Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)

Глава 1

Я задержала дыхание. В правой руке, затянутой в чёрный латекс перчатки, замер пинцет. На его кончике дрожала идеальная, полупрозрачная сфера из эмульсии молодого горошка. Ещё секунда, и она займёт своё законное место на подушке из мусса копчёной перепёлки.

— Марина Владимировна, там… — пискнул су-шеф Антон где-то за спиной.

Сфера сорвалась. Зелёная капля шлепнулась на белоснежную тарелку на миллиметр левее расчетной точки. Геометрия блюда была уничтожена. Гармония вселенной нарушена.

Я медленно выдохнула через нос, аккуратно положила пинцет на металлическую столешницу и обернулась. Антон вжался в стеллаж с гастроёмкостями, прижимая к груди полотенце, словно щит.

— Антон, — мой голос звучал тихо, но я знала, что от этого тона у персонала обычно инеем покрываются брови. — Ты понимаешь, что сейчас совершил убийство? Ты убил композицию. Ты сделал из деструкции оливье… просто салат.

— Там Аркадий Борисович, — прошептал Антон, указывая глазами на распашные двери кухни. — Он… он требует майонез.

Я моргнула. Слово «майонез» в стенах моего ресторана «Эфир» было под запретом, как и слово «вкусненько».

— Что он требует?

Двери распахнулись с грохотом, достойным вокзального буфета. На кухню, цокая лакированными туфлями, влетел Аркадий Борисович — владелец заведения и человек, чьё понимание прекрасного ограничивалось золотыми унитазами. Его лицо лоснилось, а галстук съехал набок, напоминая удавку.

— Вишневская! — гаркнул он, игнорируя священную тишину моего храма. — Ты что мне на стол подала?

Он держал в руке тарелку с моим шедевром — «Туманом над Балтикой». Это была сложнейшая конструкция из морской пены, геля из водорослей и молекулярной икры.

— Аркадий Борисович, это сет номер четыре. Ассоциативная кухня, — холодно ответила я, выпрямляя спину. Мой китель был накрахмален так, что об него можно было порезаться. — Вы же сами утвердили концепцию «Еда как искусство».

— Искусство? — взвизгнул он, тыча пальцем в тарелку. — У меня там инвесторы из Тюмени! Серьёзные мужики! Они спрашивают: «Где еда, Аркаша? Почему нам принесли плевок медузы?»

По кухне пронёсся испуганный шепоток поваров. Я почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать холодная ярость.

— Это не плевок, — отчеканила я. — Это текстурированный экстракт морского гребешка.

— Текстурированный… — передразнил он, багровея. — Марина, мне плевать на текстуры! Им нужно пожрать! Понимаешь? По-жрать! Где мясо куском? Где картошка? И главное… — он шагнул ко мне, нарушая моё личное пространство, пахнущее лемонграссом и амбре из дорогого коньяка и лука. — Где в твоём оливье оливье⁈

Он подошёл к столу раздачи, где стояла тарелка с испорченной Антоном сферой.

— Вот это что? — Аркадий ткнул толстым пальцем в моё творение. — Горох? А где колбаса? Где, я тебя спрашиваю, майонез «Провансаль»?

— В «Эфире» нет майонеза, — процедила я сквозь зубы. — Мы используем эмульсию из перепелиных желтков и масла виноградной косточки.

— Да мне плевать на косточки! — заорал он и сделал то, что навсегда разделило мою жизнь на «до» и «после».

Он схватил ложку, зачерпнул из гастроёмкости для персонала обычную сметану, которую мы использовали для ожогов, а не для еды, и с размаху ляпнул её прямо в центр моей идеальной тарелки. Белая клякса растеклась, поглощая изысканную зелень.

— Вот! — торжествующе заявил он. — Перемешать, хлеба нарезать и можно людям в глаза смотреть! Чтобы через десять минут на столе был тазик нормального салата. Тазик, Вишневская! А не эти твои… сопли микроба.

Я посмотрела на обезображенное блюдо. Это было не просто оскорбление, а самый неприкрытый вандализм. Как если бы на «Джоконде» подрисовали усы маркером.

Я медленно сняла чёрную перчатку. Латекс с легким щелчком отделился от кожи.

— Антон, — спокойно сказала я, не глядя на владельца. — Выключи пароконвектомат.

— Зачем? — не понял Аркадий.

— Затем, что я не буду готовить «тазики», — я подняла взгляд на босса. — Моя кухня — это лаборатория вкуса, а не кормушка для скота.

— Ты чего, Вишневская? Берега попутала? — Аркадий прищурился. — Да ты знаешь, сколько я в тебя вложил? Ты без меня никто! Кухарка с амбициями!

— Я — шеф-повар, отмеченный гидом Мишлен, — поправила я его, расстегивая пуговицы кителя. — А вы, Аркадий Борисович, обычный мещанин с деньгами, который думает, что вкус можно купить.

— Да я тебя уволю! — брызнул он слюной. — С «волчьим билетом»! Ты в Москве даже шаурму крутить не устроишься!

— Не утруждайтесь, — я аккуратно сложила китель и положила его на стол, прямо рядом с испорченным оливье. — Я ухожу. Сами кормите своих тюменских гостей. Можете даже нарезать им колбасу кубиками. Прямо с упаковкой.

Я развернулась на каблуках, четкий поворот на 180 градусов и направилась к выходу.

— Стоять! — орал он мне в спину. — Вернись! Кому сказал! Неустойку впаяю! По судам затаскаю!

Двери захлопнулись, отрезая меня от криков, запаха еды и моей прошлой жизни.

Через два часа я сидела на полу в своей пустой квартире, окруженная коробками с кулинарными книгами. Телефон разрывался. Звонил Аркадий, семнадцать раз, звонил Антон, всего четыре раза, звонили какие-то поставщики трюфелей.

Я смотрела на экран, где высвечивалось очередное сообщение от бывшего босса:

«Марина, не дури. Они хотят десерт. Вернись, я прощу».

Простит он. Какая неслыханная щедрость.

Внутри меня всё дрожало. Я потратила пятнадцать лет жизни, чтобы довести своё мастерство до абсолюта. Я училась во Франции, стажировалась в Японии, спала по четыре часа в сутки, чтобы знать температуру сворачивания белка с точностью до десятой доли градуса. И всё ради того, чтобы какой-то «дуболом» требовал майонез?

Мне захотелось сбежать. Исчезнуть. Туда, где нет инвесторов, критиков и слова «рентабельность». Туда, где холодно и пусто.

Я схватила телефон и набрала номер, который хранила на случай апокалипсиса.

— Санаторий «Северные Зори», слушаю, — раздался в трубке неуверенный голос.

— Павел Павлович? Это Марина Вишневская.

На том конце провода что-то упало. Кажется, телефонная трубка. Потом послышалась возня и тяжелое дыхание.

— Ма-марина Владимировна? — голос директора санатория дрожал от смеси восторга и ужаса. — Какими судьбами? Вы же… Вы же звезда! Мы в журнале читали, что у вас очередь на полгода вперед!

— Я уволилась, Пал Палыч. Мне нужна нормальная, человеческая работа, и тишина. Много тишины. Ваше предложение насчет реорганизации кухни всё ещё в силе?

— В силе⁈ — взвизгнул он. — Да мы тут на сухпайках сидим! Повариха тетя Зина ушла в запой… то есть, в декрет… внучатый. Приезжайте! Мы вам лучшие условия! Номер люкс! Вид на озеро! Только…

Он замялся.

— Что «только»? — спросила я, уже открывая на ноутбуке сайт РЖД.

— У нас тут… специфика. Коллектив сложный. Завхоз вот, Михаил, он немного… своенравный. Медведь, одним словом.

— Мне всё равно, — отрезала я. — Если он не лезет в мои соусы, пусть хоть с бубном пляшет. Билет я купила. Завтра буду.

Я нажала «отбой» и захлопнула ноутбук.

Ленинградский вокзал встретил меня привычным хаосом, но я двигалась сквозь толпу как ледокол. Чемодан на колесиках, внутри только самое необходимое: набор японских ножей, портативный су-вид, три белых кителя и немного одежды, покорно катился следом.

Поезд «Москва — Петрозаводск» стоял на втором пути. Я вошла в купе СВ, заперла дверь и, наконец, выдохнула.

За окном поплыли серые платформы, грязный снег и унылые бетонные заборы промзон. Москва отпускала меня неохотно.

Я достала из сумочки блокнот. Молескин с кремовой бумагой. Открыла чистую страницу.

План реорганизации питания в санатории «Северные Зори»:

1. Полная инвентаризация.

2. Введение технологических карт.

3. Запрет на использование усилителей вкуса.

4. Обучение персонала, или увольнение.

Ручка замерла. Я вспомнила слова Пал Палыча про «Медведя». Какой-то местный завхоз. Наверняка, ворует продукты и пьёт спирт на складе. Ничего. Я справлялась с парижскими су-шефами, у которых эго было больше Эйфелевой башни. С провинциальным завхозом я разберусь за пять минут.

Поезд набирал ход. Мерный стук колёс успокаивал. Словно нож ритмично шинкует овощи.

Я закрыла глаза. Передо мной всё ещё стояло перекошенное лицо Аркадия и тарелка с поруганным оливье. Но теперь эта картинка удалялась, становясь маленькой и незначительной.

Впереди была Карелия. Холод, лес и идеальный порядок, который я там наведу. Я построю свою идеальную кухню, даже если мне придется делать это посреди тайги.

В конце концов, кулинария — это химия. А химия работает везде одинаково.

Утро застало меня врасплох. Проводница постучала в дверь за полчаса до прибытия, принеся чай в подстаканнике. Чай был ужасен, из дешёвого пакетика, залитый кипятком, который явно кипятили уже раз десять.

— Сахара не надо? — спросила она, зевая.

— Нет, спасибо, — я отодвинула стакан мизинцем.

За окном всё изменилось. Исчезла серость. Теперь там царил белый цвет. Огромные ели, укутанные снегом, проносились мимо, как стражи сказочного королевства. Снег был таким чистым, что резало глаза.

Поезд дернулся и остановился. Петрозаводск.

Я вышла на перрон. Мороз тут же ударил в лицо, моментально склеив ресницы. Воздух был другим, он не пах выхлопными газами, а пах хвоей и льдом.

Вокруг никого. Пустая станция, занесенная снегом по самые окна. Я огляделась. Где же обещанный трансфер?

В конце перрона, рыча мотором, стоял огромный, грязный внедорожник, похожий на танк, который решили перекрасить в гражданский цвет, но передумали на полпути. Рядом с ним, прислонившись к капоту, стоял мужчина.

Даже отсюда, с расстояния тридцати метров, я видела, что он огромный. Широкие плечи, расстегнутая куртка, в минус двадцать! Под которой виднелся грубый вязаный свитер. На голове — смешная шапка-ушанка, одно ухо которой торчало вверх, а другое уныло висело.

Он курил, выпуская клубы пара, смешивающиеся с дымом. Заметив меня, он неторопливо бросил окурок в урну и двинулся навстречу.

Шёл он так, словно этот перрон, этот снег и этот лес принадлежат ему лично. Тяжелая, уверенная походка человека, который не знает, что такое суета.

— Марина Владимировна? — голос у него был низкий, с хрипотцой.

— Да, — я поправила воротник своего кашемирового пальто, чувствуя себя неуютно под его насмешливым взглядом. Он смотрел на мои итальянские сапоги на шпильке так, словно я приехала в ластах.

— Михаил, — он протянул широкую ладонь, жесткую и теплую. — Завхоз. Пал Палыч прислал. Давайте ваш чемодан, пока вы тут в сугроб не вросли.

Он легко, одной рукой, подхватил мой тридцатикилограммовый чемодан с оборудованием, словно это была дамская сумочка.

— Там стекло, — предупредила я. — Осторожнее.

— У меня не падает, — бросил он через плечо, направляясь к машине. — А если падает, то уже не встает. Садитесь в машину, Снегурочка. Печка греет, но дверь надо хлопать сильнее. С характером техника.

Я посмотрела на удаляющуюся широкую спину. Что ж, Пал Палыч не врал. Медведь. Но, кажется, этот медведь умеет носить тяжести. Это уже полезно.

Я сделала глубокий вдох морозного воздуха. Игра началась. И я собиралась выиграть в ней, даже если противником будет этот таёжный великан.

— Иду, — крикнула я и, проваливаясь каблуками в снег, зашагала к машине.

«Ничего, — подумала я, садясь в прокуренный салон внедорожника. — Я и тебя научу отличать эстрагон от розмарина. Или уволю».