Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)

Глава 22

Для меня мир умер.

Нет, солнце по-прежнему светило в окно моей комнаты, нагло отражаясь от сугробов. Где-то вдалеке гудел снегоуборщик, а за стеной горничная Люся фальшиво напевала хит десятилетней давности. Но для меня мир превратился в немое кино. Точнее, в кино без запаха.

Я сидела на кровати, обложившись всем, что смогла найти в своём чемодане, на тумбочке и в кабинете медсестры.

В правой руке открытый тюбик зубной пасты, в левой был флакон моих любимых духов с нотами пачули и бергамота. На коленях стояла открытая баночка растворимого кофе, гадость, которую я держу на «чёрный день», и вот он настал).

Я понюхала пасту. Ничего. Словно я нюхаю вакуум. Я пшикнула духами на запястье и уткнулась в него носом. Пустота. С таким же успехом я могла бы нюхать дистиллированную воду.

Я сунула нос в банку с кофе. Полный ноль.

— Этого не может быть, — прошептала я. Голос был похож на скрип несмазанной телеги. Горло саднило, словно я вчера глотала битое стекло, а не пила чай у костра. — Я не могу быть дефективной. Я шеф-повар! Мой нос, это мой самый главный инструмент! Это как скрипачу отрубить пальцы!

Паника начала подниматься откуда-то из района желудка. Приговор был понятный — ОРВИ. Отек слизистой. Последствие переохлаждения в машине Михаила.

Я бросилась к зеркалу. Из отражения на меня смотрела женщина с красным, распухшим носом и глазами побитой собаки. Снежная Королева превратилась в простуженного гнома.

— Так, Вишневская, не надо истерик, — скомандовала я сама себе, хотя хотелось залезть под одеяло и выть. — Бетховен писал музыку глухим. Моне рисовал почти слепым. Ты справишься. Ты знаешь технологии и граммовки. У тебя есть весы и таймер. В конце концов, у тебя есть вкусовые сосочки. Базовые вкусы ты различаешь. Солёное, сладкое, кислое, горькое. А нюансы… нюансы придумаешь.

Я быстро, насколько позволяло ватное тело, приняла душ, наложила тройной слой консилера, чтобы скрыть следы болезни, и влезла в свой белоснежный китель. Китель — это броня. Пока я в нём, я профессионал, а не инвалид гастрономического фронта.

Выходя из комнаты, я столкнулась с Михаилом.

Он выглядел возмутительно бодрым, в чистом свитере, кажется, у него их коллекция, отличающаяся только оттенками серого и коричневого. Миша нёс в руках ящик с инструментами.

— Жива? — он окинул меня цепким взглядом. — Вид у тебя, Марина Владимировна, боевой, но слегка помятый. Как у суфле, которое слишком рано достали из духовки.

— Спасибо за комплимент, Лебедев, — прохрипела я, стараясь не дышать в его сторону. — Я в порядке. Просто лёгкое недомогание.

Михаил шагнул ко мне, преграждая путь. В узком коридоре корпуса для персонала стало тесно.

— Лёгкое? — он нахмурился и, не спрашивая разрешения, приложил ладонь к моему лбу. Его рука была прохладной. — Да у тебя жар, Марин. Иди в кровать. Я скажу Пал Палычу, что ты заболела.

— Нет! — я отшатнулась от него, как от огня. — Нельзя! Клюев только этого и ждёт. Если я не выйду, он решит, что я сбежала или испугалась. Он закроет кухню, Миша! Я должна работать.

Михаил смотрел на меня с нескрываемой тревогой.

— Ты как работать будешь? Ты же вчера даже дым не чувствовала. А если газ потечет? А если молоко прокисло?

— У меня есть Люся. Есть технологические карты, — я вздёрнула подбородок. — И есть ты. Ты же будешь рядом? Подстрахуешь, если что?

В его глазах мелькнуло что-то тёплое, от чего мне захотелось снова уткнуться ему в плечо, как вчера в машине.

— Буду, конечно, — вздохнул он. — Куда я денусь с подводной лодки. Но если свалишься в обморок, унесу на руках. Так и знай.

— Договорились, северный мишка. А теперь пропусти. Императорский завтрак не ждёт.

Я обошла его и направилась на кухню, чувствуя спиной его тяжёлый взгляд.

На кухне царил привычный утренний хаос, умноженный на нервозность персонала. Люся полировала стаканы с такой яростью, что казалось, она хочет стереть их в пыль. «Поварята» метались между столами. Директор вызвал всех, кто был в отпусках и на больничных. — Марина Владимировна! — кинулась ко мне Люся. — Ну наконец-то! Там Пал Палыч уже три раза прибегал, бледный как моль. Эдуард Вениаминович проснулись! Изволят гневаться! Требуют, цитирую, «жратвы человеческой, а не силоса»!

— Отставить панику, — мой голос предательски дрогнул. Я откашлялась. — Работаем по плану. Что в меню?

— Омлет с трюфельным маслом, круассаны, лосось слабой соли, кофе, — отчеканил су-шеф Вася, парень толковый, но оказался пугливый.

— Отлично. Вася, ты на нарезке. Люся, кофе. Я займусь омлетом.

Я подошла к плите и включила газ. Пламя вспыхнуло ровным синим цветком. Обычно я по запаху газа определяла, насколько интенсивно он горит, старая привычка, но сейчас я не чувствовала ничего. Только жар на лице.

Я разбила яйца в миску. Добавила сливки. Взбила венчиком. Механика тела работала безупречно. Руки помнили движения.

— Марина Владимировна, трюфельное масло добавлять? — спросил Вася.

— Да, конечно. Пару капель.

Вася капнул масло. Обычно запах трюфеля заполняет кухню мгновенно, он резкий, землистый, его ни с чем не перепутаешь. Я втянула носом воздух. Ни-че-го.

— Вася, ты уверен, что это трюфельное масло, а не подсолнечное? — спросила я, стараясь звучать строго.

— Обижаете, шеф! Сами же выбирали! — удивился Вася.

— Хорошо. Верю.

В этот момент двери кухни распахнулись с таким грохотом, словно их вышибли тараном.

На пороге стоял Эдуард Вениаминович Клюев.

Выглядел он… эпично. Дорогая рубашка была расстёгнута на три пуговицы, открывая вид на волосатую грудь и золотую цепь толщиной с якорную. Лицо было отечным, красным, с лиловыми мешками под глазами, явный признак бурной ночи с коньяком. Но глаза, маленькие и злобные, сверкали вполне осмысленно.

За его спиной, как тень, маячил несчастный Пал Палыч.

— Ну что, кулинарные войска? — проревел Клюев, входя в «святая святых» как к себе в сарай. — Долго я ещё буду ждать? У меня организм требует белков и углеводов! А вы тут возитесь, как мухи в сиропе!

Он прошёл к раздаче, опираясь рукой о стол так, что жалобно звякнули тарелки.

— Доброе утро, Эдуард Вениаминович, — я повернулась к нему, сжимая в руке венчик как оружие. — Завтрак готовится. Прошу вас пройти в зал. Здесь рабочая зона, горячие цеха, испарения…

— Испарения? — он перебил меня, подходя вплотную. От него разило перегаром так сильно, что даже мой «отключенный» нос уловил фантомную горечь во рту. Или это было просто отвращение? — Что-то ты, Мариночка, сегодня не такая бойкая, как раньше. Где твой гонор? Где эти твои… французские штучки?

Он наклонился ко мне. Я увидела капельки пота на его лбу и желтоватый налёт на зубах.

— Что за кислый вид? — он ухмыльнулся, довольный собой. — Небось, привыкла в своих столицах устриц глотать под шампанское, а тут реальная жизнь? Север, детка. Тут выживает сильнейший. Смотри, не подавись своими амбициями.

— Я не подавлюсь, — прохрипела я. — А вот вам стоит быть осторожнее с холестерином. В вашем возрасте и с вашей… комплекцией, это чревато.

Клюев побагровел. Его шея надулась.

— Ты мне зубы не заговаривай! — рявкнул он. — Слышал я про ваши ночные покатушки с завхозом. Думаешь, я не знаю? Думаешь, я дурак? Сбежали, спрятались, а теперь вернулись и строите из себя святых?

Он схватил с тарелки кусок лосося и отправил в рот, даже не жуя.

— Соли мало! — выплюнул вердикт он. — Пресно! Как и ты, Вишневская. Вся такая накрахмаленная, а внутри пустота.

В дверях кухни показался Михаил. Он стоял тихо, прислонившись к косяку, сжимая в руках разводной ключ. Он с ним спит, что ли? Его взгляд буравил затылок Клюева. Я мотнула головой, давая знак Мише не вмешиваться. Пока не надо. Если сейчас начнется драка, Клюев нас уничтожит юридически.

— Омлет! — потребовал Клюев, стукнув кулаком по столу. — С ветчиной! И чтобы пышный был! И молока мне налейте. Холодного. Трубы горят.

— Сейчас всё будет, — я повернулась к холодильнику.

Руки дрожали. Я достала открытый пакет с молоком. На нём стояла дата открытия стояла вчерашнее утро. По правилам, молоко хранится 36 часов. Но холодильник у нас старый, температура скачет. Обычно я просто нюхаю молоко перед использованием. Один короткий вдох, и я знаю, свежее оно или начало скисать.

Я поднесла срез пакета к носу и вдохнула.

Ничего. Белая жидкость без запаха.

Свежее? Или уже с кислинкой? Если я налью ему кислого молока, он устроит скандал вселенского масштаба. Он заявит, что я пыталась его отравить. Это конец. СЭС, проверки, увольнение по статье. А хотя, СЭС и так был у нас почти на пороге. Это сильно всё усложняло.

Я украдкой оглянулась на Васю. Он был занят нарезкой. Люся была в зале. Михаил стоял далеко, у входа, он не мог мне помочь.

Попробовать? Я поднесла пакет ко рту.

— Э! — гаркнул Клюев прямо над ухом. — Ты что творишь? Из пакета хлебать собралась? А потом мне это лить? Совсем страх потеряла?

Я замерла. Пакет дрогнул в руке, и капля молока упала на стальной стол.

Клюев сделал шаг вперед, вторгаясь в моё личное пространство настолько грубо, что я почувствовала жар его тела.

— Слушай меня внимательно, шеф-повар недоделанный, — он понизил голос до змеиного шипения. — У меня завтра вечером банкет. Приедут люди. Серьезные люди. Если хоть одна креветка будет несвежей, если хоть одно блюдо мне не понравится… я тебя уничтожу. Я тебе такую характеристику напишу, что тебя даже в шаурмичную на вокзале не возьмут мыть полы.

Он ткнул толстым пальцем в сторону Михаила.

— И дружка твоего тоже посажу. Найду за что. Лес валить будет до конца дней своих. Усекла?

Я стояла, сжимая пакет с молоком. Я должна была налить это молоко ему в стакан. Прямо сейчас. А я не знала, прокисло оно или нет.

Я смотрела в белую жидкость, как в бездну. Пан или пропал. Если оно кислое, то я труп. Если я начну сейчас искать другой пакет или просить кого-то попробовать, Клюев увидит мою панику и поймет, что я не контролирую ситуацию.

Он ждал, буравя меня своими водянистыми глазками, и на его губах играла предвкушающая, садистская ухмылка.

— Ну? — поторопил он. — Чего застыла? Наливай. Или у тебя руки от страха отнялись?

Я наклонила пакет над стаканом. Белая струя полилась вниз. Я молилась всем богам кулинарии, в которых никогда не верила.

Только бы не свернулось. Только бы не кислое.

— Пейте, Эдуард Вениаминович, — прошептала я, чувствуя, как холодный пот течет по спине. — На здоровье.

Я стояла над сотейником с грибным соусом. Это было основное блюдо для Клюева — телятина с лесными грибами под сливочным соусом. Звучало безопасно, сытно и достаточно «по-барски», чтобы он заткнулся. К счастью, молоко оказалось нормальным, а это значит, что хождение по «минному» полю продолжается.

Я зачерпнула ложкой густую, кремовую жидкость. Текстура идеальный шёлк, цвета благородной слоновой кости.

Я отправила соус в рот. Опять ничего.

Теплая, вязкая субстанция. Как клей для обоев. Или как манная каша моего бывшего мужа Валеры. Ни грибного духа, ни сливочной нежности. Просто тёплая биомасса.

— Пресно, — пробормотала я себе под нос. — Абсолютно пресно.

Я схватила солонку, взяла щепотку и перемешала. Попробовала снова.

— Да что такое? — я начала нервничать. Может, соль отсырела? Может, это какая-то диетическая соль без вкуса, которую по ошибке заказал Вася?

Я сыпанула ещё. Щедро, от души. Три крупные щепотки полетели в сотейник.

— Марина Владимировна, — робко подал голос Вася, который шинковал петрушку рядом. — А не многовато? Вы же туда уже пармезан положили, он соленый…

Я резко обернулась к нему. Мои нервы были натянуты, как струна на скрипке Паганини перед разрывом.

— Василий, — мой голос был сиплым, но ледяным. — Ты будешь учить меня балансу вкусов? Ты, который в прошлый раз перепутал кинзу с петрушкой? Я готовлю этот соус пятнадцать лет. Я чувствую его кончиками пальцев. Он пресный! Клюев жаловался, что еда безвкусная. Ты хочешь, чтобы он снова орал?

Вася втянул голову в плечи и замолчал, ожесточенно рубя зелень в крошево.

Я снова попробовала. Мозг, обманутый болезнью, упорно транслировал сигнал: «Вода. Просто вода».

— Ещё чуть-чуть, — прошептала я, чувствуя, как холодный пот течёт по спине. — Для надежности. Чтобы пробило его прокуренные рецепторы.

Я добавила ещё соли. И ещё половину ложки. Теперь мне показалось, что стало лучше. Появилась хоть какая-то яркость. Или это было просто жжение на воспаленном языке?

— Готово! — скомандовала я, снимая сотейник с огня. — Сервируем! Быстро! Телятина не должна остыть!

Мы выкладывали блюдо. Телятина, идеально розовые слайсы и грибы. И щедрая порция моего соуса. Выглядело это божественно. Мишлен плакал бы от умиления.

— Люся! — гаркнула я. — Неси! И улыбайся так, будто несешь ему Святой Грааль!

Люся подхватила тарелку, испуганно кивнула и выпорхнула в зал. Двери кухни качнулись, отрезая нас от обеденного зала.

Я прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Господи, пусть ему понравится. Пусть он съест, выпьет водки и уснет. Только бы пронесло.

Секунды капали, как вода из неисправного крана. Раз. Два. Три. Тишина.

«Может, ест?» — с надеждой подумала я.

И тут тишину разорвал рёв раненого бизона, которому наступили на больное копыто. — Ви-и-ишневска-а-ая!!!

Двери кухни распахнулись от удара ноги. Люся влетела обратно, прижимая поднос к груди, как щит. А следом за ней ворвался ураган по имени Эдуард Вениаминович.

Он был багровым. Нет, он был фиолетовым. Его глаза вылезали из орбит, а рот был перекошен от ярости и отвращения.

В руке он держал тарелку с моей телятиной.

— Ты!!! — взвизгнул он, брызгая слюной. — Ты что мне принесла⁈ Ты меня убить хочешь⁈ Отравить⁈ Или засолить, как воблу к пиву⁈

Он размахнулся и с силой швырнул тарелку на пол.

Звон бьющегося фарфора заполнил всю кухню. Осколки разлетелись по полу. Куски нежнейшей телятины и лужицы соуса заляпали мои идеально чистые столы и ботинки Васи.

Клюев тяжело дышал, его грудь ходила ходуном под расстёгнутой рубашкой. Он схватил стакан с водой, стоявший на раздаче, и жадно выпил, расплескивая половину на себя.

— Ты что, влюбилась, дура⁈ — заорал он, тыча в меня пальцем. — Примета такая есть, да? Раз пересолила? Так это не любовь, Мариночка! Это диверсия! Это есть невозможно! У меня язык в трубочку свернулся!

Кухня замерла. Поварята вжались в стены, стараясь слиться с кафелем. Вася перестал дышать. Даже вытяжка, казалось, стала гудеть тише.

Я стояла посреди этого разгрома, глядя на пятно соуса на своем белом кителе.

Пересолила?

Значит, Вася был прав. Значит, мои рецепторы умерли окончательно. Я не просто потеряла нюх. Я потеряла профессионализм и накормила VIP-клиента солью, будучи уверенной, что это кулинарный шедевр.

— Молчишь? — Клюев шагнул ко мне, хрустя осколками. — Правильно молчишь. Потому что сказать тебе нечего. Ты ноль, Вишневская. Пустышка в красивой обёртке. Завтра же… нет, сегодня! Я звоню в санэпидемстанцию. Я звоню губернатору. Тебя вышвырнут с «волчьим билетом». Ты к кухне на пушечный выстрел не подойдешь! Будешь в столовке на трассе посуду мыть!

Он сплюнул на пол, прямо рядом с моей туфлей.

— И дружка своего предупреди. Будете знать, как кататься не понятно где, вместо того, чтобы выполнят свои прямые обязанности!

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с полки упала банка с перцем.

Тишина, наступившая после его ухода, была страшнее крика.

Я чувствовала на себе взгляды.

Мой авторитет, который я по кирпичику строила годами, рухнул за одну минуту. Я больше не «Снежная Королева». Я — «дура, которая влюбилась и пересолила или заболела и пересолила. Какая теперь разница». Я профнепригодна.

Воздух в кухне стал невыносимо тяжелым. Я больше не могла здесь оставаться. Не могла видеть эти взгляды.

Я сорвала с головы колпак, бросила его на стол и, не говоря ни слова, бросилась к двери в кладовую сухих продуктов.

— Марина Владимировна! — крикнул кто-то мне вслед, кажется, Люся.

Я не обернулась, а влетела в тесную комнатку, заставленную стеллажами с мешками муки, крупами и сахаром. Захлопнула дверь. Дрожащими пальцами повернула замок. Всё.

Я сползла по двери вниз, на холодный кафельный пол и обхватила колени руками. Слезы, горячие и злые, брызнули из глаз.

Я плакала не из-за Клюева. И даже не из-за испорченного блюда. Я плакала от бессилия. От того, что моя броня оказалась картонной, что я болею, что я устала, что я одна против всего мира в этом чертовом лесу.

Я рыдала, уткнувшись лицом в колени, размазывая по лицу тушь и остатки гордости. Железная леди расплавилась. Осталась только маленькая, испуганная женщина, которая очень хотела домой, но у которой больше не было дома.

Вдруг ручка двери дернулась. Кто-то пытался войти.

— Уйдите! — крикнула я срывающимся голосом. — Я занята!

Щелчок.

Я забыла, что замок в кладовой это одно название, его можно открыть снаружи простой отвёрткой.

Дверь медленно открылась. Я подняла заплаканное лицо, готовая кинуть в вошедшего пакетом с гречкой.

На пороге стоял Михаил.

Он был в своем неизменном свитере, огромный, заслоняющий собой весь проем. В руках он ничего не держал, ни ключа, ни оружия. Только спокойствие.

Он увидел меня. Сидящую на полу, в грязном кителе, с красным носом и черными потеками туши под глазами. Вокруг меня валялись мешки, а я выглядела как королева помойки после свержения.

Я шмыгнула носом, пытаясь собрать остатки достоинства, но вышло жалко.

— Что, пришел добить? — спросила я, и голос мой дрогнул. — Давай. Скажи, что я облажалась. Скажи, что ты предупреждал. Посмейся. Клюев прав, я ноль.

Миша не сказал ни слова. Он шагнул внутрь и тихо прикрыл за собой дверь, отрезая нас от всего остального мира. В его глазах не было ни насмешки, ни привычного сарказма. Только жалость и желание помочь.