Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)

Глава 23

Я ждала лекцию, что он скажет что-то вроде: «Ну я же говорил, Марина Владимировна, что без нюха на кухне делать нечего». Или ещё хуже, начнёт жалеть меня тем самым противным, липким голосом, которым врачи сообщают диагноз неизлечимым больным.

Но Михаил молчал.

Он подошёл ко мне, сидящей на полу в луже собственных слёз и разбитых амбиций, и просто протянул руки. Не чтобы помочь встать, а чтобы поднять.

— Вставай, горе моё, — тихо сказал он.

Я попыталась дёрнуться, отстраниться, сохранить хоть каплю суверенитета, но куда там. Он подхватил меня под мышки, легко, как мешок с мукой, и поставил на ноги. Ноги меня не держали, я качнулась, и он тут же прижал меня к себе. Твёрдо и без лишних сантиментов.

Я уткнулась носом в его колючий свитер. Я не чувствовала его запаха ни хвои, ни костра, ни того особого тепла, которое исходило от него. И от этого мне стало ещё хуже.

— Я ничего не чувствую, Миш, — всхлипнула я ему в грудь, окончательно размазывая тушь по его одежде. — Вообще ничего. Я ноль. Клюев прав. Я сегодня чуть не отравила человека солью, потому что не могла понять вкус. Я профнепригодна. Моя карьера закончена.

Михаил не стал меня утешать стандартными фразами «всё будет хорошо». Он сделал то, чего я совсем не ожидала. Он взял моё лицо в свои большие ладони, заставив посмотреть ему в глаза, и коротко, почти по-отечески поцеловал в лоб.

— Ты не ноль, Марин. Ты просто переработалась и заболела. Такое бывает даже с лучшей техникой. А люди, они ещё более хрупкие.

— И что мне делать? — прошептала я. — Списаться в утиль?

— Перезагрузиться, — отрезал он. — Пошли.

— Куда? На кухню? Я туда не вернусь! Там Вася смотрит на меня как на умалишённую!

— К чёрту кухню. И Васю тоже. Идём.

Он взял меня за руку и потянул за собой. Мы вышли из кладовки, но не в главный зал, где звенела посуда и, возможно, всё ещё бушевал Клюев, а в боковой коридор, ведущий к запасному выходу.

Михаил накинул на меня свой пуховик, который висел у двери на гвоздике и вытолкнул на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, но я его не ощутила, как запах свежести. Я почувствовала только холод, который щипал мокрые щёки.

Мы обошли здание санатория и оказались на заднем дворе, где стояли деревянные беседки для барбекю. Летом здесь, наверное, жарили шашлыки счастливые отпускники, а сейчас всё было завалено снегом по самые перила.

Михаил подвёл меня к одной из беседок, расчистил лавкой рукавом и усадил. Затем достал из стоящей рядом подсобки плед и укутал меня по самый нос, превратив в кокон.

— Сиди и не дёргайся. Смотри на огонь.

Он подошёл к мангалу. Ловко, привычными движениями накидал щепок, чиркнул спичкой. Огонь занялся мгновенно, жадно облизывая сухие дрова.

Я сидела, дрожа от озноба и нервного перенапряжения, и смотрела на его спину. Широкую и спокойную. Он двигался размеренно, без суеты молекулярной кухни. Он не использовал пинцет, чтобы поправить угли. Он ворошил их какой-то кривой корягой, и это завораживало.

Через десять минут над огнём уже висел закопчённый котелок. Михаил достал из пакета, который прихватил с собой, обрезки рыбы. То, что я обычно выбрасываю или пускаю на бульон для соусов, процеживая потом через десять слоёв марли.

Он бросил всё это в кипящую воду. Добавил целую луковицу, даже не почистив её до конца.

«Шелуха цвет даёт», — пояснил он, заметив мой округлившийся глаза, крупно нарезанную морковь и перец горошком.

— Это что? — спросила я сиплым голосом. — Зелье для изгнания бесов?

— Уха, — коротко ответил он, помешивая варево. — Настоящая. Не твой этот… биск из панцирей ракообразных. А традиционная уха. Лекарство для души.

— Я не почувствую вкуса, Миша. Ты зря переводишь продукты.

Он обернулся и посмотрел на меня сквозь дым костра.

— Ты, Марин, привыкла думать носом и головой. У тебя там формулы, граммы, текстуры. А надо нутром потянуться. Еда — это не химия. Это тепло.

Он снял котелок с огня. Достал половник и налил варево в глубокую тарелку. Протянул её мне.

— Пей.

Я взяла горячую посуду. Пар поднимался от кружки, но для меня он был невидимкой. Я с опаской посмотрела на мутную жидкость, в которой плавал кусок моркови размером с палец. На моей кухне за такую нарезку я бы уволила. Поднесла тарелку к губам и сделала глоток.

Жидкость обожгла небо, прокатилась по горлу и упала в желудок тяжёлым, горячим шаром.

Вкуса не было. Вернее, он был каким-то далёким, смазанным, как эхо в пустом зале. Но я почувствовала другое.

Я почувствовала, как живое тепло начинает расходиться по венам. Оно пахло дымом, я знала это, хоть и не чувствовала, оно несло в себе силу этого леса и этих рук, которые развели огонь.

Я сделала ещё глоток. И ещё. Озноб начал отступать, а дрожь утихла. Я смотрела на Михаила поверх края тарелки. Он стоял, опершись плечом о столб беседки, и смотрел на меня. В его глазах плясали отблески костра. Он был спокоен, как всегда.

Внезапно в моей голове всплыла картинка из прошлой жизни. Мой бывший муж, Валера. Как он брезгливо морщился, если на пикнике на него попадала искра от костра. Как он требовал влажные салфетки каждые пять минут. Как он боялся испачкать руки о шампур. Пять лет я делила ложе с человеком, который был стерилен, как операционная, и холоден ко всему живому. Только его мама вызывала у него бурю положительных эмоций. Я думала, это и есть порядок идеальной жизни.

А этот «медведь»… За три недели знакомства и за одну тарелку супа он отогрел меня больше, чем Валера за пять лет брака. Он не боялся грязи, он не боялся холода, и он уж точно не боялся моих истерик. Он просто брал и чинил. Трубы. Машины и меня.

— Ну как? — спросил он, когда я допила бульон до дна.

— Горячо, — честно ответила я. — И… сытно. Спасибо.

Я отставила тарелку и поплотнее закуталась в плед. Сил сидеть ровно не было. Миша селл со мной рядом. Я сползла чуть ниже и, повинуясь какому-то инстинктивному порыву, положила голову ему на колени.

Михаил не отстранился. Его рука легла мне на макушку. Он начал медленно, успокаивающе гладить меня по волосам, перебирая спутавшиеся пряди.

Мы сидели молча. Трещал костёр, где-то каркала ворона, а мне впервые за последние сутки было не страшно. Мой идеальный мир рухнул, разбился вдребезги, как тарелка с телятиной, но на его обломках я нашла что-то настоящее.

— Миш, — прошептала я, глядя на угли. — Я не справлюсь с банкетом.

— Справишься.

— Нет. Ты не понимаешь. Там будет человек двадцать. Важные шишки. Меню сложное. Я не могу пробовать. Я не могу контролировать соль, кислоту, специи. Я налажаю. Клюев меня уничтожит.

Рука Михаила замерла на секунду, а потом снова продолжила своё движение.

— Ты не будешь одна, Марин.

— В смысле? Вася хороший парень, но он теряется, когда на него орут. А Люся… Люся может только носить тарелки и сплетничать.

— Я не про Васю.

Я подняла голову и посмотрела на него.

— Ты? — я нервно хихикнула. — Лебедев, ты, конечно, варишь отличную уху и режешь морковь как бог, но высокая кухня… Там нужны техники. Там нужны нюансы. Ты карбонару без сливок делаешь, это я оценила, но банкетное меню — это другое.

Михаил улыбнулся. Той самой наглой улыбкой.

— А мы совместим. Твои техники и мою… чуйку. Ты будешь мозгом, а я руками и носом. Ты говоришь, что делать, сколько вешать в граммах, какую температуру ставить. А я пробую. Я говорю тебе, чего не хватает. Соли, перца, любви или пинка под зад.

— Работа в четыре руки? — с сомнением спросила я.

— Ну конечно. Я тебя не брошу, моя Снежная Королева. Клюев ещё рыдать будет от умиления и просить добавки.

Он наклонился ко мне, и его лицо стало серьёзным.

— Доверься мне, Марин. Я тебя разве подводил?

— В лесу не подводил.

— И на кухне не подведу. У меня, может, и нет диплома из Лиона, зато есть вкус. И я точно знаю, когда молоко прокисло, а когда соус пресный. Мы сделаем это вместе.

Я смотрела в его тёмные глаза, обещающие защиту и понимала, что у меня нет выбора. И, что самое странное, мне нравилось отсутствие этого выбора.

— Ладно, — выдохнула я, чувствуя, как возвращается азарт. Слабый, но живой. — Ладно, твоя взяла. Но если ты испортишь мне фуа-гра…

— То ты меня съешь, — закончил он за меня. — Я помню. Пошли. У нас есть три часа до начала апокалипсиса. И нам нужно успеть придумать, как не убить Клюева раньше времени.

Он помог мне подняться. Я всё ещё чувствовала слабость, но паника ушла, уступив место холодной решимости.

Мы шли обратно к кухне, рука об руку, как два солдата перед решающей битвой.

Идеальная пара для катастрофы. Или для триумфа.

Мы подошли к дверям служебного входа. Михаил взялся за ручку, но вдруг остановился.

— Кстати, — сказал он, глядя на меня с прищуром. — Я тут подумал. Если мы выживем сегодня вечером… с тебя должок.

— Какой ещё должок? — насторожилась я.

— Научишь меня готовить тот соус. Секретный. Помнишь?

— Какой?

— Тот, с перцем. Которым ты Клюева в первый день накормила. Уж больно у него лицо было выразительное. Хочу повторить. Для личного архива.

Я не выдержала и хрипло рассмеялась. Уха Михаила конечно сотворила чудо, но простуда пока ещё никуда не делась.

— Договорились, Лебедев.

На дворе уже была ночь, а это значит, что пора доставать часы нашего личного «Судного дня».

Мы вернулись на кухню как диверсанты, через черный ход, стараясь не разбудить Клюева и его свиту. До банкета, который должен был стать либо моим триумфом, либо эшафотом, оставалось меньше чем двадцать четыре часа.

Я стояла у стола из нержавейки, разложив перед собой пустые бланки меню. Голова всё ещё гудела, нос был заложен наглухо, но паника отступила. Её место заняла холодная, злая решимость. Рядом, опираясь бедром о столешницу, стоял Михаил.

— Итак, — я постучала ручкой по столу. — У нас есть задача. Накормить двадцать человек уровня VIP. Ожидания, конечно, «по-царски», но мои возможности нулевые. Я не отличу уксус от воды, пока не обожгу слизистую.

— Твои возможности — это твоя голова, Марин, — спокойно поправил меня Михаил. — А нос и язык у нас теперь общие. Мои.

Он постучал себя по переносице пальцем.

— Это и пугает, Лебедев. Твой нос привык к запаху солярки и тайги, а не к нюансам прованских трав. Но выбора нет. Работаем в режиме гибридного двигателя, мои технологии, твоё топливо.

— Поехали, — кивнул он. — Что в меню?

— Клюев хотел мясо. Много мяса. И чтобы «богато». Я планировала телячьи щечки су-вид с пюре из топинамбура и эспумой из белых грибов.

Михаил скривился так, будто я предложила ему съесть сырую лягушку.

— Топинамбур? Марин, это мужики из министерства и бизнеса. Они слово «эспума» воспримут как ругательство. Им надо, чтобы ложка стояла. Чтобы жир по усам тек, но при этом выглядело интеллигентно.

— И что ты предлагаешь? — я скрестила руки на груди. — Картошку с тушенкой? Макароны по-флотски?

— Пельмени, — выдал он.

Я поперхнулась воздухом.

— Лебедев, ты в своём уме? Пельмени? На банкет к замминистра? Это блюдо для студенческой общаги или для похмельного утра! Это моветон! Это… это кулинарное самоубийство!

— Успокойся, уже. Это классика, — парировал он, подходя ближе. — Если сделать их правильно. Не из магазина «Рога и копыта», а настоящие. Сибирские. Или, ещё лучше, с уткой.

Он навис надо мной.

— Смотри, — его голос стал вкрадчивым и убедительным. — Тесто тонкое, как папиросная бумага. Прозрачное. Внутри рубленая утка, жирная, сочная. Немного можжевельника для духа. А сверху… вот тут включай свою химию. Сделай к ним соус. Не майонез, прости господи, а что-то легкое и кислое. Чтобы жир оттенить.

Я смотрела на него и в голове вдруг начали щелкать шестеренки. Утка. Текстура мяса. Плотное тесто. И…

— Сметанная пена, — прошептала я, хватая ручку. — Текстурированная сметана из сифона. Легкая, как облако. И… и икра. Не черная, это банально. Брусничная икра. Сделаем сферы из брусничного сока с агар-агаром. Они будут лопаться на языке, давая кислинку.

— Во-о-от, — протянул Михаил, и в его глазах заплясали искорки. — Гибрид заработал. «Таёжный пельмень a la Vishnevskaya». Звучит?

— Звучит как бред сумасшедшего, — усмехнулась я, чувствуя, как внутри просыпается азарт. — Но это может сработать. Ладно. Тесто на тебе. Ты же у нас мастер грубой силы. А я займусь сферификацией брусники.

Мы приступили к работе.

Это было странно. Обычно я на кухне диктатор. Я не терплю никого в своей зоне. Но сейчас мы двигались в каком-то удивительном синхроне. Михаил замешивал тесто. Его огромные руки работали с мукой неожиданно нежно, но уверенно. Я видела, как играют мышцы под рукавами кофты, когда он вымешивал упругий шар.

Я стояла рядом, колдуя над весами и порошками.

— Миша, пробуй, — я протянула ему ложку с брусничным гелем.

Он наклонился, перехватил мою руку своим запястьем, руки были в муке, и слизнул капельку.

Я смотрела на его губы, на то, как он пытается распробовать. Я ждала вердикта, как подсудимый.

— Кисло, — вынес он приговор, глядя мне прямо в глаза. — Аж скулы сводит. Добавь сахара или меда. Мед будет лучше. Он мягче.

— Уверен? По рецептуре там строгий баланс…

— К черту рецептуру. Я тебе говорю — кисло. Клюев поморщится. Добавь ложку меда.

Я послушно добавила мед. Размешала. Снова протянула ему ложку.

— Ну?

Он снова попробовал. Зажмурился на секунду, словно прислушиваясь к ощущениям внутри себя.

— Вот теперь отлично. Сладковато в начале, потом взрыв ягоды. Идеально, прям то, что надо!.

Я выдохнула. Я доверяла ему. Я, которая перепроверяет даже поставщиков соли, сейчас слепо верила вкусовым рецепторам сельского завхоза. Кому из своих расскажи, засмеют.

Мы работали час, второй. Время растворилось. Кухня наполнилась паром, звуками ножа, стуком венчика.

Михаил лепил пельмени. Быстро и ловко. Раз кружочек, два мясо, три защипнул. Они выходили у него одинаковые, как солдаты на параде.

— Откуда ты умеешь так лепить? — спросила я, наблюдая за гипнотическим движением его пальцев. — В Антарктиде научился?

— В детстве, — улыбнулся он, не останавливаясь. — У нас в семье это был ритуал. Садились все: отец, мать, я и братья. Лепили тысячи три за раз, замораживали на зиму в подвале. Это… успокаивает. Когда руки заняты, голова отдыхает.

— А у нас дома еду заказывали из ресторана, — вдруг призналась я. — Мама не любила готовить. Говорила, что это портит маникюр. А я… я пошла в повара, наверное, назло ей. Чтобы доказать, что это искусство, а не грязная работа.

Михаил остановился. Он посмотрел на мои руки — тонкие, с аккуратным маникюром, которые сейчас были перепачканы брусничным соком.

— Это и есть искусство, Марин. Искусство кормить и заботиться.

Он взял щепотку муки и мазнул мне по носу.

— Эй! — возмутилась я, пытаясь стереть белое пятно, но только размазала его по щеке.

— Тебе идет, — он тихо рассмеялся. — Теперь ты не Снежная Королева, а Белоснежка. Только гномов не хватает.

— Один гном-переросток есть. Бородатый и вредный, — буркнула я, но не смогла сдержать улыбку.

Напряжение между нами росло. Оно висело в воздухе плотнее, чем пар от кастрюль. Когда он передавал мне миску, наши пальцы соприкасались, и эти секунды длились вечность. Когда он пробовал соус с моей ложки, его взгляд задерживался на моих губах дольше, чем нужно для дегустации. Мне нравились его заигрывания. Он не брал грубым напором, хоть и мог. Мы ведь уже прошли через этот барьер первого поцелуя. Михаил будто дразнил меня. А может не настаивал, потому что над нами сейчас висел «Дамоклов меч», в виде банкета, и ему тоже не поцелуев. Но романтику он всё же поддерживал.

— Попробуй фарш, — сказал он, протягивая мне кусочек сырого мяса на кончике ножа. — На соль. Я знаю, ты не чувствуешь, но текстуру поймешь.

Я осторожно взяла мясо губами. Глядя ему в глаза.

— Нежно, — прошептала я. — Очень нежная текстура. Ты добавил сливки?

— Нет. Ледяную воду. Секрет сибирских мужиков.

Мы стояли слишком близко. Слишком. Кухня, ночь, запах теста, который я помнила фантомно, и этот огромный мужчина, который стал моим навигатором в мире вкусов.

Мне захотелось плюнуть на пельмени, на Клюева, на банкет. Захотелось просто шагнуть к нему, уткнуться в его широкую грудь и стоять так до утра.

— Миша… — начала я, сама не зная, что хочу сказать.

И тут дверь кухни с грохотом распахнулась.

Мы отскочили друг от друга, как подростки. Я чуть не уронила сифон, Михаил схватился за скалку. На пороге стоял Пал Палыч.

Выглядел наш директор так, словно его только что эксгумировали, причем неудачно. Лицо серое, под глазами черные круги, губы трясутся, галстук висит где-то на плече.

Он ввалился в кухню, споткнулся о порог и, хватая ртом воздух, прохрипел:

— Всё… Конец… Мы погибли…

— Что опять случилось? — Михаил шагнул к нему, поддерживая готового упасть директора. — Клюев опять буянит? Трубу прорвало?

Пал Палыч поднял на нас безумные глаза.

— Хуже… Гораздо хуже…

Он сглотнул, пытаясь увлажнить пересохшее горло.

— Он… он только что позвонил. Изменились планы. Масштаб мероприятия… расширен.

— Насколько расширен? — насторожилась я. — Еще пара человек?

— Двести! — взвизгнул Пал Палыч, срываясь на фальцет. — Двести человек, Марина Владимировна! ДВЕСТИ! Он пригласил всю областную верхушку! Губернатора, мэров, инвесторов… Они едут сюда после конференции! Будут сегодня к вечеру!

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Двести? — переспросила я шепотом. — Пал Палыч, вы бредите? У нас продуктов на двадцать персон! У нас заготовки на двадцать! У нас одна утка!

— Он сказал… — Пал Палыч всхлипнул. — Он сказал: «Покажи им наше карельское гостеприимство». Если столы не будут ломиться… он нас точно всех… закопает. Прямо под фундаментом нового корпуса.

Я посмотрела на Михаила.

Двести человек. Осталось восемнадцать часов. Пустые холодильники. И шеф-повар без обоняния.

Михаил медленно опустил скалку на стол. Его лицо стало каменным, но в глазах… в глазах вместо паники загорелся какой-то дикий, отчаянный огонь.

— Двести, значит, — глухо сказал он. — И гостеприимство.

Он перевел взгляд на меня.

— Ну что, напарник. Забудь про высокую кухню, про су-вид и пинцеты. Тут теперь не гибридный двигатель нужен. Тут нужна ядерная реакция.

— Миша, у нас нет еды! — я почти кричала. — Мы не накормим двести человек воздухом и брусникой!

— Еда есть, — жестко сказал он. — В лесу. В озере. В погребах у местных.

Он достал телефон.

— Куда ты звонишь? — в ужасе спросила я.

— Всем. Мы объявляем мобилизацию поставщиков, Марина. Пусть Клюев озолотит всех фермеров, в радиусе пятидесяти километром.

Он подмигнул мне, но в этом жесте не было веселья, только бешеный адреналин.

— Ты когда-нибудь готовила лося целиком на вертеле? Нет? Ну вот и научишься.

Я смотрела на него и понимала, что это безумие. Но у нас нет выбора. Мы это сделаем или умрем, пытаясь.