Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)

Глава 19

Мы ехали по ночной трассе уже час. За окном проносились черные силуэты елей, похожие на армию энтов, идущую на войну. В салоне было очень холодно. Казалось, если я сейчас выдохну, воздух кристаллизуется и упадет на резиновый коврик ледяной крошкой.

Я плотнее запахнула своё пальто из итальянского кашемира. Красивое, безумно дорогое и абсолютно бесполезное в условиях карельской зимы. Мои пальцы в кожаных перчатках уже потеряли чувствительность.

— Холодно? — спросил Михаил, не отрывая взгляда от дороги.

Он сидел расслабленно, одной рукой придерживая руль, а локтем другой опираясь на дверь. В своём свитере грубой вязки ему, кажется, было вообще всё равно, что минус двадцать, что плюс тридцать.

— Что ты, — простучала я зубами, стараясь сохранить остатки достоинства. — Свежо. Бодрит и прекрасно тонизирует кожу.

Михаил хмыкнул и потянулся к приборной панели, щелкнув каким-то тумблером, который выглядел так, будто его сняли с кабины истребителя времён Второй мировой.

— Печка в этом звере работает по принципу моего характера, — пояснил он. — Разогревается долго. Зато потом жарит так, что хоть веники запаривай. Потерпи минут пятнадцать. Или могу предложить альтернативу.

— Какую? — с надеждой спросила я.

— Можем спеть. Говорят, от страха и смеха становится теплее.

— Только не это, — простонала я. — Я лучше замерзну и сохраню свой музыкальный слух в первозданном виде для потомков.

— Зря. У меня богатый репертуар. От «Владимирского централа» до «Арии».

— Господи, Лебедев, ты ходячая энциклопедия стереотипов. Медведь, лес, шансон. Тебе только балалайки не хватает и водки в бардачке.

Он улыбнулся. В свете приборной панели его профиль казался резким, грубым, но… странно притягательным.

— Водки нет. Я за рулём. А балалайка не влезает, тут у меня набор для выживания в зомби-апокалипсисе.

Через двадцать минут, когда мои зубы уже выбивали чечётку, достойную финала шоу талантов, впереди показались огни Петрозаводска. Наконец-то цивилизация. Фонари, вывески, люди, которые не пытаются тебя заставить их развлекать или заморозить.

Михаил резко свернул на парковку перед большим ангаром с неоновой вывеской «Охота. Рыбалка. Экстрим».

— Приехали, — скомандовал он, глуша мотор. — Выходи. Будем делать из тебя человека.

— Я и так человек! — возмутилась я, пытаясь открыть примерзшую дверь. — Я шеф-повар международного класса!

— Сейчас ты сосулька в пальто от Гуччи. А нам нужно, чтобы ты выжила.

Михаил обошёл машину, легко дёрнул мою дверь, которая мне казалась приваренной намертво и буквально вытащил меня наружу.

Мы вошли в магазин. Я огляделась с ужасом. Ряды камуфляжа, болотные сапоги, какие-то сети, чучела уток… Это был ад эстета. Мой персональный круг ада, где вместо котлов грешников варят в походных котелках на костре. Миша уверенно двинулся к отделу зимней одежды, увлекая меня за собой.

— Так, — он окинул меня оценивающим взглядом, от которого мне почему-то стало жарко, несмотря на озноб. — Размер S? Нет, лучше М, чтобы свитер влез.

Он снял с вешалки что-то объемное, шуршащее и серое, как тоска в ноябре.

— Примерь.

Я взяла в руки эти… штаны. Они были толщиной с матрас.

— Миша, — мой голос дрогнул. — Это что?

— Это утеплённые полукомбинезоны с начёсом. Непродуваемые и непромокаемые.

— Это не одежда, — я брезгливо держала вещь двумя пальцами. — Это чехол для дула от пушки! Я в этом буду похожа на беременного телепузика!

Михаил рассмеялся на весь магазин. Продавщица, дремавшая за кассой, вздрогнула и с интересом уставилась на нас.

— Зато попа не отмерзнет, — парировал он, глядя мне прямо в глаза. — А она у вас, Марина Владимировна, стратегически важный объект. Было бы преступлением против человечества её заморозить.

Я вспыхнула. Краска залила щеки так, что никакой румянец не нужен.

— Ты… ты невыносим! — выдохнула я, выхватывая штаны. — Хам!

— Реалист, — пожал плечами он. — Иди в примерочную. И куртку вот эту захвати. И ботинки. Твои шпильки хороши для паркета, но в лесу они станут орудием самоубийства.

Я скрылась за шторкой, бурча проклятия. Но когда я натянула на себя эти «чехлы для дула», случилось чудо. Стало тепло. Это было невероятное чувство, словно меня завернули в одеяло и обняли.

Я вышла из примерочной. На мне были серые штаны, дутая куртка цвета «хаки» и огромные ботинки на толстой подошве.

Михаил оглядел меня и удовлетворенно кивнул.

— Ну вот. Совсем другое дело. Теперь ты похожа на женщину, с которой можно идти в разведку, а не только на дегустацию вин.

Он подошел к стойке с шапками, выбрал белую, с дурацким огромным помпоном, и нахлобучил мне на голову, сбив мою укладку.

— Идеально, — вынес он вердикт.

Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрел какой-то гном-переросток. Волосы торчали из-под шапки, нос был красным, фигура напоминала квадрат. Снежная Королева растаяла, оставив после себя это чучело.

И тут я рассмеялась.

Я выглядела нелепо, смешно, но мне было тепло.

— Боже, Лебедев, — я вытирала выступившие слезы. — Если меня в таком виде увидят мои подписчики в Инстаграм, они решат, что меня похитили инопланетяне и проводят эксперименты по снижению стиля.

— Скажешь, что это новый тренд. «Russian Survival Chic», — усмехнулся Михаил, доставая карту.

Я потянулась за кошельком.

— Я сама оплачу. Эти мои… кхм… доспехи.

Михаил перехватил мою руку.

— Убери. Я угощаю. Считай это инвестицией в сохранность шеф-повара. Мне ещё нужно, чтобы ты научила меня готовить тот соус. Ну, который ты Клюеву испортила. Только без перца.

Я посмотрела на него снизу-вверх. Помпон на шапке качнулся.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Мы вышли из магазина, нагруженные пакетами с моей «гражданской» одеждой. Мороз уже не кусался, он лишь приятно пощипывал лицо. Я чувствовала себя защищенной рядом с этим огромным мужчиной, который решал проблемы, просто покупая штаны с начесом.

Мы сели в машину. Печка уже действительно жарила, как обещано. Я стянула шапку, пытаясь пригладить волосы.

Вдруг карман моего пальто, лежащего на заднем сиденье, завибрировал.

Звонил Пал Палыч.

Я включила громкую связь.

— Марина Владимировна! Миша! — голос директора срывался на визг. На фоне слышался какой-то грохот и звон битого стекла.

— Что случилось, Пал Палыч? — напрягся Михаил.

— Не возвращайтесь! Слышите? Ни в коем случае! Он… он обезумел!

— Клюев?

— Да! Он напился! Кричит, что это заговор! Клюев разбил витрину в лобби! Он вызывает наряд полиции, чтобы объявить вас в федеральный розыск за… за хищение продуктов и саботаж!

Я похолодела. Уютное тепло пуховика мгновенно испарилось.

— Какой розыск? Пал Палыч, он бредит! — воскликнула я.

— Ему плевать! Он звонит кому-то в министерство, требует закрыть все выезды из района и ищет повод для драки, он хочет крови! Михаил, он сказал, что если увидит тебя, то… — Пал Палыч понизил голос. — То посадит. Найдет за что. А Марину Владимировну…

Директор замолчал, но я и так поняла.

— Понял, — голос Михаила стал стальным. — Держитесь там, Пал Палыч. Запритесь в кабинете. Мы исчезнем. Сутки, может двое. Пока он не проспится или не уедет.

— Куда исчезнете? — всхлипнул директор. — Тут же везде его люди могут быть… На постах ДПС…

— Найдем куда. Всё, до связи!

Михаил сбросил вызов и с силой сжал руль.

— Ну вот, приехали, — я нервно теребила помпон шапки. — Мы теперь беглые преступники. Бонни и Клайд карельского разлива. И что нам делать? В гостиницу нельзя?

— Нельзя, — отрезал Михаил. — В любой гостинице нужны паспорта. Данные сразу уйдут в базу. Если Клюев действительно подключил своих цепных псов, нас найдут через полчаса. А мне, знаешь ли, не очень хочется проверять, насколько крепкие у него связи в органах.

— И что тогда? Ночевать в машине? — я с ужасом посмотрела на тесное пространство заднего сидения.

Михаил медленно повернул голову ко мне. В его взгляде читалась какая-то шальная решимость.

— Нет. Машина на трассе слишком приметно. Есть одно место. Никакой регистрации, никаких баз данных. Глушь, где даже волки боятся выть, чтобы не разбудить хозяина.

— Это… — я сглотнула, предчувствуя недоброе. — Это то, о чем я думаю?

— Придется ехать ко мне, Марин. В мою берлогу.

— В берлогу? — переспросила я слабым голосом. — Это там, где шкуры на полу, топор в стене и удобства во дворе под ёлкой?

— Ну, шкуры есть, — усмехнулся он, заводя мотор. — Топор тоже найдется. А насчет удобств… скажем так, это будет самый экстремальный опыт в твоей гламурной жизни. Держись за ручку, мы уходим в подполье.

Он резко развернул машину, и мы съехали с освещенной трассы на узкую, занесенную снегом лесную просеку, ведущую в полную темноту.

Я приготовилась к худшему. В моем воображении «берлога» Михаила рисовалася как мрачный сруб посреди непроходимой чащи. Я морально настраивалась спать в пуховике, отбиваясь от росомах и слушать, как волки грызут бампер машины.

Поэтому, когда машина Миши, петляя по заснеженным улицам, въехала в обычный спальный район Петрозаводска, я испытала легкий когнитивный диссонанс.

— Лебедев, — осторожно начала я, глядя на ряды типовых панельных девятиэтажек, уныло глядящих желтыми окнами в темноту. — А где волки? Где вековой лес? Где, в конце концов, аутентичность?

— Волки нынче пошли городские, — усмехнулся он, паркуясь у подъезда, дверь которого была украшена живописными, но нецензурными граффити. — А лес… лес у меня в душе. Приехали. Вылезай.

Мы вошли в подъезд. Я брезгливо подобрала за штаны своего новенького лыжного комбинезона, чувствуя себя космонавтом, высадившимся на враждебную планету. Лифт, скрипя, вознес нас на седьмой этаж.

Миша звякнул ключами, открыл обычную железную дверь и пропустил меня вперед.

— Добро пожаловать в святая святых. Обувь можно не снимать… хотя нет, снимай. У меня теплый пол.

Я переступила порог и замерла.

Челюсть моя, если бы не годы тренировок по сохранению невозмутимого лица, ударилась бы о ламинат цвета «беленый дуб».

Это была не холостяцкая берлога с горой носков и пивных банок. Квартира Михаила выглядела совсем не такой.

Светло-серые стены, идеально ровные. Никаких ковров на стенах. Просторная гостиная, объединенная с кухней. Простой, но стильный диван глубокого синего цвета, торшер на тонкой ножке, стеллажи с книгами. Книгами, Карл! Бумажными! Расставленными, кажется, по цвету корешков.

Чистота была такая, что моя «операционная» на кухне санатория могла бы почувствовать укол зависти. Ни пылинки и воздух свежий, пахнет не перегаром и не табаком, а можжевельником и кофе.

Я стянула шапку с помпоном, чувствуя, как мои шаблоны трещат по швам.

— Ты… ты здесь живешь? — глупо спросила я, вертя головой. — Или ты арендуешь для свиданий, чтобы пускать пыль в глаза доверчивым барышням?

Михаил закрыл дверь, отсекая шум подъезда, и повесил наши куртки на вешалку.

— Живу, — просто ответил он, проходя вглубь квартиры. — А что, не похоже?

Я прошла следом, опасливо ступая в носках по действительно теплому полу. Это было приятно после ледяной улицы.

— Слишком чисто, — прищурилась я, включая свой режим «Ревизорро». Я провела пальцем по полке стеллажа. И тут чисто. — Для завхоза, который чинит трубы кулаком и носит свитера, пахнущие костром, это подозрительно. Где подвох, Лебедев? Где ты прячешь трупы предыдущих шеф-поваров?

Михаил открыл холодильник. Огромный, стальной, двухдверный красавец, о котором я мечтала полгода и достал бутылку белого вина.

— Трупы? — переспросил он абсолютно серьезно, доставая два бокала. Тонкое стекло, не какая-то там «Икеа». — На балконе. У меня там су-вид промышленный стоит. Томлю их при низкой температуре сорок восемь часов. Получаются очень нежными.

Я поперхнулась воздухом, а он, даже не улыбнувшись и продолжил:

— Шучу. На балконе у меня лыжи и велосипед. А чистота… Я люблю порядок. Хаоса мне на работе хватает, спасибо Пал Палычу и таким вот «Клюевым». Дома должна быть тишина и покой, правильно?

Он поставил бокалы на кухонный стол и посмотрел на меня.

— Вино будешь? «Рислинг». Не «Шато Марго», конечно, но и не из пакета.

Я кивнула, всё ещё пребывая в легком шоке и подошла к стеллажу. Ремарк, Лондон, техническая литература по строительству, несколько альбомов по искусству и… «Основы французской кулинарии» Джулии Чайлд.

— Ты читаешь Джулию Чайлд? — я повернулась к нему, держа книгу так, словно это была улика.

Михаил ловко орудовал штопором. Его большие руки двигались с удивительной грацией.

— Надо же понимать, о чем ты там кричишь на кухне, когда ругаешь меня и моих ребят, — пожал плечами он. — Дефлопе, крутоны, консоме. Я должен знать врага в лицо. Садись давай. Есть хочешь?

— Умираю от голода, — честно призналась я. Желудок предательски заурчал, подтверждая мои слова.

— Пасту буду делать. Карбонару.

Я напряглась.

— С сливками? — спросила я с подозрением. Если он сейчас скажет «да», вся магия «идеального» мужчины рухнет.

— Марина, — он посмотрел на меня как на умалишенную. — Какие сливки? Желтки, бекон и пармезан. Ну, ладно, пармезана нет, но есть хороший сыр, как его там, забыл. Но никаких сливок. Я же не варвар.

Я села на стул и выдохнула. Кажется, я попала в параллельную вселенную. Михаил начал готовить. И это было зрелище.

Я привыкла командовать парадом. На моей кухне я дирижер, генерал и диктатор. Привыкла, что мужчины, если и готовят, то делают это либо неуклюже, разбрасывая муку по потолку, либо с таким пафосом, будто изобретают лекарство от рака.

Михаил готовил… умело. Ни одного лишнего движения. Нож в его руке мелькал, превращая бекон в идеальные кубики. Вода закипела ровно в тот момент, когда он закончил нарезку. Он не суетился, не гремел кастрюлями, а просто делал.

Я поймала себя на том, что пялюсь на его руки, на то, как закатанные рукава свитера открывают сильные предплечья и на то, как сосредоточенно он хмурит брови, пробуя воду на соль.

— Соли мало, — не удержалась я. — И огонь под сковородой надо убавить, иначе бекон сгорит, а жир не вытопится.

Я дернулась было встать и вмешаться, профессиональный рефлекс, сильнее инстинкта самосохранения, а Миша мягко, но настойчиво осадил меня взглядом.

— Стоп, — он наставил на меня деревянную лопатку. — Марина Владимировна, выключай «Ревизорро». Ты здесь гость. А я шеф.

— Но ты завхоз! — возмутилась я, хотя в глубине души мне нравилось, как он командует.

— Здесь я мужчина, который кормит женщину, — отрезал он. — Твоя задача пить вино, смотреть на меня с восхищением и не лезть под руку. Иначе свяжу армированным скотчем. Он у меня есть.

— Какой ты… любишь покомандовать, — фыркнула я, делая глоток вина. Вино было отличным. Холодным, с нотками зеленого яблока. — Ладно. Удиви меня, Таёжный медведь.

Через пятнадцать минут передо мной стояла тарелка с пастой. Она выглядела просто. Никакой микро-зелени и никаких капель бальзамического соуса. Просто макароны, бекон и сыр.

Я накрутила пасту на вилку, отправила в рот и закрыла глаза.

Это было до неприличия вкусно. Вкус, о котором я забыла в погоне за идеальными текстурами и сферами из огурца.

— Ну как? — спросил Михаил, садясь напротив со своей тарелкой.

— Съедобно, — пробурчала я, стараясь не выдать того, что готова вылизать тарелку. — Для любителя, очень даже неплохо. Аль денте поймал.

— «Съедобно» от Вишневской это как три звезды Мишлен от обычного человека, — усмехнулся он, салютуя мне бокалом. — Я польщен.

Мы ели в тишине, иногда обмениваясь неловкими взглядами. Скорее, неловко было мне, а Миша чувствовал себя, в этот момент, хозяином жизни. Вот наглец!

— Слушай, — спросила я, когда с пастой было покончено, и мы перешли ко второму бокалу. — Если ты такой весь… эстет. Квартира, Джулия Чайлд, «Рислинг». Что ты забыл в «Северных Зорях»? Почему чинишь всё подряд и воюешь с бойлерами в этой глуши?

Михаил покрутил бокал в пальцах, глядя на золотистую жидкость. Улыбка сползла с его лица, оно стало задумчивым.

— Устал, Марин. Я раньше… много где был. И на северах, и на платформах нефтяных. И бизнесом пробовал заниматься. После того, как с полярным прошлым пришлось завязать. Шумно там. Грязно. Люди грызут друг друга за любую мелочь. А тут, в Карелии… тихо. Лес не врет. Труба, если течет, то течет, а не улыбается тебе в лицо, держа нож за спиной. Мне нравится делать руками простые вещи. Чинить то, что сломано. Видеть результат. А эстетика… — он обвел рукой квартиру. — Это для души. Чтобы не одичать окончательно.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня тает мой внутренний ледник, который я выращивала годами. Передо мной сидел не грубоватый завхоз, а умный, раненый жизнью мужчина, который нашел свой способ быть счастливым.

И этот мужчина спас меня от Клюева. И купил мне штаны с начесом.

— Ты удивительный человек, Миша, — тихо сказала я. — Странный, но удивительный.

Он поднял на меня глаза. В них, глубоких, как лесное озеро, плескалось искреннее тепло.

— Ты тоже ничего, Снежная Королева. Когда оттаешь.

Мы сидели слишком близко к друг другу. Кухонный стол казался ничтожной преградой.

И тут случилось то, что обычно случается в дешевых мелодрамах, но в нашей реальности обрело зловещий смысл. Моргнул свет. Холодильник перестал гудеть. И абсолютная темнота накрыла квартиру.

— Оп-па, — голос Михаила прозвучал совсем рядом. — Опять свет отключили, подстанция не тянет. Вот достали.

Я вцепилась в край столешницы. Темнота была хоть глаз выколи.

— И надолго это? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Бывает на час, бывает до утра. Не бойся, я здесь.

Я услышала шорох, чирканье спички, и крошечный огонек осветил лицо Михаила. Он зажег толстую свечу, стоявшую на полке. Потом ещё одну. Теплый, живой свет заплясал по кухне, отбрасывая длинные тени.

— Романтика, — хмыкнул он, ставя свечу между нами. — Клюев бы удавился от зависти.

Теперь, при свечах, его квартира исчезла. Остался только островок света, два бокала вина, и мы двое.

Он посмотрел на меня через пламя свечи. Тени легли на его лицо, делая черты ещё мужественнее. Я почувствовала, как сердце начинает отбивать бешеный ритм где-то в горле.

Расстояние между нами сократилось до опасного минимума.

— Марина, — тихо сказал он. Его голос стал ниже. — А ты знаешь, что делают в скандинавских странах, когда отключают свет и за окном метель?

— Рассказывают сказки про троллей? — прошептала я, не в силах отвести взгляд от его губ.

— Не только, — он подался вперед. — Они греются.

Я сглотнула. Мне стало очень жарко. И я совершенно не знала, какой рецепт из моего арсенала подходит к этой ситуации.