Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)

Глава 6

Мой японский шеф-нож из молибден-ванадиевой стали, который я предусмотрительно привезла с собой, лёг на металлический стол с тихим, благородным звоном. Рядом выстроились пинцеты: изогнутый, прямой, длинный для гриля. Силиконовые лопатки легли веером, как хирургические инструменты перед сложной операцией.

Я оглядела этот островок цивилизации посреди океана советского общепита.

Стол раздачи из нержавейки я отмывала лично полтора часа. Использовала три вида химии и одну губку, которая пала смертью храбрых в борьбе с жиром эпохи дефолта. Теперь, по крайней мере, на этом квадратном метре можно было готовить, не опасаясь, что еда мутирует.

Дверь скрипнула. Я не обернулась, продолжая калибровать свои ювелирные весы. Я знала, кто это. Тяжёлые шаги, от которых слегка дребезжали стёкла в старых рамах, спутать было невозможно.

— Ого, — голос Михаила прозвучал насмешливо. — Выставка достижений капиталистического хозяйства? Билеты продаёте?

Я повернулась. Он стоял в проёме, держа в руках странную конструкцию. Это был пластиковый контейнер, обмотанный синей изолентой, из которого торчали провода и какая-то жужжащая коробка с цифровым табло.

— Это что? — я приподняла бровь. — Взрывное устройство? Вы решили взорвать кухню, чтобы не делать ремонт?

— Зря иронизируете, Марина Владимировна, — Михаил прошел внутрь и водрузил этого монстра на соседний стол. — Это ваш заказ. Су-вид. Карельская лимитированная серия. На первое время пойдёт. Пока не достанем нормальный.

Я подошла ближе, опасливо косясь на провода.

— Это термостат от инкубатора для цыплят, — пояснил он с гордостью инженера, запустившего ракету в космос. — Я прикрутил к нему помпу от аквариума директора. Рыбки потерпят, а вам циркуляция нужна. Проверяйте.

Я недоверчиво хмыкнула, достала свой лазерный термометр и направила луч в воду. Табло «адской машины» показывало 63,5°C. Мой термометр показал ровно 63,5°C.

Я посмотрела на Михаила. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его глазах читалось спокойное торжество. Он не оправдывался за внешний вид прибора. Он просто решил задачу.

— Впечатляет, — признала я, стараясь, чтобы голос звучал сдержанно. — Выглядит как декорация к фильму про постапокалипсис, но… работает.

— Ехать надо, а не шашечки крутить, — парировал он. — А мороженицу я поставил в углу. Ножи там теперь острее вашего языка. Пальцы не суйте.

— Спасибо за заботу, — я вернулась к своим пинцетам. — А теперь, Михаил, у меня к вам просьба. Уберите «это».

Я указала на огромную чугунную плиту, занимавшую добрую половину кухни. Она пышала жаром, как доменная печь. Чёрная, закопченная, с массивными конфорками, которые выглядели как люки в преисподнюю.

— Эта плита нарушает тепловой баланс помещения, — заявила я. — Из-за неё у меня шоколад не кристаллизуется, а эмульсии распадаются. Её нужно демонтировать. Поставим индукционные панели.

Михаил изменился в лице. Улыбка исчезла, брови сошлись на переносице. Он подошёл к плите и положил ладонь на её край

— Демонтировать? — переспросил он тихо, и от этого тона мне стало немного не по себе. — Марина, этой плите пятьдесят лет. Её отливали на уральском заводе, которого уже нет. Она разогревается час, но держит тепло вечность.

— Она держит грязь и занимает место! — я не отступала. — Это архаизм! Как можно контролировать температуру на глаз?

— Рукой, — он поднёс ладонь к центру конфорки. — Здесь двести пятьдесят градусов или двести двадцать, для стейка в самый раз. Сдвигаешь на десять сантиметров вправо — девяносто, годится для тушения. Ещё вправо — шестьдесят, для томления. Эта техника прекрасно справляется со своими задачами.

— Это груда чугуна, — отрезала я. — И она греет воздух. Здесь жарко, как в сауне.

— Так разденьтесь, — буркнул он, отворачиваясь к котлу.

Я поперхнулась воздухом.

— Что вы сказали⁈

— Китель снимите, говорю, — он невозмутимо помешивал что-то в огромной кастрюле. — Надели свою броню накрахмаленную и паритесь. Здесь кухня, а не операционная. Здесь огонь, дым и мясо.

Он резко повернулся ко мне, держа в руке огромный половник, с которого капал густой наваристый бульон.

— Послушайте, дорогой наш Шеф. Вы можете играть в свои пробирки в том углу. Но плиту не трогайте. Это сердце кухни. Убьёте её и кухня умрёт. Тесто не поднимется.

— Тесто поднимается благодаря дрожжам и температуре, а не мистике! — воскликнула я, чувствуя, как закипаю сама.

Мы стояли друг напротив друга. Между нами был только стол раздачи. Пространство на кухне вдруг показалось катастрофически маленьким. Я чувствовала исходящий от него жар, запах костра и мужского упрямства.

Он был слишком большим и занимал собой всё пространство, вытесняя мой стерильный порядок.

Я попыталась пройти к холодильнику за сливками, но он в тот же момент шагнул в ту же сторону за солью. Мы столкнулись плечами. Меня отбросило, как кеглю, он даже не пошатнулся.

— Да что же это такое! — взорвалась я. — Вы постоянно путаетесь под ногами! Невозможно работать! У нас столкновение логистических потоков!

— Это у вас потоки, — усмехнулся он, придерживая меня за локоть, чтобы я не упала. Его хватка была железной, но неожиданно аккуратной. — А у меня рабочий процесс. Вы носитесь со своим пинцетом, как муха по стеклу.

— Я выстраиваю композицию!

— А я варю борщ! И ему плевать на композицию, ему нужно пространство!

Я вырвала локоть. Это было невыносимо. Хаос против порядка. Мы не могли сосуществовать в одном пространстве, не убив друг друга.

— Хорошо, — я глубоко вздохнула, призывая на помощь всё свое хладнокровие. — Раз мы вынуждены работать вместе, нам нужно зонирование. Чтобы не мешаться друг другу.

Михаил посмотрел на меня с интересом.

— Предлагаете построить Берлинскую стену из ящиков с картошкой?

— Я предлагаю разделить территории. Раз и навсегда.

Я огляделась. Мой взгляд упал на моток красной изоленты, который Михаил забыл на столе рядом с «инкубатором».

Я схватила ленту.

— Вот, — я с силой прилепила конец ленты к краю стола раздачи, ровно посередине. — Держите.

Михаил удивлённо приподнял бровь, но палец прижал к ленте. Я резко, с визгом разматывая моток, провела ярко-красную линию через весь стол, до самого конца. Оторвала зубами, да, манеры к чёрту и приклеила.

Стол был разделён надвое. Красная черта сияла на стали, как шрам.

— Вот ваша граница, — я ткнула пальцем в правую часть кухни, где царила чугунная плита. — Ваша Тёплая зона. Царство огня, жира, холестерина и интуитивной кулинарии. Там вы можете жарить, парить, стучать тесаком и разговаривать с духами печи.

Затем я встала на свою половину, левую. Где стояли мой су-вид-инкубатор, весы и набор японских ножей.

— А это Холодная зона. Моя Лаборатория. Зона точности, чистоты, текстур и науки. Сюда вы не заходите. Ни ногой, ни рукой. Ни даже половником.

Михаил посмотрел на красную линию, потом на меня. В его глазах заплясали бесята. Он медленно, демонстративно провёл пальцем вдоль ленты со своей стороны, не пересекая границу ни на миллиметр.

— Значит, граница? — хмыкнул он. — Ладно. Принимается. Справа — жизнь, слева — скука.

— Справа — хаос, слева — искусство, — парировала я.

— Договорились, — он опёрся кулаками о стол, нависая над красной чертой. — Но учтите, Марина Владимировна. У нас есть общая территория. Холодильная камера. Там нейтральные воды.

— В нейтральных водах действуем по морскому праву, — отрезала я. — Кто первый зашёл, того и полка.

— И мойка, — добавил он. — Мойка одна. — График составим. Чётные часы — мои, нечётные — ваши.

Он рассмеялся. Глубоким смехом, от которого у меня почему-то мурашки побежали по спине.

— Вы страшная женщина, Вишневская. Вы даже воздух, наверное, по кубометрам поделили бы, если б могли.

— Если бы вы меньше дышали моим кислородом, было бы проще, — буркнула я, возвращаясь к весам.

— Ладно, — Михаил развернулся к своей плите. — Работаем. У меня винегрет, дальше по плану.

Он схватил огромный нож и начал крошить свёклу с пулемётной скоростью. Кусочки летели в миску, но ни один не пересек красную линию.

Я включила весы. Набрала пипеткой соевый лецитин.

Кухня зажила двойной жизнью. Справа грохотали крышки, шипело масло и нещадно несло жареным луком — запахом, который пробивает любой насморк и вызывает зверский аппетит. Слева тихо гудел «инкубатор», позвякивали пинцеты и пахло свежестью цитруса.

Два мира и две вселенные. Разделённые полоской дешёвой красной изоленты.

Я подняла глаза. Михаил стоял спиной ко мне, что-то напевая под нос. Кажется, Высоцкого. Его широкая спина заслоняла свет из окна.

Я посмотрела на красную линию. Она была идеально ровной. Я любила линии. Они давали чувство безопасности.

Но глядя на то, как ловко он подбрасывает овощи на сковороде, как уверенно двигаются его руки, я поймала себя на странной мысли. Границы нужны для того, чтобы их охранять. Но иногда… иногда так хочется узнать, что же там, на той стороне, где так тепло и вкусно пахнет дымом.

— Марина Владимировна! — окликнул он, не оборачиваясь. — А пену вашу молекулярную к котлете можно подать? А то Пал Палыч просил «красиво».

— Эспуму, — автоматически поправила я. — Можно. Если котлета не будет истекать жиром.

— Договоримся, — он обернулся и подмигнул. — Бартер. Я вам — кипяток из бойлера, вы мне пену для красоты. Пограничная торговля допускается.

Я невольно улыбнулась, пряча улыбку в воротник кителя.

Похоже, эта война будет долгой. И, возможно, не такой уж холодной, как мне казалось в начале.

Я взяла пинцет и положила микро-зелень на тарелку. Ровно в центре. Но теперь краем глаза я всё время следила за той стороной стола, где бушевал огонь и жил этот невыносимый «таёжный медведь».