Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)

Глава 14

День начинался подозрительно идеально. За окном сияло редкое карельское солнце, а у меня в сотейнике плавился изомальт. Я создавала декор для вечернего десерта — прозрачные, хрупкие спирали, которые должны были имитировать застывшие водопады Кивача.

Тишина, концентрация, температура сто шестьдесят градусов. Дзен.

— Тсс… — прошептала я сахарной нити, вытягивая её пинцетом. — Не дрожи, замри и будь стеклом.

Справа, в «Тёплой зоне», Михаил занимался чем-то возмутительно громким. Кажется, он отбивал мясо. Или чинил табуретку. Звуки были идентичными.

— Михаил, — не оборачиваясь, произнесла я. — Можно по тише? Вибрация разрушает кристаллическую решетку сахара.

— Это не я, — отозвался он. Голос звучал настороженно. — Я вообще лук режу. Бесшумно, как ниндзя.

Я замерла. Если это не Михаил, то кто стучит?

Звук доносился из угла, где за огромной чугунной плитой прятался «Бегемот». Старый, ржавый, окрашенный в десять слоев масляной краски бойлер на двести литров, который обеспечивал кухню горячей водой и, кажется, связью с потусторонним миром.

Потом наступила тишина, какая бывает в фильмах ужасов перед тем, как монстр выпрыгнет из шкафа.

— Ложись! — рявкнул Михаил.

Я не успела спросить «Зачем?» и даже не успела подумать, что на полу грязно.

Раздался свист, похожий на взлёт истребителя прямо внутри помещения. А потом мир исчез.

Хлопок был таким, что у меня заложило уши. Кухню мгновенно, за долю секунды, заволокло густым, плотным, горячим паром. Видимость упала до нуля.

— Мой изомальт! — взвизгнула я, инстинктивно прикрывая сотейник собой.

Горячий влажный воздух ударил в лицо, моментально превратив мою идеальную укладку в мокрое воронье гнездо. Дышать стало нечем. Влажность сто процентов. Температура как в хаммаме, в который поддали пару прямо из преисподней.

Я закашлялась, махая руками перед лицом. Ничего не видно. Только белая пелена и этот жуткий, непрекращающийся свист вырывающегося под давлением пара.

— Марина! Где ты⁈ — голос Михаила звучал глухо, словно из бочки.

— Я здесь! У стола! — крикнула я, чувствуя, как паника ледяными щупальцами сжимает горло. — Я ничего не вижу! Мы взорвались⁈

Кто-то жёстко схватил меня за плечо и дёрнул в сторону, подальше от эпицентра свиста.

— Стой здесь! — прорычал Михаил мне в ухо. — К окну прижмись! И не дыши глубоко, обожжешь легкие!

— Что происходит⁈

— Кран сорвало! Прокладку выдавило к чертям! Сейчас перекрою!

Его тень метнулась вглубь белого облака, туда, где ревел и плевался кипятком «Бегемот».

Я вжалась спиной в холодное стекло окна. Пар клубился вокруг, оседая каплями на ресницах, на губах и на кителе. Было страшно. Этот свист давил на психику и лишал ориентации. Казалось, что кухня сейчас просто взлетит на воздух.

— Да чтоб тебя! — донеслось из тумана. — Заржавел, собака!

Звук металла о металл. Скрежет. Михаил боролся с вентилем.

— Ну давай! Пошёл! — рычал он.

Свист не утихал. Наоборот, он становился всё выше и пронзительнее.

— Миша! — крикнула я, сама не заметив, как снова перешла на имя. — Уходи оттуда! Ты сваришься!

— Сейчас! Ещё немного! — его голос был напряженным до предела. — Газовый ключ не цепляет!

Прозвучал глухой, тяжелый удар. Словно кувалдой по танку.

Свист дрогнул. Изменил тональность и начал стихать.

Резкая, звенящая тишина. Только капли воды стучали по полу, как в тропический ливень, да шипела вода, попавшая на раскаленную плиту.

Пар начал медленно оседать, поднимаясь к вытяжке, которая гудела из последних сил, пытаясь спасти нас от удушья.

Я отлепилась от окна, моргая.

— Михаил? — позвала я неуверенно. — Миша ты живой?

Из редеющего тумана появилась фигура.

Он шёл медленно, вытирая лицо какой-то тряпкой. И когда он подошёл ближе, воздух застрял у меня в горле. Но на этот раз не из-за пара.

Михаил был мокрым насквозь.

Вода капала с волос, с носа и подбородка. Его поварская куртка валялась где-то в углу, видимо, он скинул её, чтобы не мешала, или использовал как щит.

Он остался в одной майке. В той самой классической белой майке-«алкоголичке» в рубчик, которую я всегда считала верхом безвкусицы и атрибутом маргиналов.

Но сейчас… На его теле эта майка «заиграла» совсем по-другому.

Мокрая ткань прилипла к телу, став практически второй кожей. Она обрисовывала каждый мускул. Широкая грудь, мощные плечи, рельефный пресс, который вздымался от тяжелого дыхания.

«Ого, он так на дровах раскачался… Бедные дрова. Наверное, всё в округе переколол.» — промелькнула у меня в голове шальная мысль.

Я увидела, как напрягаются бицепсы, когда он выжимал тряпку. На правом плече, ближе к шее, белел старый, рваный шрам, видимо след того самого полярного прошлого.

Он выглядел… дико. Как Посейдон, вылезший из пучины, только вместо трезубца у него в руке был огромный, ржавый разводной ключ.

От него шёл пар.

Я стояла и смотрела. Мой мозг, мой аналитический центр, который обычно просчитывал калорийность и текстуры, просто отключился.

Я видела капельку воды, которая скатывалась по его шее, ныряла в ямку между ключицами и исчезала под мокрой тканью майки. И, к своему ужасу, я поймала себя на мысли, что завидую этой капельке.

— Ну вот, — хрипло сказал он, отбрасывая ключ на стол. — Починил. Методом ударной терапии.

Он поднял на меня глаза. Ресницы слиплись от влаги, делая взгляд каким-то особенно тёмным и глубоким.

— Ты как, Марин? Не ошпарилась?

Я моргнула, пытаясь собрать остатки самообладания.

— Я… — голос предательски дрогнул. — Мой изомальт. Он… он набрал влагу и помутнел.

Какая чушь. Какой, к чёрту, изомальт. Я смотрела на его сильные руки, с которых капала вода.

Михаил усмехнулся. Он провёл ладонью по мокрым волосам, зачесывая их назад. Этот жест был таким простым и мужским, что у меня пересохло в горле.

— Изомальт, — повторил он. — Главное, что ты не помутнела. А сахар новый сварим.

Он шагнул ко мне слишком близко. Нарушил все мыслимые границы, включая мою красную линию, которая сейчас, наверное, отклеилась от сырости.

Михаил протянул руку и коснулся моей щеки. Грубым, шершавым пальцем.

Я вздрогнула, но не отстранилась.

— У тебя тут… сажа, — тихо сказал он. — Или тушь потекла. Ты теперь панда.

Он аккуратно стёр пятно с моей скулы. Его палец был горячим.

Я почувствовала, как волна жара поднимается от живота к груди, заливая лицо краской. Это было не профессиональное раздражение, а скорее влечение. Чистое, нелогичное влечение к мужчине, который носит майку-алкоголичку, чинит трубы кулаком и пахнет ржавчиной. Но при этом не выглядит как чмошник.

Я смотрела в его серые глаза и понимала, что пропадаю.

Михаил, кажется, уловил моё настроение. Его рука задержалась на моем лице на долю секунды дольше, чем нужно. Взгляд скользнул по моим губам.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась.

— Живы⁈ — завопил Пал Палыч, влетая в облако остаточного тумана. — Я пар из кабинета увидел! Думал, пожар! Мы горим⁈

Михаил резко убрал руку. Я отшатнулась, словно меня ударило током, и ударилась бедром о стол.

— Не горим, Пал Палыч, — спокойно ответил Михаил, поворачиваясь к директору. Голос его был ровным, но я видела, как вздымается его грудь. — Плаваем. Бойлер решил устроить нам день Нептуна.

— Ох, мамочки… — директор бегал глазами с меня на Михаила. — Марина Владимировна, вы вся мокрая! Миша, ты… ты чего в неглиже⁈ Здесь же дама!

Михаил посмотрел на свою мокрую майку, потом на меня и ухмыльнулся. Той самой своей наглой, медвежьей ухмылкой.

— Дама, кажется, не возражает, — он подмигнул мне. — Производственная необходимость, Пал Палыч. Форма одежды номер один: подводная.

Я почувствовала, как моё лицо превращается в помидор.

— Я… мне нужно переодеться, — выпалила я, хватая свой испорченный сотейник, как щит. — И привести себя в порядок. И… вызовите сантехника, чёрт возьми! Настоящего! С ключом, а не с кулаками!

Я рванула к выходу, стараясь не поскользнуться на лужах.

— Марина! — окликнул он мне в спину.

Я замерла в дверях, не оборачиваясь. Сердце колотилось где-то в горле.

— Сахар не выбрасывай, — сказал он, и я слышала улыбку в его голосе. — Из него леденцы отличные выйдут. От кашля. Тебе сейчас полезно.

Я вылетела в коридор и прижалась спиной к прохладной стене.

Дышать. Глубоко дышать.

Это просто стресс. Реакция организма на опасность, ничего больше.

Я закрыла глаза, но перед внутренним взором всё ещё стояла эта картина: мокрая майка, прилипшая к широкой спине, капли воды на шраме и этот взгляд, от которого внутри всё плавится быстрее, чем изомальт.

— Дура, — прошептала я сама себе, сползая по стене. — Какая же ты дура, Вишневская. Ты влюбилась в водопроводчика.

Нет. Не влюбилась. Просто… оценила физическую форму. Как эксперт оценивает мраморную говядину.

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали.

Это будет самая сложная варка изомальта в моей жизни. Потому что теперь мне придётся учитывать не только продукты, но и собственные чувства, которые, к сожалению, не поддаются никакой вакуумной упаковке.

А из кухни доносился голос Михаила, который объяснял директору, что прокладку нужно вырезать из резины от «Камаза», потому что «родные» — это баловство для городских.

И почему-то этот голос, грубый и насмешливый, теперь казался мне самым успокаивающим звуком на свете.