Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)

Глава 15

В аду для перфекционистов, безусловно, есть отдельный котел. В нём варят майонез. Дешёвый, шестьдесят семь процентов жирности, в пластиковых вёдрах. И грешников заставляют есть салаты, в которых этого майонеза больше, чем самих ингредиентов.

Я стояла перед зеркалом в своём номере и с ужасом думала о том, что мне предстоит добровольно спуститься в этот филиал гастрономической преисподней.

Сегодня у Люси был день рождения.

— Марина Владимировна, ну не обижайте! — умоляла она утром, прижимая к груди поднос с грязной посудой. — Мы ж по-семейному! Посидим, песни попоём! Тётя Валя пирог испекла, «Невский», по ГОСТу! Вы ж любите ГОСТ!

Я не смогла отказать. Во-первых, Люся, при всей её любви к сплетням и голубым теням, была существом безобидным и искренним. Во-вторых, отказ был бы воспринят как объявление войны всему коллективу, а я только-только начала налаживать дипломатические связи.

Я вздохнула и одёрнула своё маленькое чёрное платье от Chanel.

— Ты выглядишь так, словно идёшь на похороны своего чувства прекрасного, — сказала я своему отражению. — Улыбнись, Вишневская. Это называется тимбилдинг. Корпоративная культура в условиях дикой природы.

Я взяла бутылку хорошего вина, которую хранила для особого случая, но поняла, что особый случай здесь — это выживание, и вышла из номера.

«Банкет» проходил в подсобке, которую гордо именовали «Комнатой отдыха персонала».

Когда я вошла, меня чуть не сбила с ног волна запахов от шпротов, дешёвых духов из масмаркета, мандаринами и, разумеется, Его Величеством Майонезом.

В центре комнаты были сдвинуты три шатких стола, накрытых клеёнкой в цветочек, столы ломились. Здесь была «Сельдь под шубой» такого ядовито-фиолетового цвета, что казалось, свекла была радиоактивной. Здесь были горы нарезки колбасы, уложенной веером, соленья, варенья и, как венец творения, тот самый пирог «Невский», похожий на сугроб.

— О-о-о! — завопил Пал Палыч, который уже успел опрокинуть первую рюмку и теперь сидел с расстёгнутым воротом рубашки. — А вот и наша королева! Марина Владимировна! Прошу к нашему шалашу!

— С днём рождения, Люся, — я вручила имениннице бутылку и конверт, деньги — лучший подарок, когда не знаешь, что дарить. — Желаю вам… гармонии. И лёгкости бытия.

Люся, одетая в платье с люрексом, которое сияло ярче, чем полярное сияние, расцеловала меня в обе щёки, оставив на мне отпечаток помады цвета фуксии.

— Спасибо! Садитесь, садитесь! Вот тут, рядом с Мишей, там место свободное!

Я замерла.

Михаил сидел во главе стола, развалившись на стуле, как падишах на отдыхе. На нём была чистая, слава богу, рубашка, рукава закатанные до локтей, открывающие те самые сильные руки, которые ещё вчера крушили бойлер. Вид у него был весьма приличный и опрятный. Даже не знала, что на такое способен.

Увидев меня, Миша ухмыльнулся. В руке он держал вилку, на которую был наколот маринованный огурец.

— Вечер в хату, Шеф, — поприветствовал он. — Рискнули спуститься с Олимпа? Выглядите… траурно. Мы кого-то хороним? Надеюсь, не мою печень?

— Мы хороним диету, Михаил, — парировала я, аккуратно присаживаясь на край стула, стараясь не касаться клеёнки рукавами платья. — И чувство меры.

— Диета — это для больных, — он налил мне в гранёный стакан, других не было, морса. — А здоровым людям нужно топливо. Шпротик?

Он протянул мне бутерброд: кусок хлеба, майонез, кружок огурца и печальная рыбка.

— Нет, спасибо. Я воздержусь.

Я сидела с прямой спиной, чувствуя себя инородным телом. Вокруг меня бурлила жизнь. Тётя Валя рассказывала, как её коза съела паспорт. Пал Палыч травил байки про проверки из министерства. Люся хохотала так, что звенела посуда.

Всё было похоже на неуправляемый и вульгарный хаос.

Но, странное дело, в этом хаосе было тепло.

— А вы чего не пьёте, Марина Владимировна? — спросил дядя Вася, дворник, подвигая ко мне бутылку водки «Карельская берёза». — Для дезинфекции!

— У меня своё, — я указала на бутылку вина.

— Сухое? — поморщился Михаил, разглядывая этикетку. — Кислятина. Кровь винограда, измученного жаждой. То ли дело наша настойка на клюкве. Сама в голову идёт, как дети в школу.

— Я предпочитаю напитки, которые имеют букет, а не градус, — холодно ответила я.

— Сноб, — констатировал он, но пододвинул ко мне тарелку с нарезкой. — Сыр съешьте. Он местный, но не кусается. Я проверял.

Через час градус веселья повысился. Пал Палыч уже пытался танцевать с тётей Валей, я сидела, вежливо улыбалась и поглядывала на часы. Ещё двадцать минут и можно будет уйти, сославшись на мигрень или необходимость проверить опару, которой у меня не было.

— Мишаня! — вдруг крикнул дядя Вася. — А чего инструмент простаивает? Давай! Душа просит!

— Да ну, — отмахнулся Михаил, грызя яблоко. — Струны старые. Пальцы дубовые.

— Не ломайся! — Люся хлопнула в ладоши. — Для именинницы! «Твою», любимую!

Михаил вздохнул, закатил глаза, но потянулся к стене, где висела старая, потёртая гитара с бантом на грифе.

Я скептически наблюдала за этим. Сейчас начнётся. «Владимирский централ» или «Мурка». Или что там поют бывшие полярники с тёмным прошлым? Песни про медведей и спирт?

Михаил взял гитару. Положил её на колено. Привычным жестом подкрутил колки. Его лицо изменилось. Исчезла насмешливая ухмылка, ушла напускная грубость. Он ударил по струнам.

Аккорд прозвучал неожиданно чисто и глубоко. Гитара была старой, но настроенной идеально.

— Ну, раз просите… — пробормотал он, не глядя ни на кого.

Миша начал играть перебор. Мелодия была простой, но душевной. Она не подходила к этому столу с майонезом и водкой. Она была из другого мира. Из того мира, где лёд, тишина и бесконечное небо.

А потом он запел.

Голос у него был не певческий в классическом понимании. Он был хриплым и низким. В нём слышался треск костра и шум тайги. Но в его голосе было столько чувства, что у меня мурашки побежали по рукам.

'А снег лежит, как чистый лист,

И не начать судьбу сначала.

И только ветер-аферист

Всё ищет, где весна пропала…'

Я не знала этой песни. Может, это был Визбор, может, Кукин, а может, он сам сочинил.

Я смотрела на его руки. Те самые руки, которые я считала грубыми инструментами для рубки мяса, сейчас они порхали по грифу. Пальцы с мозолями и шрамами зажимали аккорды мягко, почти нежно.

Он пел, закрыв глаза. И в этот момент он был красив. По-настоящему красив суровой, мужской красотой, которая не требует фильтров и укладок.

В комнате все разом замолчали, уставившись на Мишу. Даже Пал Палыч перестал жевать.

Я поймала себя на том, что расслабилась и больше не держу спину ровно, откинувшись на спинку неудобного стула. Вино в моём стакане, да, я всё-таки выпила из гранёного, казалось вкуснее, чем обычно.

Ритм песни изменился. Стал быстрее, энергичнее и я почувствовала, как моя правая нога жила своей жизнью. Она отбивала такт.

Я, которая считает, что танцевать нужно только вальс или танго, и только на паркете, притопывала ногой под бардовскую песню в подсобке санатория, заедая это ломтиком российского сыра.

Михаил открыл глаза. Он обвёл взглядом притихшую компанию и вдруг остановился на мне. Наши взгляды встретились.

Я не успела перестать топать и он это заметил. Его глаза скользнули вниз, под стол, потом вернулись к моему лицу.

Уголок его губ дёрнулся.

Он не ухмыльнулся злорадно, а просто еле заметно улыбнулся. Миша подмигнул мне и, не прерывая игры, чуть усилил ритм, словно подыгрывая моей ноге.

— А ну, подпевайте! — гаркнул он припев.

И все заорали. Люся, дядя Вася, Пал Палыч. Нестройно и фальшиво, но с таким энтузиазмом, что штукатурка сыпалась. Видимо потолок решил поддержать наше настроение.

Я не пела, а просто сидела и смотрела на него.

Внутри меня что-то таяло. Быстрее, чем моё многострадальное суфле. Я смотрела на этого «медведя» с гитарой, на его живые, смеющиеся глаза, на то, как напрягается его шея, когда он берет высокую ноту.

И я вдруг поняла одну страшную вещь.

Мои идеальные блюда, мои текстуры и мишленовские звезды — это всё форма. Красивая, холодная форма.

А вот этот майонезный салат, хриплый голос, дешёвая водка и тепло в подсобке, вот это настоящее содержание. Вкусная, грубая и настоящая жизнь.

И мне до ужаса захотелось попробовать эту жизнь на вкус.

Михаил закончил песню резким аккордом, приглушив струны ладонью.

— Браво! — закричала Люся.

— Талант не пропьёшь, даже если сильно стараться! — резюмировал дядя Вася.

Михаил отложил гитару и снова повернулся ко мне. Он взял свой стакан с морсом и чокнулся с моим, который я всё ещё держала в руке.

Я только сейчас заметила, что он не выпивал, в его стакане был обычный морс. Этот маленький пунктик заставил меня посмотреть на Михаила по-другому. Видимо ему и без «бухла» было хорошо, а может он просто держал контроль над ситуацией. Мало ли что вырвется наружу, если дать слабину.

— Ну как, Шеф? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только я. — Уши не завяли от нашей самодеятельности? Кровь из глаз не пошла?

— Нет, — честно ответила я. — У вас… хороший ритм. И тембр. Не «Ла Скала», конечно, но… для душевного равновесия полезно.

— "Для душевного равновесия', — он хмыкнул, качая головой. — Вы неисправимы, Марина. Я вам душу выворачиваю, а вы про равновесия.

— Это профессиональная деформация.

— А ножкой дрыгали, — шепнул он, наклоняясь ближе. От него пахло мандаринами. — Я видел, не отнекивайся.

Я покраснела как школьница.

— Это был… нервный тик. Спазм мышцы, если изволите.

— Конечно, — он кивнул с серьёзным видом. — Музыкальный спазм. Очень редкое заболевание. Лечится только танцами.

Миша вдруг встал и протянул мне руку.

— Пойдёмте курить, Марина Владимировна. Здесь душно от любви и лука.

Я не курила. Он это знал, но всё равно потянул меня за собой.

— Пойдёмте, — сказала я, вкладывая свою руку в его ладонь. — Только если вы не будете дымить мне в лицо. Это портит цвет кожи.

— Я буду дымить в сторону Полярной звезды, — пообещал он.

Мы вышли из шумной комнаты в тёмный, прохладный коридор.

За моей спиной остался мой снобизм. А впереди, в полумраке коридора, шла я, держась за руку с человеком, который носил майки-алкоголички, верил в домовых и пел так, что у меня дрожали колени.

— Кстати, — сказал он, открывая дверь на улицу. — А майонез вы всё-таки попробуйте. Тётя Валя его сама взбивала. Венчиком, вручную.

Я рассмеялась. Впервые за вечер, искренне и легко.

— Договорились, Миша. Но только если ты пообещаешь больше не рифмовать «кровь» и «любовь». Это моветон.

— Обещаю, — он улыбнулся. — Я найду рифму получше. Например… «морковь»?

Мы стояли на крыльце, глядя на падающий снег. И мне было по-настоящему тепло, хоть на улице и было минус двадцать.