Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ)

Глава 9

Настал тот самый день, когда на кухне все замирают в нервном ожидании. Ревизия.

Подвал санатория «Северные Зори» напоминал декорации к фильму ужасов, снятому на студии «Довженко» в семьдесят пятом году.

Я стояла на верхней ступеньке лестницы, ведущей в чрево земли, и светила вниз фонариком смартфона. Луч выхватывал из темноты паутину толщиной с бельевую веревку, какие-то бочки неопределенного цвета и мешки, сваленные в кучи, напоминающие баррикады времен французской революции.

— Добро пожаловать в Нарнию, — раздался за спиной голос Миши. — Только вместо льва у нас тут крысы, а вместо колдуньи… ну, вы поняли.

Я проигнорировала шпильку в мой адрес. На мне был идеально белый защитный халат, резиновые перчатки и маска. Я была готова к встрече с биологической угрозой.

— Открывайте, Михаил. У нас по плану тотальная ревизия продуктовых запасов. Я должна знать, из чего мы готовим, кроме энтузиазма и молитв тёти Вали.

Михаил, гремя связкой ключей, похожей на тюремную, отпер тяжелую дубовую дверь. Петли взвыли так жалобно, что мне захотелось их смазать немедленно, желательно маслом гхи.

Мы спустились вниз.

В нос ударил запах сырости, землей и чем-то сладковато-гнилостным. Типичный запах овощехранилища, где не ступала нога санитарного инспектора.

— Свет, — скомандовала я.

Михаил щелкнул выключателем. Под потолком тускло загорелась единственная лампочка Ильича, покрытая вековой пылью. Освещение было, мягко говоря, интимным. Или криминальным.

— Так, — я достала планшет с прищепкой, электронные таблицы здесь были бесполезны. — Приступаем. Сектор «А» корнеплоды.

Я подошла к деревянному закрому, полному картошки. Картофель был разный: мелкий, крупный, в земле, с глазками.

— Сортировка отсутствует, — констатировала я, делая пометку. — Калибр нестандартный и грязь.

— Это не грязь, Марина Владимировна, — лениво отозвался Михаил, прислонившись плечом к балке, поддерживающей низкий потолок. — Это родная земля, в которой рос картофель. Она сохраняет влагу и жизненную силу клубня. Помоете — сгниет за неделю.

— Мы живем в двадцать первом веке, Михаил. Овощи должны быть мытыми, калиброванными и упакованными в сетку. Идем дальше.

Я подошла к следующему ящику и замерла.

В нем лежало… нечто. Оранжевое, грязное, узловатое. Корнеплоды были похожи на пальцы ведьмы, страдающей артритом. Они извивались, переплетались друг с другом и имели наросты во всех мыслимых и немыслимых местах.

— Это что? — я брезгливо подцепила один экземпляр двумя пальцами за хвостик. — Музей мутаций Чернобыля?

— Это морковь, — спокойно ответил Михаил.

— Морковь⁈ — я рассмеялась нервным смехом. — Михаил, морковь — это конусообразный оранжевый овощ длиной от пятнадцати до двадцати сантиметров с гладкой поверхностью. А это корень мандрагоры. Если я начну это чистить, оно, вероятно, начнет кричать.

Я решительно швырнула уродца в пустой пластиковый бак, который приготовила для списания.

— В утиль. Весь ящик. Это невозможно нарезать соломкой. Это даже кубиком нарезать нельзя, не нарушив геометрию блюда.

Я схватила еще одну горсть кривых морковок и отправила их следом.

— В помойку. Брак. Некондиция.

Внезапно мою руку перехватили. Жестко, но без боли.

— А ну стоять, — голос Михаила прозвучал низко, прямо над моим ухом. Он со всей серьёзность посмотрел на меня.

Я обернулась. Мы стояли в полумраке подвала, зажатые между стеллажами с банками и горой капусты. Его лицо было совсем близко. В тусклом свете лампы его глаза казались почти черными.

— Отпустите руку, — потребовала я, стараясь сохранить профессиональное хладнокровие, хотя пульс предательски подскочил.

— Не отпущу, пока вы не перестанете переводить продукт, — он разжал пальцы, но не отошел ни на шаг, нависая надо мной, как скала. — Вы что творите, Вишневская? Это отличная морковь. Сорт «Нантская», местная селекция. Сладкая, как мёд.

— Она уродливая! — выпалила я, тыча пальцем в бак. — Посмотрите на неё! У неё три хвоста! Как я подам это гостям? «Извините, у нас морковь-мутант»? В высокой кухне эстетика — это пятьдесят процентов успеха!

— В высокой кухне, может быть, и эстетика, — прорычал он. — А у нас — еда. Вы, городские, привыкли жрать пластик из супермаркета. Ровный, мытый, красивый. И на вкус как мыло. А это настоящее. Она росла в земле местных фермеров и боролась там за жизнь, потому что у местных фермеров нет денег на химию!

— Она впитывала хаос! — я не отступала. — У меня стандарты! ГОСТ! Мишлен!

— Да плевать мне на твой Мишлен! — гаркнул он так, что с потолка посыпалась штукатурка. — Она сладкая, дура!

Слово «дура» эхом отразилось от бетонных стен. Повисла тишина.

Я задохнулась от возмущения. Меня, шеф-повара с мировым именем, назвал дурой завхоз в подвале, полном гнилой картошки.

— Как вы смеете… — начала я шепотом, но он меня перебил.

Он выхватил из кармана свой складной нож. Щелкнуло лезвие. Я инстинктивно отшатнулась, упершись спиной в стеллаж с трехлитровыми банками соленых огурцов.

Михаил схватил из ящика самую кривую и грязную морковку. Быстрыми, резкими движениями он счистил с неё кожуру вместе с землей. Оранжевая стружка летела во все стороны.

За три секунды уродец превратился в ярко-оранжевый, сочный брусок.

— Открой рот, — скомандовал он.

— Что? Нет! Я не буду есть немытое…

— Открой. Рот.

В его голосе было столько первобытной уверенности, что мои челюсти разжались сами собой, повинуясь инстинкту самосохранения.

Он сунул мне в рот кусок моркови.

Я хотела выплюнуть. Хотела закатить истерику, что это антисанитария. Но тут мои рецепторы проснулись.

Вкус взорвался на языке. Это было не похоже на ту водянистую субстанцию, которую привозили поставщики в Москве. Вкус был концентрированным, сладким, приятная свежесть настоящего овоща. Она хрустела так звонко, словно ломался первый лед на луже.

Я замерла, забыв прожевать.

Михаил внимательно смотрел на меня, не убирая ножа. Видя мое замешательство, он самодовольно ухмыльнулся и сам откусил кусок от той же моркови.

— Ну? — спросил он с набитым ртом. — Мыло? Или мёд?

Я проглотила. Сладость осталась на языке приятным послевкусием.

— Допустим, — медленно произнесла я, стараясь вернуть себе остатки достоинства. — Органолептические свойства удовлетворительные. Содержание сахара высокое.

— «Удовлетворительные», — передразнил он, пряча нож. — Признайте уже, что вы были неправы. Форма — ничто, а вот содержание, вот это уже другое дело. Вы бы еще человека по форме носа судили.

— Я не сужу людей по носам, — буркнула я. — Но нарезать её кубиком всё равно будет адом.

— А вы на тёрочке, — подмигнул он. — Или в пюре. Ваша же любимая текстура.

Напряжение спало. Я выдохнула. Но тут случилось то, что окончательно разрушило мой образ железной леди.

Я сделала шаг в сторону, чтобы обойти Михаила и вернуться к таблице. Мой каблук, да, я пошла в подвал на каблуках, потому что у меня нет другой обуви, попал в щель между гнилыми досками пола.

Я дернулась. Нога застряла намертво.

— Чёрт, — прошипела я, пытаясь выдернуть ногу.

— Что такое? Капкан на медведя сработал? — поинтересовался Михаил.

— Каблук, — сквозь зубы ответила я. — Застрял.

— Говорил я вам, валенки на складе возьмите. Нет, мы же модные… Лабутены в подполе.

Я рванула ногу сильнее.

В этот момент краем глаза я заметила движение справа. На уровне моих глаз, на мешке с луком, сидело «оно».

Огромное, серое, и с длинным хвостом. И усами, которые шевелились.

Крыса. Размером с небольшую таксу. Она смотрела на меня черными глазами и, кажется, ехидно улыбалась.

Мой мозг, который только что рассуждал о ГОСТах и эстетике, отключился. Включилась древняя программа «примат в опасности».

— А-А-А-А! — мой визг, наверное, был слышен даже в Финляндии.

Забыв про застрявший каблук, про гордость и про социальную дистанцию, я рванулась в единственное безопасное место. Вперед. И вверх.

Я буквально прыгнула на Михаила.

Моя нога выскользнула из туфли, которая так и осталась торчать в полу. Я вцепилась руками в его шею, а ногами, одной в капроновом носке, другой в туфле обвила его торс, повиснув на нем, как коала на эвкалипте.

— Крыса! Там крыса! Огромная! — орала я ему прямо в ухо, зажмурив глаза.

Михаил пошатнулся от неожиданной атаки, но устоял. Его руки автоматически подхватили меня, поддерживая за бедра, чтобы я не свалилась в грязь.

— Тише, тише, сирена, — его голос вибрировал у меня в грудной клетке. — Где крыса?

— Там! На луке! Она смотрит! Она хочет меня сожрать!

Михаил повернул голову. Я почувствовала, как его грудь сотрясается. Он смеялся.

— Марина Владимировна, — прохрипел он сквозь смех. — Откройте глаза.

— Нет! Унесите меня отсюда! Немедленно!

— Откройте, говорю. Познакомьтесь с монстром.

Я рискнула приоткрыть один глаз, не разжимая хватки на его шее. На мешке с луком действительно сидело что-то серое и мохнатое. Но теперь, присмотревшись, я увидела, что «усы» не шевелятся. А «хвост» — это просто грязная бечевка.

Это была старая, поеденная молью меховая шапка-ушанка, кем-то забытая на мешке.

— Это шапка сторожа Петровича, — пояснил Михаил, продолжая держать меня на весу. — Он её потерял ещё в чёрт знает каких годах и теперь это наш легендарный артефакт.

Я смотрела на шапку, а шапка смотрела на меня.

Медленно, очень медленно до меня начал доходить весь сюрреализм ситуации.

Я вишу на завхозе посреди грязного подвала. Я только что орала, как потерпевшая, испугавшись старой шапки. И, что самое ужасное, руки Михаила на моей талии казались… возмутительно надежными и теплыми.

Я разжала руки и попыталась спуститься.

— Поставьте меня, — мой голос прозвучал жалко и сипло.

Михаил аккуратно опустил меня на пол, на ту ногу, что была в обуви. Я стояла, как цапля, поджав босую ногу.

— Шапка, — повторила я. — Просто шапка.

— Ага, — кивнул он. Глаза его сияли весельем. — Но прыжок был зачетный, почти олимпийский норматив. Вам бы в бобслей, с такой-то реакцией. Он наклонился, легко выдернул мою туфлю из плена досок и протянул мне, как принц Золушке. Только Золушка была в грязном халате, а принц еле сдерживал смех.

— Ваша туфелька, принцесса.

Я выхватила обувь, быстро обулась и поправила халат. Лицо горело так, что можно было жарить на нем яичницу без плиты.

— Инцидент исчерпан, — отрезала я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Продолжаем ревизию… Никому не говорите, пожалуйста.

— Конечно, конечно, — он галантно, или издевательски, махнул рукой в сторону закромов. — Морковь оставляем? Или шапкой её напугаем, чтоб выпрямилась?

Я посмотрела на ящик с кривыми корнеплодами. Потом на Михаила, который все еще улыбался, вспоминая мой акробатический этюд.

— Оставляем, — вздохнула я. — В конце концов, в супе-пюре никто не увидит её морального уродства.

Я взяла свой планшет и направилась к выходу, стараясь ступать осторожно и обходить темные углы.

— Марина, — окликнул он меня у лестницы.

Я обернулась.

Михаил стоял под лампой, подбрасывая в руке ту самую очищенную морковку.

— А вы ничего такая, — сказал он просто. — Когда не строите из себя Снежную Королеву. И визжите громко. Мне нравится.

Я фыркнула, развернулась и застучала каблуками вверх по лестнице, подальше от этого подземелья, от этой шапки и от этого невыносимого мужчины, который, к моему ужасу, оказался прав насчет вкуса.

«Сладкая, дура», — пронеслось у меня в голове.

И самое страшное было то, что я не знала, к кому относилась эта фраза больше — к моркови или ко мне самой.