Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)

Глава 11

Я была наивна. Ох, как же я была непростительно наивна.

После того вечера, когда Михаил закрыл меня своей широкой спиной от похотливого чиновника, я, как истинная женщина, начитавшаяся романов, решила, вот он, переломный момент. Теперь мы будем работать в атмосфере взаимного уважения, тихой гармонии и, возможно, обмениваться понимающими взглядами над кастрюлей с супом. Я ожидала оттепели и что «Таёжный медведь» станет ручным.

Черта с два.

Вместо оттепели наступил ледниковый период, сдобренный напалмом. Если раньше мы просто воевали за территорию, то теперь это превратилось в олимпийский вид спорта. Причём в дисциплину «Кто изощрённее доведет партнёра до белого каления, не используя нецензурную лексику».

— Марина Владимировна, — голос Михаила прозвучал над моим ухом в восемь ноль-три утра. — Я тут наблюдал за тем, как вы режете лук. Завораживающее зрелище.

Я не обернулась, продолжая шинковать шалот с пулемётной скоростью.

— Вам не нравится моя техника, Михаил? Слишком быстро для вашего восприятия? Картинка смазывается?

— Нет, почему же. Техника отличная. Напоминает работу гильотины во времена французской революции. Чик и головы нет. Эстетично. Только вот вы плачете.

Я шмыгнула носом. Шалот был злой, как налоговый инспектор.

— Это физиологическая реакция на выделение сернистого газа, — огрызнулась я, смахивая слезу плечом. — У меня чувствительные глаза.

— А я думал, вы рыдаете от осознания тщетности бытия, — он прислонился к столу, хрустя сушкой. — Или от того, что этот лук умрёт ради соуса, который никто не поймёт. Хотите лайфхак от полярников?

— Надеть противогаз?

— Нет. Набрать в рот воды и не дышать. Или жевать спичку. Хотя в вашем случае лучше просто не дышать. Кислород целее будет, да и тишина на кухне полезная образуется.

Я резко повернулась к нему, сжимая нож.

— Михаил, вы сегодня особенно любезны. Вы случайно не спали в холодильнике? От вас веет могильным холодом и сарказмом.

— Я спал как младенец, — он широко улыбнулся, и в этой улыбке было столько же тепла, сколько в оскале акулы. — Просто тренируюсь. Говорят, смех продлевает жизнь. А глядя на то, как вы пытаетесь превратить кухню в лабораторию НАСА, я планирую жить вечно.

И так было постоянно. Каждую минуту. Каждый час.

Мы больше не ссорились по-настоящему. Мы фехтовали.

Ситуация накалилась к обеду. Я решила навести порядок в шкафу со специями. До моего приезда там царил хаос: корица лежала рядом с хмели-сунели, а перец чили обнимался с ванилином, что приводило к интересным, но непредсказуемым вкусовым эффектам в сырниках.

Я выставила все банки на стол и начала клеить на них стильные, отпечатанные на портативном принтере этикетки: «Cinnamomum verum», «Crocus sativus», «Piper nigrum».

Михаил, проходивший мимо с ведром картошки, затормозил.

— Это что за шифровки? — он ткнул пальцем в банку с черным перцем. — «Пипер нигрум»? Мы что, вызываем демона?

— Это латынь, Михаил. Международный язык науки. Чтобы любой повар, зашедший на мою кухню, понял, что здесь находится.

— Любой повар? — он поставил ведро и скрестил руки на груди. — Марина, сюда может зайти только тётя Валя и, если не повезет, сантехник Петрович. Если Петрович увидит надпись: «Пипер», он решит, что это спирт, выпьет и ослепнет. Вы хотите взять грех на душу?

— Я хочу порядка! — я приклеила этикетку на банку с шафраном. — А не гадания на кофейной гуще. Вчера я искала зиру, а нашла банку с надписью «Фигня для плова». Это ваша терминология?

— Моя, — гордо кивнул он. — И очень точная. Зиру кроме как в плов никуда и не сунешь. А вот это что?

Он взял мою драгоценную банку с шафраном.

— Crocus sativus, — прочитал он по слогам. — Звучит как диагноз венеролога. «У вас, голубчик, крокус сативус в запущенной стадии».

— Это шафран! — я выхватила банку. — Самая дорогая специя в мире! Это тычинки крокуса!

— Сушеные тычинки за двести баксов? — он покачал головой. — Марина, вас обманули. Это просто сено, покрашенное йодом. Нормальные люди для цвета куркуму берут. Дешево, сердито и зубы потом желтые, красиво.

— Вы варвар, — выдохнула я. — Вы не чувствуете нюансов.

— Я чувствую, когда меня пытаются развести на деньги, — парировал он. — Знаете, как у нас на севере говорят? Оптимист учит английский, пессимист китайский, а реалист устройство автомата Калашникова. Так и на кухне. Вы учите латынь, а я знаю, где лежит соль. И в случае апокалипсиса выживу я. Потому что моими солеными огурцами можно от зомби отбиваться, а вашим шафраном их только рассмешить.

— Если наступит апокалипсис, Михаил, я предпочту умереть от голода, чем есть ваши огурцы вечность, — отрезала я.

— Не зарекайтесь, — он подмигнул. — Голод не тётка, а я мужчина видный. Приползете за гренкой, а я ещё подумаю. Может, заставлю вас сначала танец маленьких утят сплясать, в этом вашем кителе. Прежде чем гренками делиться.

Я задохнулась от возмущения, но он уже ушел, насвистывая похоронный марш.

Наш конфликт перестал быть тайной. Более того, он стал главным развлечением персонала.

Сначала я не замечала шепотков и хихиканья. Но однажды, зайдя в подсобку за чистыми полотенцами, я увидела на стене, прикнопленный к пробковой доске, висел огромный лист ватмана. Он был расчерчен как турнирная таблица. Сверху крупными буквами, красным маркером, было выведено: «БИТВА ТИТАНОВ».

Я подошла ближе. Это был тотализатор. Самый настоящий букмекерский уголок.

В колонке «Марина — Снежная Королева» стояли ставки:

«Убьёт Мишу пинцетом» — коэффициент 1:5.

«Отравит су-видом» — 1:3.

«Заплачет и уедет» — 1:10 (никто не верил).

«Кинет в него кастрюлей» — 1:2.

В колонке «Михаил — Таёжный Медведь»:

«Запрёт её в холодильнике» — 1:4.

«Накормит салом насильно» — 1:3.

«Доведёт до нервного тика» — ставка сыграла (пометка галочкой).

«Поцелует» — коэффициент 1:100.

Приписано рукой Люси с кучей сердечек.

— Интересное чтиво? — раздался голос Люси за моей спиной.

Я резко развернулась. Официантка стояла с подносом, ничуть не смущаясь.

— Люся, что это? — я ткнула пальцем в ватман. — Мы здесь работаем или устраиваем гладиаторские бои?

— Ну, Марина Владимировна, скучно же, — Люся пожала плечами. — Телевизор только вечером, интернет не ловит. А у вас тут такие страсти! Искры летят! Прямо как в сериале «Рабыня Изаура», только про еду.

— И на кого ставишь ты? — не удержалась я от вопроса.

— Я? — Люся хитро прищурилась. — Я поставила на ничью. В смысле, на «боевую ничью».

— Это как?

— Ну… это когда оба живы, но оба… кхм… запыхались, — она покраснела. — Тётя Валя, вон, ставит на то, что Миша вас всё-таки доведёт и вы ему в борщ слабительного подсыплете.

— Передай тёте Вале, что я профессионал, — холодно сказала я, срывая листок со стены. — Я использую не слабительное, а концентрированный экстракт перца «Каролинский жнец». Эффект тот же, но гастрономически обоснован.

Я вышла из подсобки, забрав «вещдок». Но в душе, где-то очень глубоко, мне было смешно. «Коэффициент 1:100 на поцелуй». Наивные. Шансы там были один к миллиону. Или… нет?

Вечерняя смена превратилась в ад. В хорошем смысле слова. У нас был полный зал. Слава о судаке Клюева разлетелась по округе, и даже местные лесорубы пришли посмотреть на «молекулярную диву», и мы работали бок о бок.

Михаил стоял на гриле. Я на сборке и гарнирах.

Темп был бешеный. Чеки, прицепленные на ту самую проволоку с прищепками, летели один за другим.

— Два стейка, прожарка «medium»! — кричала я. — Гренки к пиву! Салат с уткой!

— Слышу, не глухой, — рычал Михаил, переворачивая мясо. Огонь вспыхивал до потолка, освещая его потное, сосредоточенное лицо. — Гарнир где? Где твое пюре из сельдерея? Утка уже крякать перестала от скуки, пока тебя ждёт!

— Пюре стабилизируется! — орала я в ответ, работая сифоном. — Не торопи искусство!

— Искусство должно быть горячим! — он швырнул готовый стейк на тарелку так, что тот идеально лёг в центр. — А твоё пюре холодное, как сердце твоей бывшей свекрови!

— Откуда ты знаешь мою свекровь?

— Я по глазам вижу. У тебя взгляд женщины, которая пережила семейный апокалипсис. Люся! Забирай мясо! Быстрее, пока оно не убежало обратно в лес!

Мы двигались в этом узком пространстве, постоянно сталкиваясь, задевая друг друга локтями, бедрами. И каждый раз, когда это происходило, между нами проскакивал разряд статического электричества. Или не статического.

— Осторожнее! — шипела я, когда он, потянувшись за солью, практически прижал меня к столу. — Соблюдай дистанцию! Красная линия!

— Линия стерлась час назад, Вишневская! — он навис надо мной, пахнущий дымом и жареным мясом. — Теперь тут зона боевых действий. Не нравится иди в бухгалтерию, там безопасно и скучно.

— Еще чего! — я ловко нырнула у него под рукой, успев украсить стейк веточкой розмарина. — Я не сдам позиций. Твой стейк без моего соуса просто кусок убитой коровы.

— А твой соус без моего стейка просто жирная лужа! — он рассмеялся, и этот заразительный смех вдруг подхватила я.

Это было безумие. Мы оскорбляли друг друга и соревновались, кто быстрее отдаст заказ, мы мешали друг другу… и при этом мы работали как идеальный, слаженный механизм.

Моя точность дополняла его мощь. Его интуиция спасала там, где моя техника давала сбой.

Когда последний гость ушел, и кухня погрузилась в тишину, мы оба рухнули на стулья. Я на свой высокий барный табурет, он на ящик из-под овощей.

Мы дышали тяжело, как бегуны после марафона. Пот тек по спине. Китель прилип к телу.

Михаил вытер лицо подолом футболки, обнажив кубики пресса, которые я, конечно же, не заметила, я же профессионал.

— Ну что, Шеф, — прохрипел он. — Живы?

— Частично, — отозвалась я, чувствуя, как гудят ноги. — Но пюре было идеальным. Признай.

— Пюре было… сносным, — он ухмыльнулся, доставая из кармана яблоко. — Для химического эксперимента. Но мои стейки спасли вечер. Лесорубы плакали от счастья. Я видел.

— Они плакали от количества лука, который ты туда навалил.

Он откусил яблоко с тем же невыносимым хрустом.

— Знаешь, — он посмотрел на меня серьезно. — А ведь мы сработались. Ты заноза в заднице, конечно. Редкая. С латинским названием: Zanozus Vrednus. Но с тобой… не скучно.

— Это комплимент? — я приподняла бровь.

— Это диагноз, — он встал и потянулся, хрустнув суставами. — Ладно. Смена окончена. Завтра приедет поставщик рыбы. Готовься. Он мужик суровый, латынь не понимает, зато понимает мат и водку.

— Я не пью водку и не ругаюсь матом.

— Значит, придется учиться, — он направился к выходу. — Или снова прятаться за мою спину. Хотя… мне показалось, тебе там понравилось.

Он остановился в дверях и обернулся. Его глаза в полумраке блестели опасным огоньком.

— Спокойной ночи, Снегурочка. Смотри не растай. Батареи я включил на полную.

— Иди к черту, Медведь, — беззлобно бросила я.

Когда дверь за ним закрылась, я достала из кармана тот самый листок с тотализатором. Посмотрела на строчку: «Поцелует» — коэффициент 1:100.

Я достала ручку и, оглядевшись по сторонам, зачеркнула «100» и написала «50».

Потом подумала и исправила на «10».

— Ничего личного, Люся, — прошептала я пустому залу. — Просто бизнес. И немного спорта.

Я выключила свет. Темнота кухни меня больше не пугала. Война продолжалась. Но теперь я точно знала: в этой войне проигравших не будет. Только контуженные.