы же, почитай, в одно время собирались выезжать. Я думал, свидимся еще во Владимире.

Ярослав помрачнел, махнул рукой и потянул меня под навес, к огню.

— Эх, не спрашивай, — произнёс он, присаживаясь на бревно. — Батюшка… отец мой приболел.

Я тут же насторожился.

— Что случилось? — спросил я. — Лекарь нужен? Если надо, я мигом соберусь…

— Дим, — он положил тяжелую руку мне на плечо и, как мне показалось, в глазах его плясали смешинки, но при этом лицо оставалось скорбным. В общем, я не мог понять, что происходит и мне это не нравилось — Ты думаешь, если бы было что-то серьезное, я бы о тебе не вспомнил в первую очередь?

Он оглянулся по сторонам, убеждаясь, что дружинники заняты своими делами и нас никто не слышит, кроме верного Семена.

— Просто… случилась оказия небольшая. Стыдная, сказать по правде.

— Какая оказия? — не понял я.

Ярослав вздохнул, наклонился ближе и прошептал:

— Отец мой… бороду спалил.

Я моргнул, переваривая услышанное.

— Спалил?

— Ну да, — Ярослав поморщился. — Выпил лишнего с соседом, стали свечи поправлять, или что они там делали… В общем, полыхнуло знатно. Половину бороды как корова языком слизала, да еще и усы подпалил. Ожогов нет, слава Богу, но вид… Сам понимаешь.

Я с трудом сдержал хохот. Для боярина или князя в наше время остаться без бороды — позор страшный. Кстати, этим меня вчера попрекнул Шуйский, и пришлось дать слово отпустить бороду. Хотя, честно… соблюдение этой традиции мне не нравилось от слова совсем.

Тем временем Ярослав продолжал.

— В общем, отделался испугом, но без бороды он на смотр ехать постеснялся, — продолжил Ярослав, грея руки у огня. — Сам же понимаешь, засмеют. Не будет же он с голым лицом ходить, как католик какой.

— И что придумали? — спросил я, давя улыбку.

— А что тут думать? Сказали всем, что с коня упал и спину ударил. Лежит теперь, «страдает», ждет пока новая отрастет. Поэтому не смог явиться пред очи великокняжеские. Вот и пришлось мне войско самому вести.

Я присвистнул.

— Сколько сабель привел?

— Полторы тысячи, — с гордостью ответил Ярослав. — Дружина наша, да земские, да еще вассалы мелкие прибились. Встали лагерем версты на полторы западнее тебя.

Тот факт, что молодому княжичу доверили вести такую ораву, говорил о многом. Андрей Федорович уже готовил сына в преемники не на словах, а на деле.

Мы проболтали около часа. Ярослав с жадностью пил горячий травяной сбор, который я заварил, и расспрашивал о новостях. Я рассказал о вчерашних стрельбах, о воеводе Шуйском и о том, как приняли мои пушки.

Потом он, окинув взглядом мою стоянку, спросил.

— Слушай, Дим, а чего ты забился-то так далеко? От основного стана почитай верста, а то и больше… не по чину же вроде.

Я усмехнулся. Этот вопрос мне задали уже все, кому не лень.

— Зато здесь тише, Ярослав. И спокойнее. Никто под ухом не орет, кони чужие не бродят. А главное… — я выразительно потянул носом воздух. — Вонь сюда не долетает. Там, в низине, дышать уже нечем, нагадили так, что глаза режет. А у меня тут ветерок, чистота. Ты же знаешь, я заразу всякую не люблю.

Ярослав хмыкнул, покачал головой.

— Ну, ты, как всегда. Лекарь, одно слово.

Дождь начал стихать, переходя в редкую морось.

— Ладно, — поднимаясь сказал Ярослав. — Надо бы к Шуйскому наведаться, представиться, доложить, что полки прибыли, да причину отсутствия отца озвучить… официальную. Поедешь со мной? Поддержишь?

— Поеду, конечно, — кивнул я. — Вместе веселее. Только переоденусь в сухое.

Я уже собирался кликнуть Богдана, чтобы седлали коней, когда Семен снова подал голос.

— Дмитрий Григорьевич! Опять гости!

Я обернулся.

К лагерю на полном скаку несся еще один всадник.Он влетел на холм, резко осадил коня, так, что тот присел на задние ноги, взрывая копытами мокрую дернину.

Гонец спрыгнул на землю и сразу направился ко мне. И от моего взора не укрылся добрый конь, и красный с вышивкой кафтан на всаднике.

Также я быстро понял, что он знает меня в лицо, потому что ни секунды не колебался и никого не спрашивал, подошёл ко мне и низко поклонился.

— Дворянин Строганов, Дмитрий Григорьевич?

— Я, — напрягшись ответил я, понимая, что просто так гонцы в красных кафтанах по грязи не скачут.

— Меня послал Великий князь Иван Васильевич, — отчеканил гонец. — Он велит сейчас же почтить его своим присутствием в Кремле. — И добавил. — Также он велел передать, взять с собой всё, что надобно для дел лекарских.

Я переглянулся с Ярославом. Тот понимающе кивнул.

— Понял, — коротко ответил я гонцу. — Жди, сейчас соберусь.

Повернувшись к шурину, я развел руками:

— Видимо, тебе одному ехать к Шуйским.

Ярослав усмехнулся.

— Ну, я бы с радостью поменялся с тобой местами, да лечить не умею, — попытался пошутить он. — Поезжай, Дим. Дело, видать, важное. А с воеводой я сам всё улажу.

— Спасибо, — я крепко пожал ему руку. — Передай там, что я сразу после Кремля к ним заскочу.

— Договорились, — сказал Ярослав. — А вечером я жду тебя у себя, посидим, поговорим, выпьем…

— На всё согласен, кроме выпивки, — сказал я. — Два дня уже тут злоупотребляю. Надоело.

— Нууу, — хитро усмехнулся Ярослав. Так что стало понятно, что легко от него не отделаться. — Мы на месте разберёмся.

Сборы заняли считанные минуты. Я схватил свой лекарский саквояж, проверил на месте ли инструменты, чистые тряпицы, склянки с эфиром и спиртом.

— Богдан! — позвал я его. — Со мной! И двух бойцов покрепче возьми.

— Будет сделано!

И вскоре наш маленький отряд — я, Богдан, двое дружинников и гонец, мчался по размокшему тракту в сторону столицы.

Москва встретила нас гулом колоколов и дымом тысяч печей. Но мы не останавливались, пролетая по деревянным мостовым мимо торговых рядов, мимо церквей, прямо к сердцу города.

Через полтора часа скачки, мы въезжали через Боровицкие ворота* в Кремль. И стража, завидев своего гонца, распахнула створки без лишних вопросов.

(В XV веке Боровицкие ворота Кремля были главным западным въездом. Они существовали уже в белокаменном Кремле Дмитрия Донского (1367 г.) и сохраняли эту функцию в 1466 году. Через них шли пути с юго-запада и запада, включая направление от Девичьего поля)

У крыльца великокняжеского терема я придержал Бурана и перевёл его на шаг.

— Богдан, — обернувшись, негромко сказал я десятнику. — Дальше тебе хода нет.

Спрыгнув с коня, я отстегнул перевязь с саблей. Заносить оружие в покои Великого князя было строжайше запрещено.

— Стереги, — я передал клинок Богдану. — И жди здесь, если что, я дам знать.

Богдан молча принял оружие, кивнул. Я же поправил кафтан, глубоко вздохнул, повернулся к гонцу.

— Веди.

Мы двинулись по путанным переходам дворца. И пока мы шли, я невольно ловил себя на мысли, что в первый раз, когда меня «тащили» к Ивану Васильевичу, я был слишком растерян, чтобы смотреть по сторонам.

Сейчас же я смотрел на всё иначе.

И, честно говоря, богатством тут и не пахло. В том понимании «царских палат», которое навязывает нам кино будущего. Стены переходов были просто белеными, чистыми, но без росписи. Под ногами широкие дубовые половицы, надраенные до блеска, но в то же время скрипучие. Вместо золотых или серебряных канделябров (подсвечники) на стенах висели тяжелые кованые светцы из черного железа, в которых чадили восковые свечи.

Никакой византийской роскоши, о которой так любили писать в учебниках.

Но, наверное, самым главным изменением было не окружение. Изменился я сам. Сейчас я шёл, чеканя шаг. Я словно чувствовал себя сильнее! И это чувство… внутренней силы, мне нравилось и грело лучше любой шубы.

Вскоре мы остановились перед высокими дубовыми дверями, украшенными искусной резьбой. Двое рынд с тяжелыми бердышами*, замерев по стойке смирно, лишь скосили на меня глаза, не проронив ни звука.

(Бердыш — длиннодревковый боевой топор с широким лунообразным лезвием )

Слуга чуть приоткрыл створку, скользнул внутрь, о чём-то пошептался и, вернувшись, распахнул дверь настежь.

— Дворянин Строганов! — объявил он. И я шагнул через порог.

Гридница была просторной, но, как и коридоры, лишенной кричащей роскоши. В дальнем конце, на возвышении, стояло кресло с высокой спинкой — трон. И на нём сидел Иван Васильевич.

Но он был не один.

Рядом, по правую руку от государя, стояла высокая фигура в черном клобуке и богатой рясе. Судя по осанке и тому, как уверенно этот человек держался рядом с правителем, ошибиться было невозможно. Это был митрополит, глава церкви. Если память мне не изменяла, Феодосий покинул кафедру, отправившись в мир иной, а значит это был Филипп I.

Я прошел вперед и остановился примерно в десяти метрах от трона.

— Великий князь, — я поклонился в пояс, стараясь сделать это с максимальным достоинством.

Затем повернулся к фигуре в рясе и склонил голову чуть ниже, демонстрируя почтение к духовному сану.

— Ваше Высокопреосвященство.

И выпрямился, ожидая реакции.

— Строганов… — задумчиво произнес Иван Васильевич. Вдруг он резко, поднялся с трона и быстрыми шагами направился ко мне. Это было нарушением протокола, но правителям закон не пишут, они и есть закон!

И честно… я не ожидал, что Великий князь так поступит. Он подошёл вплотную и, не давая мне опомниться, протянул руку.

— Здравствуй, Дмитрий, — сказал он, крепко сжимая мою ладонь.

Я ответил на рукопожатие. Контраст с прошлой нашей встречи был колоссальным. Это льстило, но я старался не терять голову.

— Всё-таки рад, что не ошибся в тебе, — продолжил Иван Васильевич, глядя мне прямо в глаза. В его голосе звучало неподдельное удовлетворение. — Мне уже доложили… Да что уж там доложили! Я сам слышал! Даже сюда, через стены кремлевские, долетел этот гром.

Он отпустил мою руку и, заложив их за спину, прошелся передо мной.

— Пять орудий отлил… Пять! — он поднял пятерню, словно не веря своим словам. — А я ведь, признаться, и на три-то не надеялся. Грешным делом думал, блажь это очередная Василия Федоровича, что он мне сказки рассказывает, дабы… впрочем, не важно. — Он посмотрел на меня. — Важно лишь то, что Шуйский снова прав оказался.

Великий князь сделал легкий жест рукой и от стены тут же отделился неприметный слуга, подошедший к небольшому столику в углу. Я услышал звон серебра и бульканье.

— Выпьем, — просто сказал Иван.

Слуга поднес нам три кубка с темно-красным вином. Один государю, один митрополиту, один мне.

То, что мы пили стоя, на равных, говорило о моем нынешнем статусе больше, чем любые жалованные грамоты. И такое отношение мне нравилось. Даже стала забываться небольшая обида на то, когда Иван Васильевич ставил вопрос ребром. Спасение Марии Борисовны или смерть.

Мы пригубили. Вино было терпким, и могу с уверенностью сказать, что такое вино мне ещё не приходилось пить. Оно было вкусным и отдавало какими-то пряностями.

— Давай поговорим с тобой о делах, Дмитрий, — Иван Васильевич вернул кубок на поднос. — А после… после ты проверишь состояние моей жены.

— Кхм-хм… — раздалось деликатное, но отчетливое покашливание.

Митрополит Филипп, до этого молчавший, сделал шаг вперед.

— Государь, — начал он хорошо поставленным голосом. — Невместно это… Мужчине чужому смотреть на княгиню в таком положении, да касаться её… Церковь не одобряет подобного осквернения благочестия. Есть повитухи, есть бабки опытные…

Иван Васильевич даже не обернулся, лишь поморщился, словно от зубной боли.

— Ой, Филипп, помолчи, — бросил он через плечо. — бабки, говоришь? Повитухи? Где были эти твои бабки, когда она умирала от яда⁈ Где были ваши молитвы, когда она сгорала на глазах⁈ — Митрополит насупился, но возразить не посмел. Власть князя в эти времена была абсолютной. — Строганов лечил Марию Борисовну и только ему я доверю её жизнь и жизнь наследника.

Князь повернулся ко мне, и взгляд его стал изучающим.

— К слову, Дмитрий… Тебе ведь не надо оголять мою жену, чтобы понять всё ли в порядке?

Краем глаза я заметил, как напрягся митрополит, ожидая моего ответа.

— Нет, Великий князь, — поклонившись ответил я. — Никакого бесчестия не будет. С твоего позволения, мне нужно будет лишь прощупать живот через тонкую рубаху. Это необходимо, чтобы понять, как лежит плод, нет ли угрозы.

Иван кивнул, успокаиваясь.

— И, если пожелаешь, — добавил я, — ты можешь находиться со мной в покоях Марии Борисовны всё время осмотра. Даже, я бы сказал, это было бы желательно.

— В принципе, можно, — задумчиво протянул он, поглаживая небольшую бороду. А потом вдруг встрепенулся, и в глазах его загорелся чисто человеческий, отцовский интерес. — Скажи, Дмитрий, а ты… Ты можешь определить пол ребенка? А?

Он подался вперед, понизив голос до полушепота.

— Кто там? Мальчик будет? Наследник? Или девочка?

Я едва сдержал вздох. Вечный вопрос всех родителей во все времена.

— Нет, Великий князь, — ответил я. — Это не в моих силах.

— Жаль… — Иван Васильевич явно расстроился. — Очень жаль.

Он помолчал секунду, стряхивая с себя личные переживания.

— Ладно. Оставим пока. Рассказывай, как у тебя дела в Курмыше? Что успел сделать за зиму? Что планируешь? Только без прикрас, Строганов. Мне нужна правда.

И я начал рассказывать.

Я говорил четко и по существу, стараясь не перегружать их лишними деталями, но и не упуская главного. Рассказал про плотину, которую мы собираемся расширить, про новые водяные колеса, которые теперь будут крутить не только воздуходувки, но и молоты, и сверла.

— Планирую поставить ещё две печи, дабы больше пушек отливать.

— А колокола?.. — воспользовавшись паузой неожиданно вклинился Филипп. — Из твоего чугуна этого… колокола лить можно?

— Мож… — начал было я, собираясь объяснить, что чугун звучит хуже бронзы.

Но Иван Васильевич грубо оборвал меня.

— Куда ты со своими колоколами лезешь, Владыко⁈ — возмутился он на митрополита. — Мне пушки… Руси ПУШКИ нужны! А ты со своими звонами! Врага колоколом не испугаешь, стены им не проломишь!

Филипп поджал губы, лицо его пошло красными пятнами, но он промолчал, склонив голову в знак покорности. Приоритеты Ивана Васильевича были расставлены предельно ясно… сначала меч, потом крест.

— И об «огненном зелье», — успокаиваясь, продолжил Иван. — Что с пороховой?

— Строим, государь, — доложил я. — Работы ведутся. Дьяк Майко и мастер Фрол Меньшиков занимаются. Возможно, к осени сможем дать первый крупный припас. Но я стараюсь к ним не лезть.

Иван усмехнулся.

— Знаю, что не лезешь. Докладывают мне, что ты всё больше по железу да по печам. Но это и правильно. Каждому своё дело.

Разговор подходил к концу, и я видел, что Великий князь доволен.

— Добро, Дмитрий, — сказал он. — Сейчас пойдешь к княгине…

Договорить он не успел.

В дверь постучали. И Иван Васильевич нахмурился. Прерывать аудиенцию без крайней нужды никто не смел.

— Войдите! — разрешил он.

Дверь отворилась, и на пороге появился боярин. Я узнал его, видел мельком на вчерашнем пиру у Шуйского, один из ближников воеводы, кажется, из рода Пронских.

Лицо боярина было встревоженным. Он прошел в гридницу, упал на колени и уткнулся лбом в пол.

— Прошу простить меня, Великий князь, за дерзость… — голос его срывался. — Но вести черные… Нельзя ждать.

— Говори, — тихо сказал Иван Васильевич.

Боярин поднял голову.

— У меня плохие новости, — выдохнул он. — Беда пришла. Боярин Василий Федорович… и брат его, князь Андрей Федорович…– Он сглотнул, словно слова застряли в горле. — Убиты.

Иван Васильевич застыл, словно изваяние. Да, что уж говорить, даже я не мог поверить в услышанное.

— Как?.. — только и смог выдавить Иван Васильевич, медленно оседая на трон.