Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)

Глава 16

Сегодня, утром, я узнала, что существует особая разновидность пытки, не запрещённая Женевской конвенцией, но от этого не менее жестокая. Это запах жареного теста, витающий в воздухе, когда ты сидишь на интервальном голодании и жуёшь льняной хлебец.

Вчерашний майонезный загул на дне рождения Люси оставил на моей совести и, кажется, на талии неизгладимый след. Поэтому сегодня я объявила день детокса.

В моей «Холодной зоне», на стерильной салфетке, лежал обед персонально для меня.

Эко-крекер из прессованных отрубей, семян чиа и сушёной ламинарии. Выглядел он как кусок асфальта, а на вкус, подозреваю, был ещё хуже.

А справа, за красной линией, творилось преступление против человечества. Миша пёк пирожки. Огромные, румяные, лоснящиеся от масла «лапти» с мясом горкой возвышались в эмалированном тазу. Тесто было дрожжевым и пушистым. Запах жареного лука, мясного сока и сдобы заполнил кухню.

— Вы специально? — спросила я, не отрываясь от экрана ноутбука, где сводила таблицу калорийности. — Это газовая атака. Я буду жаловаться директору, тут дышать тяжело, он концентрации масла в атмосфере.

— Жалуйтесь, — весело отозвался Михаил. Он стоял у плиты, ловко переворачивая очередной пирожок. Масло шипело, как рассерженная кошка. — Только директор тоже любит поесть. А ваши крекеры, Марина Владимировна, даже мыши есть отказались. Я утром видел, как одна понюхала и обиженно убежала.

— Это сбалансированное питание. Сложные углеводы.

— Это сложная судьба, — парировал он. — А у меня пирожки «Домашние». Съел один и можно сутки на льдине сидеть, моржей пугать. Будете?

— Нет! — я сказала это слишком резко. — У меня режим и дисциплина. И у меня, в конце концов, уважение к своему организму.

Михаил лишь хмыкнул, выложил партию на бумажное полотенце и вышел в кладовую за мукой.

Я осталась одна. Я, мой грустный крекер и гора искушения в тазу.

Желудок предательски сжался. Я попыталась сосредоточиться на работе. Но глаза сами собой косились вправо.

пирожки были такие золотистые и ароматные. В них было столько масла, что мой диетолог упал бы в обморок.

«Только посмотреть, — подумала я. — Органолептическая оценка внешнего вида».

Я подошла к столу раздачи. Взяла один пирожок в руки. Он был горячим, тяжёлым и мягким, как пуховая подушка. Тесто слегка проминалось под пальцами.

«Один укус. Просто проверить текстуру теста. Чисто профессиональный интерес. Вдруг он переложил дрожжей?»

Я оглянулась на дверь кладовой. Тишина. И поднесла пирожок ко рту. Запах ударил в нос, отключая кору головного мозга и пробуждая древние инстинкты. Я укусила и мир перестал существовать.

Хрустящая, тончайшая корочка лопнула, выпуская наружу горячий пар. А под ней… Боже, под ней было нежнейшее, воздушное тесто, пропитанное мясным соком. Начинка из рублёного мясо с луком и чёрным перцем была сочной, пряной и просто идеальной.

Это был не пирожок, а гастрономический оргазм, упакованный в тесто. Вкуснее, чем фуа-гра в Париже. Лучше, чем трюфели в Пьемонте. В голову мгновенно ворвались воспоминания из детства, о тепле, безусловной любви и… дома.

Я застонала, закрыв глаза. Мой «крекерный» обед был забыт и нещадно предан. Я сделала второй укус, больше и жадно. По подбородку потекла капелька жирного сока.

— Вкусно? — раздался голос прямо над ухом.

Я подпрыгнула на месте, чуть не подавившись.

Михаил стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, на лице выражение абсолютного, нескрываемого триумфа. Он видел всё. Мой жадный укус, как я закрыла глаза, и моё предательство высокой кухни.

— Я… — я попыталась спрятать надкушенный пирожок за спину, но это было также глупо, как прятать слона за шваброй. — Я просто попробовать. Контроль качества.

— И как качество? — он медленно подошёл ближе. В его глазах плясали те самые бесята, которые меня так раздражали и… манили. — Соответствует стандартам Мишлена? Или не дотягивает до уровня прессованного картона?

— Тесто… приемлемое, — пробормотала я, чувствуя, как горят щёки. — Немного жирновато, конечно. И начинка нарезана грубо. Но для сельской местности…

— Марина, — он перебил меня, улыбаясь так широко, что у него появились ямочки на щеках. — У тебя всё лицо в крошках. И сок на подбородке. Ты выглядишь как кот, который украл колбасу и пытается доказать, что он веган. К чему этот цирк?

Я схватила салфетку и начала яростно вытирать лицо.

— Это провокация! Вы оставили их на видном месте специально, чтобы саботировать мою диету!

— Я оставил их, чтобы ты поела, дурочка, — голос его вдруг стал мягким, бархатным. — Ты же ходишь бледная, как моль. Ветром качает. Смотреть больно.

Он подошёл совсем близко, нарушая границы. Снова.

Я замерла с салфеткой в руке. Он смотрел на меня не как на коллегу, не как на конкурента, а как… как на женщину.

— У тебя вот тут осталось, — тихо сказал он.

Миша протянул руку. Его большой палец коснулся уголка моих губ. Медленно, едва ощутимо провёл по коже, стирая невидимую крошку.

Время остановилось. Я забыла, как дышать и чувствовала запах его кожи. Я видела каждую чёрточку в его радужке.

Мне показалось, что он сейчас наклонится, ещё чуть-чуть. Его взгляд скользнул к моим губам. В нём было столько нежности, что у меня подкосились колени. Я сама невольно потянулась к нему, готовая к… к чему угодно. К поцелую? К капитуляции?

Но вдруг что-то изменилось.

В его глазах резко мелькнула тень. Словно он вспомнил что-то страшное. Словно обжёгся.

Михаил резко отдёрнул руку, как от огня. Его лицо мгновенно изменилось, стало непроницаемым как камень. Та самая маска «сурового завхоза» вернулась на место с громким щелчком.

— В общем… ешьте, Марина Владимировна, — сказал он сухо, отступая на шаг назад. Голос звучал хрипло и чуждо. — Еда она для того, чтобы жить. А не чтобы страдать.

Он развернулся и быстро, почти бегом, пошёл к выходу на задний двор.

— Миша? — позвала я растерянно.

— Пойду дров наколю. Холодает, — бросил он, не оборачиваясь. Дверь хлопнула, отрезая его от меня.

Я осталась стоять посреди кухни с недоеденным пирожком в руке. Губы всё ещё горели от его прикосновения. Но внутри стало холодно.

Что это было?

Я видела это выражение лица, похожее на страх и вспомнила слова Сергея, его друга-полярника: «У него там душа вымерзла». И ещё я вспомнила сплетни Люси, которые я, конечно же, не слушала, но которые всё равно оседали в ушах.

Она говорила, что у него была жена. Красавица, умница. Городская, вроде меня. И что она бросила его, когда он вернулся из той экспедиции с обмороженными руками. Сказала, что ей не нужен инвалид и неудачник. Она ушла, забрав всё, что у него было, имущество, веру в себя и способность доверять людям.

Он посмотрел на меня и увидел её?

Или он посмотрел на меня и испугался, что я очередная «городская штучка», которая поиграет в экзотику с брутальным завхозом, а потом уедет в свою Москву, оставив его с разбитым сердцем среди снегов?

— Дурак, — прошептала я, глядя на закрытую дверь. — Какой же ты дурак, Миша.

Я посмотрела на пирожок. Аппетит пропал. Но я всё равно доела его. Механически, просто чтобы не обижать его труд.

Он боялся обжечься и выстроил вокруг себя стену из сарказма, грубости и чёрного юмора, чтобы никто больше не подобрался близко.

Но он ошибся в одном. Я не та «городская», которая боится трудностей. Я шеф-повар, которая работает с огнём и ножами каждый день. Я знаю, что ожоги — это часть профессии. И я умею лечить их, ну и свои, и чужие.

Я вытерла руки салфеткой, выбросила свой эко-крекер в мусорное ведро, с мстительным удовольствием, и подошла к окну.

На улице, на заднем дворе, Михаил яростно колол дрова. Топор взлетал и падал с ужасающей силой. Щепки летели во все стороны. Он был без куртки, пар валил от него столбом.

Он вымещал на поленьях свою боль, страсть и свой страх снова поверить женщине.

Я прижалась лбом к холодному стеклу.

— Руби, Миша, руби, — тихо сказала я. — Только смотри, не отруби себе возможность быть счастливым. Потому что я, кажется, никуда уезжать не собираюсь. По крайней мере, пока не научусь печь такие же пирожки.

Или пока не заставлю тебя снова поверить в то, что не все женщины предательницы.

Вид Михаила, яростно раскалывающего поленья на заднем дворе, действовал на меня гипнотически. В этом было что-то первобытное: взлёт топора, хруст древесины, разлетающиеся щепки. Он выпускал пар, и я, стоя у окна, чувствовала эту вибрацию даже через тройной стеклопакет.

— Хватит, Вишневская, — одернула я себя вслух. — Ты не фанатка бодибилдинга, а шеф-повар. У тебя соус жу-лие остывает.

Я резко развернулась на каблуках, намереваясь вернуться к плите и забыть о странном «разряде тока», возникшем между нами над надкушенным пирожком.

И чуть не выронила сердце в пятки. Кухня была не пуста.

У стола раздачи, вальяжно опираясь бедром о мою стерильную столешницу, стоял Эдуард Вениаминович Клюев. Тот самый чиновник, от которого меня так героически «спасал» Михаил.

Как он вошёл? Бесшумно, как сквозняк. Или как плесень, которая появляется ниоткуда.

На его лице играла улыбка, от которой мне захотелось немедленно принять душ и вымыть руки с хлоркой.

— А вы обманули меня, Мариночка, — протянул он своим масляным басом. — Ай-яй-яй. Как нехорошо.

Я выпрямила спину. Инстинкт самосохранения требовал бежать, но профессиональная гордость приказала стоять насмерть. Я хозяйка этой кухни. А он всего лишь бактерия, нарушающая санитарный режим.

— Эдуард Вениаминович, — холодно произнесла я. — Посторонним на кухне находиться запрещено. Это зона повышенной опасности. Здесь ножи, кипяток и бактерицидные лампы.

— «Посудомойка», значит? — он хмыкнул, игнорируя моё замечание. Он сделал шаг ко мне. — Глухонемая? Ну-ну. А я ведь навёл справок. Интернет в лесу ловит плохо, но Яндекс всё помнит.

Он достал свой телефон и ткнул мне в лицо экраном. Там была моя фотография с обложки журнала «Гастроном». Я в белом кителе, с наградой в руках. Заголовок гласил: «Марина Вишневская: Стальная леди высокой кухни».

— Шеф-повар. Звезда Москвы. Ресторатор, — он смаковал каждое слово, словно жевал жирный кусок мяса. — А здесь прячетесь под видом Золушки. Какая интрига! Я люблю интриги.

— Я не прячусь, — отрезала я, отступая на шаг назад, чтобы сохранить дистанцию. — Я работаю. И моя должность не меняет того факта, что вам здесь не место. Покиньте помещение.

Клюев рассмеялся. Смех у него был неприятный, булькающий.

— Ох, какая строгая! — он подошёл ещё ближе, вторгаясь в моё личное пространство. — Мне нравится. Люблю женщин с перчинкой. Сладкое вредно, а вот острое… разгоняет кровь.

Его взгляд скользнул по моей фигуре, задержался на талии, потом опустился ниже. Я почувствовала себя экспонатом на витрине мясной лавки. Он оценивал не мой талант, а «свежесть вырезки».

— Вы меня с кем-то путаете, — процедила я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я не блюдо в меню, Эдуард Вениаминович. Я технолог, который это меню составляет. И поверьте, если я захочу, я могу сделать ваше пребывание здесь… крайне некомфортным для пищеварения.

— Угрожаете? — он ухмыльнулся и, протянув руку, попытался ухватить меня за локоть. — Да бросьте, Мариночка. Мы же взрослые люди. Скучно тут, в глуши. Медведи, ёлки… А тут такая женщина пропадает. Может, обсудим перспективы развития регионального туризма? У меня в номере отличное шампанское и джакузи.

Меня захлестнула волна омерзения. Это было так пошло и… грязно. Он видел во мне не профессионала столичного разлива, а просто «девочку», которую можно купить за статус и пузырьки в ванной.

Я резко отбила его руку.

— Руки, — тихо, но с угрозой сказала я. — Держите при себе.

Клюев на секунду опешил, но тут же расплылся в ещё более гадкой улыбке.

— Дикая кошка! Обожаю. Ладно, Мариночка, не буду торопить события. Я здесь ещё на три дня или больше. Успеем… договориться. Подумайте. Я человек щедрый. Могу и ресторанчик в центре Петрозаводска подарить. Или проблем устроить. Выбирайте.

Он подмигнул мне, развернулся и, насвистывая, вышел из кухни, оставив после себя шлейф липкого страха и отвращения.

Меня затрясло от ярости пополам с чувством унижения. Я стояла посреди кухни, среди хромированных поверхностей и умных машин, и чувствовала себя грязной. Словно меня окунули в чан с помоями.

— Мерзавец, — выдохнула я. — Какой же мерзавец.

Дверь с черного хода скрипнула.

Я вздрогнула, резко обернувшись, готовая метнуть в вошедшего сотейник. Это был Михаил.

Он вошёл вместе с облаком морозного пара. В руках охапка дров, щёки красные от холода, волосы растрёпаны. Он бросил дрова у печки и, отряхивая руки, повернулся ко мне.

— Ну что, Шеф, десерт готов? Я там столько дров наколол, что можно баню топить неделю…

Он осёкся. Улыбка сползла с его лица.

Миша мгновенно просканировал меня взглядом. Он увидел мои сжатые кулаки, бледное лицо и, наверное, тот безумный блеск в глазах, который появляется у человека, готового начать крушить мебель.

— Что случилось? — его голос изменился. Исчезли нотки сарказма и привычная насмешка. Остался только низкий, тревожный тембр.

Я попыталась улыбнуться, сказать что-то вроде «всё нормально, просто перец в глаз попал», но вместо этого мои губы задрожали.

— Клюев, — выдавила я.

Михаил замер. Его плечи напряглись, превращаясь в каменную гряду.

— Он был здесь? — тихо спросил он.

— Да. Он… он всё узнал. Про то, кто я.

Я начала жестикулировать. Руки жили своей жизнью, описывая в воздухе круги отчаяния.

— Он пришёл сюда… встал вот тут! Наглый, жирный, самодовольный придурок! Сказал, что я его обманула! Предлагал… предлагал джакузи! Ресторан в Петрозаводске! Он думает, что меня можно купить, как… как мешок картошки! Он трогал меня!

Я почти кричала. Слова вылетали из меня пулеметной очередью.

— Он сказал, что я «с перчинкой»! Что он любит диких! Миша, мне хочется отмыться! Мне хочется кожу с себя снять! Как он смеет⁈ Я шеф-повар! Я Марина Вишневская! Я…

Мой голос сорвался на визг. Истерика, которую я так старательно давила, прорвала плотину.

Михаил в два шага преодолел расстояние между нами.

Он не стал ничего говорить, а просто поймал мои метущиеся руки. Перехватил мои запястья своими большими, шершавыми ладонями.

— Тише, — сказал он. Не громко, но так весомо, что я замолчала на полуслове. — Марина дыши.

Его руки были тёплыми и твёрдыми. Они держали меня крепко, но не больно. Словно якорь, который не давал мне улететь в шторм моих эмоций.

Я смотрела на его руки, сжимающие мои тонкие запястья. На его шрамы. На мозоли от топора. И вдруг меня накрыло осознанием.

Я не хотела быть сильной. Я устала быть «Стальной леди», устала отбиваться от поставщиков, от налоговой, от идиотов-инвесторов и от похотливых чиновников.

Прямо сейчас, в эту секунду, я хотела быть слабой и спрятаться. Единственным местом на земле, где можно было спрятаться, казалась эта широкая грудь в теплом свитере.

Я подняла глаза на Михаила. В его взгляде бушевал шторм. Но этот шторм был направлен не на меня. Его серые глаза потемнели, став почти чёрными. Челюсти сжались так, что ходили желваки.

— Он тебя трогал? — спросил Михаил очень тихо.

— За локоть, — прошептала я. — Пытался схватить. Я отбилась. Но он… он угрожал. Сказал, что у меня есть три дня.

Михаил медленно выдохнул через нос. Он разжал пальцы на моих запястьях, но не отпустил меня. Вместо этого он аккуратно, почти невесомо, провёл большими пальцами по внутренней стороне моих рук, там, где бьётся пульс.

Этот жест был таким успокаивающим, что у меня перехватило дыхание.

— Никаких трёх дней у него не будет, — сказал он. Голос звучал как скрежет металла. — И джакузи у него не будет. У него будут очень большие проблемы.

— Миша, не надо, — испугалась я. — Он замминистра! Он закроет санаторий! Пал Палыча уволят! Ты… тебя посадят! Не лезь в драку!

Я видела, что он в бешенстве. То самое холодное, «полярное» бешенство, о котором говорил его друг Сергей. Михаил недобро вдруг усмехнулся. Это был оскал хищника, почуявшего кровь.

— Кто сказал про драку? — он отпустил мои руки и поправил воротник моей поварской куртки, словно приводя солдата в порядок. — Мы, Марина Владимировна, люди цивилизованные и действуем тоньше.

— Что ты задумал? — я с подозрением посмотрела на него.

— Я? Ничего, — он невинно пожал плечами, но в глазах плясал дьявольский огонёк. — Просто вспомнил, что у нас бойлер барахлит. И канализация в люксе старая. Всякое может случиться. Техногенные катастрофы они такие непредсказуемые.

— Михаил…

— Иди к себе, Марина, — перебил он меня мягко, но настойчиво. — Закройся в номере. Прими ванну. Выпей своего кислого вина. И ничего не бойся. Пока я здесь, к тебе в номер даже муха без визы не залетит. А Клюев… Клюев сегодня узнает, что такое настоящий карельский сервис.

Он легонько подтолкнул меня к выходу.

Я пошла, чувствуя спиной его тяжёлый взгляд. У самой двери я обернулась. Михаил стоял у своего верстака и задумчиво вертел в руках огромный разводной ключ. Вид у него был такой, словно он планировал не починку труб, а маленькую победоносную войну.

— Спасибо, — одними губами произнесла я.

Он кивнул. Коротко, по-мужски.

Я вышла в коридор, прижимая ладони к пылающим щекам. Страх ушёл. На его место пришло странное, пьянящее чувство.

Мой «медведь» вышел на охоту. И горе тому, кто встал у него на пути.

Но где-то на краю сознания царапнула тревожная мысль: Клюев мстительный. Если Михаил перегнёт палку… что тогда?

Из кухни донёсся звук падающего ящика с инструментами и весёлый, злой свист Михаила.

— Ох, Миша, — прошептала я. — Только не убей его. Хотя бы до

ужина.