Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)

Глава 20

Свеча догорала, превращаясь в бесформенную лужицу воска. Тени на кухне стали длиннее, словно пытаясь спрятать нас от всего мира. Вино в бутылке закончилось, но опьянение было не от него.

— Знаешь, Лебедев, — я крутила ножку бокала, глядя на танец пламени. — Я ведь думала, что ты просто неотёсанный мужлан. Такой, знаешь, персонаж из сказки про Машу и медведей, только без Маши.

Михаил усмехнулся. В полумраке его глаза блеснули.

— А я и есть медведь. Просто… иногда выхожу к людям. Когда есть хочется.

— Нет, — я покачала головой. Язык стал непослушным, но мысли, наоборот, обрели пугающую ясность. — Медведи не читают Джулию Чайлд. И не готовят карбонару без сливок. Ты притворяешься и носишь эту грубость, как я ношу свой китель. Чтобы никто не подошел близко.

Он молчал, глядя на меня в упор. Этот взгляд пробирал до костей сильнее, чем карельский мороз.

«Не смотри так, — подумала я, чувствуя, как сердце бешенно колотится. — Не надо. Ты же боишься снова поверить в нормальную жизнь, а я боюсь привыкнуть. Мы разные. И мы не сочетаемся».

— А зачем тебе китель, Марин? — тихо спросил он. — Вот скажи мне, Марина Владимировна. Ты красивая женщина, умная, талантливая. Готовишь так, что душу продать можно. Почему ты одна? Почему носишься со своей карьерой, как с писаной торбой, и строишь из себя железную леди? От кого ты прячешься за своими пинцетами и сифонами?

Я вздохнула, понимая, не смогу правду удержать в себе.

— Потому что я больше не хочу ни от кого зависеть, Миш. Никогда.

Я хотела отшутиться. Сказать что-то едкое про санитарные нормы или про то, что шеф-повар — это призвание. Но слова застряли в горле. В этой тишине, при свечах, врать казалось преступлением.

— Я спряталась от хаоса, — выдохнула я. — От того, что в жизни нельзя проконтролировать температуру и время приготовления.

Я сделала глоток из пустого бокала, поняла это и поставила его на стол со звонким стуком.

— Я рано вышла замуж, думала, что по большой любви.

— И что? Размазнёй оказался? — нахмурился Михаил.

— Хуже. Он был маменькиным сынком. Бесхребетным придатком своей властной матери. Мы жили в их квартире. Свекровь контролировала всё, как я мою посуду, как трачу деньги, во сколько прихожу. А он молчал. «Мама лучше знает, Мариночка».

Я горько усмехнулась.

— Я пять лет пыталась быть идеальной женой. Училась готовить, чтобы угодить им. А потом, когда я захотела пойти на курсы шеф-поваров, свекровь устроила скандал. Сказала, что моё место дома, детей рожать, а не по ресторанам шастать. И он встал на её сторону. Сказал: «Марина, зачем тебе это? — А потом он ушел. К женщине, которая, по его словам, 'не давила и не хотела прыгать выше головы». Которая просто смотрела ему в рот. Я тогда поняла, что чувства — это ненадежно. Сегодня люблю, завтра не хочу. Валера решил выбрать «блюдо» попроще, как каша, — я хмыкнула, поняв, что сейчас эти воспоминания больше походи на анекдот, а не на мою жизнь. — Поэтому я выбрала кухню. С ней всё было понятно. Если ты всё сделала правильно и соблюла технологию суфле поднимется. Соус загустеет. Результат гарантирован. Я построила себе крепость из нержавейки, Лебедев. И мне там было спокойно. Пока не появился ты со своим ржавым бойлером и глазами, которые видят меня насквозь.

Я замолчала, чувствуя, как горят щеки. Кажется, я сказала слишком много. Снежная Королева не должна жаловаться на судьбу завхозу.

Михаил не смеялся. Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. И от этого прикосновения меня не отдернуло, наоборот, захотелось прижаться щекой к этой ладони.

— Валера твой дурак, — веско сказал Михаил. — Манная каша — это, конечно, полезно, но быстро надоедает. А ты… ты как сложное блюдо. С перцем. Такое не каждый переварит, но если распробуешь, другое уже есть не захочешь.

— Спасибо за гастрономический комплимент, — фыркнула я, но руку не убрала. — Теперь твоя очередь. Это нечестно, ты вытащил из меня душу, а сам сидишь, как партизан. Почему сначала Антарктида, а почему завхоз? Почему ты, умный, начитанный мужик, сидишь в глуши и занимаешься всякой фигнёй, когда мог бы… не знаю, управлять чем-то большим?

Лицо Михаила помрачнело. Тени под его глазами стали глубже. Он убрал руку и откинулся на спинку стула, уходя в темноту.

— А что я? — он попытался уйти от ответа, привычно усмехнувшись. — Я человек простой. Родился, учился, женился, развёлся. Скукотища.

— Не ври мне, Лебедев. Сергей сказал, ты был учёным. Гляциологом. Подавал надежды. Что случилось?

Он помолчал, словно подбирая слова, которые не произносил очень давно.

— Я был начальником смены на станции. Молодой, амбициозный учёный. Писал докторскую. Думал, я всё могу. Что техника подчиняется мне, как тебе твои продукты. Я любил лёд, больше всего на свете. Мне казалось, в нём застыла. вечность и мечтал открыть новые формы жизни в подлёдных озёрах Антарктиды. А ещё у меня была жена. Лена. Красивая… как ты. Я думал, она меня понимает и ждёт.

Голос Михаила стал глухим, скрипучим, как снег под ногами в сильный мороз.

— У нас был парень, Витька. Метеоролог. Веселый такой, на гитаре играл… Под конец смены я хотел собрать побольше данных. Началась страшная буря. А датчики на дальней мачте барахлили. Я должен был запретить выход. Надо было переждать. Но мне хотелось показать центру, что мы работаем эффективно. Я отправил Витю. Сказал: «Там делов на пять минут, Витёк, сбегай».

Михаил сделал паузу, а потом продолжил. Я слушала не перебивая.

— Он не вернулся. Трос оборвался или карабин подвел. Мы искали его двое суток. В «молоке», когда вытянутой руки не видно. Нашли в ста метрах от жилого блока. Замерз на смерть.

Михаил на мгновение провалился в воспоминания, и снова продолжил.

— Во время поисков пострадала команда. Один из парней запутался в снаряжении, я не мог распутать веревки и добраться до карабина, чтобы его отцепить. Мне пришлось снять перчатки, на две минуты. Всего на две минуты, Марин. Чтобы распутать чёртов карабин. При минус шестидесяти и ветре. Я спас парня, но мои руки… — он посмотрел на свои шрамы. — Начался некроз. Меня эвакуировали. Врачи в Питере сказали, повезло, что вообще пальцы остались. Но о точной работе, о микроскопах и приборах пришлось забыть. Моторика восстановилась, но чувствительность и сила уже не те, для науки.

— А жена? — прошептала я, уже догадываясь об ответе.

Михаил криво усмехнулся.

— А жена пришла в больницу. Посмотрела на мои забинтованные культи. Послушала врачей о том, что я теперь инвалид и карьера кончена. И сказала: «Миша, я не на это подписывалась. Я хотела быть женой академика, а не сиделка для калеки» и ушла. Просто ушла. К моему научному руководителю, кстати.

— Господи… — выдохнула я, сжимая его плечо. — Миша, какая же она…

— Обычная, — перебил он жестко. — Она просто хотела стабильности. Как и ты. Вот только её стабильность зависела от моего успеха, а я сломался.

Он снова посмотрел на меня. В его глазах не было слёз, только старая, застывшая боль, покрытая коркой льда.

Я зажала рот рукой, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

— Это был несчастный случай, Миш…

— Это было мое решение, — жестко оборвал он. — И моя ответственность. Я остался на материке и понял, что больше не могу командовать людьми. Не могу отвечать за их жизни. Не хочу решать ничего сложнее, чем починить кран. Если труба лопнет, то будет вода на полу. Никто не умрет. Поэтому я здесь. Завхоз и технарь, в одном лице. Человек-функция. В своей берлогу, где всё под контролем.

— А почему Петрозаводск или тут есть научный центр? — мне почему-то казалось, что его место раньше было в очень шумных кругах.

— Карелия родина моих бабушки с дедушкой, сам я вырос в Питере, там же и учился, — Миша усмехнулся. — Когда всё это со мной случилось, бабушка придумала способ, как заманить меня сюда и практически спасла из глубокой депрессии, — Михаил широко улыбнулся. — Она ведь у меня тоже бывший полярник.

— Судя по тому, какой ты крепкий, бывших полярников не бывает, — я старалась поддержать его тон. Миша немного повеселел, но не на долго.

— Наверное, ты права.

Тишина на кухне стала звенящей. Две истории, две боли и два одиночества встретились над огарком свечи в типовой многоэтажке.

— Ты сбежал, — тихо сказала я. — Как и я. Мы оба дезертиры, Лебедев. Я спряталась в кастрюлях, ты в трубах.

— Похоже на то, — он поднял на меня глаза. В них больше не было льда, только усталость и бесконечная тоска.

— А где сейчас бабушка? — о Боги, это женское любопытство меня когда-нибудь погубит.

— Бабушки нет уже семь лет, она оставила мне эту квартиру, — Миша криво усмехнулся. — Единственное, что у меня отобрать не смогли.

Кто, что и как отбирал, спрашивать я уже не рисковала. Я не хотела ворошить его прошлое, от последствий которого он с таким трудом избавлялся много лет.

— Я думала, ты просто грубиян, — прошептала я, чувствуя, как сердце сжимается от нежности к этому огромному, сломанному человеку.

Михаил вдруг подался вперед, снова входя в круг света. Его лицо оказалось совсем близко. Я видела каждую морщинку и каждый шрамик на его коже.

— Я и есть грубиян, — его голос стал хриплым и низким. — Просто иногда… с хорошими настройками.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы коснулись моей щеки, и меня словно током ударило.

— Миша… — выдохнула я, и это прозвучало не как предупреждение, а как просьба.

Он замер на секунду, словно давая мне шанс отступить, снова надеть маску «Снежной Королевы». Но я не двинулась и смотрела на его губы и понимала, что никакой мишленовский десерт не сравнится с тем, что я хочу сейчас попробовать.

Я прекрасно понимала, что между нами происходит. Эта искра пронеслась ещё с первого дня нашей встречи, но мы пряталась за стеной иронии и сарказма, которую каждый старательно выстроил за годы своей жизни.

Михаил наклонился и поцеловал меня.

Я ожидала напора, страсти. Но поцелуй был удивительно нежным и осторожным. Словно он боялся разбить меня, как хрустальную статуэтку. Его губы были теплыми и мягкими, с слегка сладковатым привкусом вина.

Мой внутренний контролер, который годами диктовал мне, что делать, уволился без выходного пособия. Я закрыла глаза и подалась навстречу, отвечая на поцелуй. Мои руки сами собой легли ему на плечи, потом пальцы скользнули по щекам.

Мы были абсолютно разными, словно лёд и пламя. В этом поцелуе было отчаянное желание тепла, которое гнало нас друг к другу через снежную бурю.

Свеча дернулась и погасла, оставив нас в полной темноте.

Проснувшись, я открыла глаза. Комната была залита бледным зимним солнечным светом. Я лежала в широкой кровати, укрытая пушистым одеялом. На мне была футболка Михаила, огромная и серая, в которой я тонула, как в палатке.

События вчерашнего вечера всплыли в памяти яркими вспышками. Свечи. Исповедь. Поцелуй. Темнота…

Я сладко потянулась. Впервые за много лет я выспалась. Подъём был не по будильнику, не с мыслями о меню на завтра, я просто выспалась.

Такая маленькая, но не доступная слабость для взрослого человека, как здоровый крепкий сон, мне была не доступна. Ведь профессионал не мог себе позволить спать по восемь часов в день.

Я встала и босиком пошлепала на кухню, кутаясь в футболку.

Миша спал в гостиной, на том самом синем диване. Он не стал пользоваться ситуацией, а уступил мне кровать. Рыцарь в свитере с оленями. Одна нога свисала с дивана, рука закинута за голову. Во сне он казался моложе и милее. Я залюбовалась его мягкими чертами лица спящего мужчины. Надо запомнить его таким, пока снова не проснулся «медведь».

На кухонном столе, рядом с бокалами, лежал его телефон. Экран мигал, уведомляя о пропущенных сообщениях не давали гаснуть экрану.

Я подошла ближе, ведомая профессиональным любопытством и легкой тревогой. Экран телефона снова загорелся. Сообщение от Пал Палыч. Время: 08:15. Количество непрочитанных: 15.

Я наклонилась, чтобы прочитать текст, всплывший на экране блокировки. И утреннее блаженство разлетелось вдребезги, как дешевая тарелка.

Пал Палыч: «SOS!!! Миша, Марина, не возвращайтесь!!! Клюев вызвал СЭС и пожарных!!! Он сказал, что найдет крыс, даже если придется привезти их с собой!!! Он закрывает кухню!!! Марину хотят лишить звезды Мишлен и звания шеф-повара!!!»

Я застыла. Холодный пол вдруг стал ледяным. Солнце за окном потускнело. Клюев объявил нам войну на уничтожение. И он ударил туда, где было больнее всего, по моей профессиональной репутации.

Я посмотрела на спящего Михаила. Он мирно посапывал, не зная, что наш маленький романтический побег только что превратился в криминальную драму.

— Подъем, Медведь, — прошептала я, чувствуя, как внутри снова просыпается стальная леди. — Берлога отменяется. Нас идут убивать.