Режиссер из 45г V

Глава 10

Март 1958 года в Нью-Йорке выдался грязным. Снег сошел, обнажив скелет города — серый асфальт, мусор в водостоках и усталость на лицах клерков.

В люксе «Уолдорф-Астории» царила атмосфера осажденной крепости, которая сдалась не врагу, а скуке.

Владимир Леманский лежал на диване, глядя в потолок. На полу, ковром из белой бумаги, валялись сценарии.

Голливуд не унимался. После отказа Уорнеру студии решили, что русский просто набивает цену. Они слали курьеров с текстами.

«Красный рассвет» (мелодрама о любви комиссара и балерины).

«Сталинградский вальс» (мюзикл, черт бы их побрал).

«Секрет Сибири» (шпионский триллер, где все пьют водку из самоваров).

Дверь открылась. Роберт Стерлинг вошел, переступая через бумажные завалы. Он нес очередную папку и выглядел как человек, который пытается продать песок бедуинам.

— Володя, послушай. Я знаю, ты ненавидишь все это. Но тут звонили из NBC. У них есть слот. «Телевизионный театр Крафта». Пятьдесят минут. Бюджет — двести тысяч. Они говорят: «Пусть Леманский снимет что угодно. Хоть телефонную книгу».

— Я не читаю телефонные книги, Роберт.

— Это карт-бланш! — Стерлинг бросил папку на стол. — Им нужны рейтинги. Им нужен скандал. Ты — самый модный человек в городе. Твои часы носят гангстеры, твои машины водят кинозвезды. Сними им кино. Маленькое. Камерное. Заткни им рты.

Леманский сел. Взял со стола стакан с водой.

Скука разъедала. Магазины работали как часы. Чикаго давал прибыль. Сан-Франциско готовился к открытию. Алина в письмах писала, что в Москве все стабильно.

Слишком стабильно.

Ему нужен был выплеск. Художественная провокация.

— Что угодно? — переспросил он.

— Абсолютно. Цензура дала добро заранее. Они боятся тебя трогать после того ролика с Дугласом.

— Хорошо.

Леманский встал. Подошел к окну.

Внизу, на перекрестке, выла сирена. Люди спешили, пряча лица в воротники. Они боялись. Боялись инфляции, боялись русских ракет, боялись, что сосед купит машину лучше.

Страх — отличная глина.

— Я сниму комедию, Роберт.

— Комедию? — Стерлинг поперхнулся. — Ты? Человек, который не улыбался с сорок пятого года?

— Черную комедию. О том, что американцы любят больше всего.

— О деньгах?

— О безопасности.

Павильон в Куинсе нашли за два дня. Старый ангар, где раньше собирали авиационные двигатели.

Леманский отказался от голливудских декораторов. Он привез своих ребят из магазина — техников, дизайнеров витрин.

— Мне нужен пластик, — поставил задачу Архитектор. — Много пластика. Яркого, ядовитого. Розовый, салатовый, лимонный. Цвета, от которых болят глаза.

Декорация была простой.

Типовой американский дом в разрезе. Гостиная, кухня. И подвал.

Огромный, детально проработанный бункер.

Сценарий Леманский написал сам, за одну ночь. Двадцать страниц машинописного текста.

Рабочее название: «Счастливый уик-энд».

Кастинг проходил странно.

Леманский не звал звезд. Ему не нужны были красивые лица. Ему нужны были маски.

На главную роль — Отца семейства — он взял Бастера Китона.

Легенда немого кино. Старик, забытый всеми, спивающийся, снимающийся в эпизодах. У него было лицо, похожее на древний пергамент, и глаза, в которых застыла вековая печаль клоуна.

Когда Китон пришел на пробы, он был трезв, но руки дрожали.

— Что я должен делать, мистер Леманский? — спросил он хриплым голосом. — Падать с лестницы? Получать тортом в лицо?

— Нет, Бастер. Вы должны быть счастливы. Абсолютно, безумно счастливы.

— От чего?

— От того, что завтра конец света.

Съемки длились шесть дней.

Группа работала в бешенном темпе. Леманский не давал перерывов на обед, платя неустойки профсоюзам из своего кармана. Он держал площадку в напряжении, как натянутую струну.

Сцена 1. Кухня.

Ярко-розовые стены. Пластиковая еда на столе.

Мать (ее играла актриса из мыльных опер с приклеенной улыбкой) режет торт.

Отец (Китон) входит в комнату. Он в деловом костюме, но в каске гражданской обороны.

— Дорогая! — говорит он. — Отличные новости! По радио сказали, что уровень угрозы — красный!

Мать хлопает в ладоши.

— О, Гарри! Наконец-то! Значит, мы можем спуститься вниз?

— Да! Зови детей! Мы открываем консервы с персиками! Те самые, премиум-класса!

Леманский требовал от актеров не гротеска, а предельной серьезности. Они играли безумие так, словно это была норма.

Китон был великолепен. Его каменное лицо не выражало эмоций, но в каждом движении — как он поправлял каску, как любовно протирал счетчик Гейгера — сквозила чудовищная нежность к апокалипсису.

Сцена 4. Бункер.

Это была главная декорация. Уютная пещера, забитая вещами.

Телевизор, холодильник, полки с тушенкой, стеллажи с оружием.

Семья сидит за столом. Они едят консервированную фасоль из серебряной посуды.

Снаружи (звуковые эффекты) слышен вой сирен и далекие взрывы.

Внутри — идиллия.

— Папа, — спрашивает Сын (мальчик с рекламы кукурузных хлопьев). — А соседи? Мистер Джонс просился к нам.

Китон медленно откладывает вилку.

— Мистер Джонс не купил фильтр очистки воздуха, сынок. Мистер Джонс потратил деньги на кабриолет. Теперь мистер Джонс… — он делает паузу. — Загорает.

Закадровый смех.

Леманский приказал наложить смех в самых страшных моментах.

Кульминация фильма.

Семья ложится спать в бункере. Они счастливы. Они в безопасности. Они победили в крысиных бегах, потому что выжили.

Отец гасит свет.

В темноте слышен только его голос:

— Господи, спасибо тебе за Бомбу. Если бы не она, нам пришлось бы завтра идти на работу.

Конец.

Премьера на NBC.

Воскресный вечер.

Америка ждала комедию. Анонсы обещали «Забавную историю от создателя „Вятки“».

Стерлинг сидел в аппаратной студии, глотая таблетки от сердца.

— Нас распнут, — шептал он. — Володя, это не смешно. Это страшно.

— Страх очищает, Роберт.

Эфир пошел.

Первые минуты зрители не понимали. Яркие цвета, веселая музыка, Бастер Китон в каске. Это выглядело как скетч.

Люди в гостиных начали смеяться.

Гарри полирует дробовик. Жена выбирает занавески для гермодвери. Дети играют в «найди шпиона» с реальным пистолетом.

Но к середине фильма смех начал застревать в горле.

Зритель узнавал себя.

Узнавал эту маниакальную страсть к накопительству. Эту паранойю, спрятанную за улыбкой. Эту тайную мечту, чтобы все это дерьмо — ипотека, босс, пробки — просто сгорело в ядерном огне, а они остались бы в уютной норке с банкой персиков.

Финал.

Темнота. Фраза про работу.

Титры:

**СЧАСТЛИВЫЙ УИК-ЭНД**

*Снято КБ «Будущее». Мы продаем надежду. Но здравый смысл вы должны найти сами.*

Телефонные линии NBC замолчали.

Никто не звонил.

Стерлинг закрыл лицо руками.

— Это провал. Они в шоке.

Леманский смотрел на мониторы.

— Жди.

Через минуту раздался первый звонок. Потом второй. Потом шквал.

Операторы хватали трубки.

— Это возмутительно! — кричала домохозяйка из Огайо. — Почему они смеются над святым⁈

— Это гениально! — кричал студент из Беркли. — Это лучшее, что я видел!

— Где купить такой бункер? — спрашивал бизнесмен из Техаса. — Сколько стоит модель с серебряной посудой?

Америка разделилась.

Половина ненавидела Леманского за то, что он показал им их отражение в кривом зеркале.

Вторая половина влюбилась в этот цинизм.

Утро после премьеры.

Ресторан «Сарди» на Бродвее. Место, где собирается театральная богема.

Леманский завтракал яйцами Бенедикт.

К его столику подошел Билли Уайлдер. Великий режиссер, снявший «В джазе только девушки» (вернее, он снимет их через год, но уже был легендой).

Уайлдер сел без приглашения.

— Я видел это, — сказал он, снимая очки. — Русский, ты сумасшедший.

— Доброе утро, Билли.

— Ты взял Китона. Старого, никому не нужного Китона. И заставил его сыграть трагедию под видом фарса. Знаешь, что говорят в Гильдии?

— Что меня нужно депортировать?

— Нет. Говорят, что ты украл у нас жанр. Мы снимали комедии, чтобы развлекать. Ты снял комедию, чтобы убивать. Это было жестоко.

Уайлдер наклонился вперед.

— В финале… Когда он благодарит Бога за Бомбу. Ты ведь не шутил?

— Я никогда не шучу, Билли. Я просто цитирую подсознание.

— Слушай. — Уайлдер постучал пальцем по столу. — У меня есть сценарий. Про двух музыкантов, переодетых в женщин. Комедия. Но мне не хватает… остроты. Я хочу, чтобы ты посмотрел. Может, добавишь туда немного своего русского яда?

— Я не доктор сценариев, Билли. Я продавец стиральных машин.

— Ты лжец, Владимир. Ты самый талантливый лжец в этом городе. И кстати… Твой бункер. В фильме. Интерьер. Это ведь мебель из твоего магазина?

— Разумеется. Диван «Москва». Удобный. Можно спать даже во время ядерной зимы.

Уайлдер рассмеялся.

— Пришли мне каталог. И пару часов. Тех самых, черных. Я хочу знать, сколько времени осталось до конца света.

Вечер того же дня.

Офис на Пятой авеню.

Леманский подписывал накладные.

Спрос на «эстетику выживания» подскочил. Люди приходили в магазин и спрашивали «набор как в фильме». Консервы, пледы, фонари. Стерлинг уже готовил лимитированную серию «наборов Судного дня» в стильных алюминиевых кейсах.

Позвонил телефон прямой связи.

Алина.

— Ты смотрела? — спросил он вместо приветствия.

— Нам прислали копию спецпочтой. Смотрели всем отделом. Громов хохотал так, что упал со стула.

— А остальные?

— Остальные… задумались. Володя, Суслов написал донос.

— Опять?

— Он пишет, что фильм — это «клевета на человека труда». Что герой радуется тому, что не надо работать. Что это буржуазное разложение.

Леманский усмехнулся.

— Суслов не понял. Герой радуется не безделью. Герой радуется свободе. Пусть даже такой страшной.

— Никита Сергеевич посмотрел.

— И что?

— Сказал: «Дурак этот американец. В бункере сидеть скучно. Надо было ему гармошку дать». Но фильм разрешил к закрытому показу во ВГИКе. Сказал: «Пусть учатся, как надо капитализм высмеивать».

— Это не высмеивание, Алина. Это диагноз.

— Ты становишься циником, Архитектор.

— Я становлюсь хирургом.

— Береги себя. Кстати… Китон. Ты вернул его к жизни. Газеты пишут о его «великом возвращении». Ты делаешь добрые дела злыми методами.

— Это единственный работающий метод.

Неделю спустя в магазин зашел сам Бастер Китон.

Он был в новом костюме, чисто выбрит. В петлице — цветок.

Он прошел через зал, не обращая внимания на восторженные взгляды покупателей.

Поднялся в кабинет к Леманскому.

— Владимир.

— Бастер. Выглядите отлично.

Старый актер положил на стол чек.

— Это мой гонорар. Десять тысяч.

— Зачем вы вернули его?

— Я не могу взять деньги. Вы дали мне нечто большее. Вы дали мне шанс доказать, что я еще жив. Что я могу не только падать, но и пугать.

— Оставьте чек себе, Бастер. Купите дом. Настоящий. Без бункера.

Китон грустно улыбнулся своей знаменитой неподвижной улыбкой.

— Знаете, что самое смешное? Мне предложили роль. Серьезную. В драме. Сказали: «У этого парня глаза человека, который видел ад». Спасибо вам.

Он помолчал.

— Но одну вещь я хочу попросить.

— Какую?

— В фильме… та консервная открывалка. Которой я открывал персики. Она такая удобная. Элеокосмическая сталь?

— Титан. Сплав для обшивки ракет.

— Можно мне такую? Моя жена вечно мучается с банками.

Леманский открыл ящик стола. Достал подарочный набор. Открывалка с ручкой из карельской березы и лезвием из космического титана.

— Берите. Гарантия — сто лет.

Китон взял подарок, прижал к груди.

— Сто лет… Надеюсь, нам не придется использовать ее в бункере.

— Не придется, Бастер. Пока мы смеемся над концом света, он не наступит. Смех — это лучшая радиационная защита.

Актер ушел.

Леманский подошел к карте на стене.

Флажки: Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско.

Теперь к ним добавился еще один невидимый флажок.

Голливуд.

Он вошел в их сны. Он снял фильм, который стал культовым за одну ночь. Он показал, что советский взгляд может быть не только суровым, но и ироничным, острым, стильным.

Стерлинг вошел в кабинет с бутылкой шампанского.

— Ну что, режиссер? NBC просит продолжение. Сериал. «Приключения семьи в постапокалипсисе». Готовы платить миллион за сезон.

— Откажи.

— Почему⁈ Это же золотая жила!

— Шутка, повторенная дважды, становится глупостью. Мы сказали все, что хотели. Теперь пусть думают.

Леманский взял бокал.

— За искусство, Роберт. Единственное оружие, против которого нет ПРО.

Они выпили.

Внизу, в торговом зале, кто-то смеялся. Американцы покупали «наборы выживания» и шутили про бомбу.

Страх ушел. Остался стиль.

И это была главная победа Архитектора.

Апрель в Нью-Йорке пахнет не цветами. Пахнет мокрой землей, разогретым асфальтом и выхлопными газами, в которых чудится аромат морской соли. Обманчивый запах. Обещает перемены, зовет в дорогу, но на самом деле просто означает: зима отступила, чтобы дать городу передышку перед летним адом.

Вращающиеся двери «Уолдорф-Астории» выпустили наружу. Швейцар привычно дернулся к свистку — вызвать такси, но жест руки остановил. Не сегодня. Броня лимузина и скорость лишние. Нужно чувствовать камни под ногами.

Воротник плаща поднят. Ткань легкая, песочного цвета — эксперимент КБ «Будущее», макинтош из водоотталкивающего хлопка. В таком легко сойти за своего. За успешного архитектора, уставшего биржевого брокера или писателя, ищущего сюжет в лабиринтах Манхэттена.

Шаг в сторону Центрального парка.

Вечер опускался на город мягко, размывая контуры небоскребов. Огни зажигались не рывком, как в магазине, а лениво, словно светлячки, просыпающиеся в бетонных джунглях.

Движение медленное. Обычно походка целеустремленная, рубящая пространство. Вектор от задачи А к задаче Б. Сегодня вектора нет. Только усталость.

Накатила не сразу. Копилась месяцами, как осадок в вине. Сначала — недосыпание. Потом — раздражение от бесконечных звонков Стерлинга. Затем — равнодушие к цифрам. Взгляд на чек с суммой в полмиллиона долларов не вызывает ничего. Бумага. Просто бумага с чернилами.

Пятьдесят девятая улица позади. Сень деревьев парка. Шум города стихает, превращаясь в ровный, низкий гул, похожий на шум прибоя. Деревья в дымке первой зелени. Клейкие почки, запах прелой листвы. Жизнь. Простая, биологическая жизнь, которой плевать на идеологии, курсы валют и холодную войну.

Свободная скамейка у пруда.

Тело опустилось на дерево. Ноги вытянуты. Колени ноют. Старая фронтовая привычка — реагировать на сырость. Сорок два года. По меркам этого города — расцвет сил. Время зарабатывать, строить, грызть глотки. По внутренним часам — глубокая старость.

Пачка сигарет. Не портсигар. Простая мягкая пачка, купленная в киоске. Щелчок зажигалки. Дым смешался с туманом, ползущим от воды.

«Усталость».

Слово произнесено вслух. Голос странный. Не командный баритон Архитектора, а глухой, треснувший. Человеческий.

Империя работает. Магазины в трех городах качают деньги, как нефтяные вышки. Дуглас готовится к поездке на Байконур, примеряет скафандр как новый смокинг. Хрущев в Кремле довольно потирает руки, получая отчеты. Алина в Останкино справляется, держит эфир железной хваткой.

Механизм отлажен. Именно поэтому Создатель стал не нужен.

Взгляд на воду. В черной глади пруда отражаются огни «Плазы».

Вспомнилось обещание. Построить идеальный мир. Мир, где вещи имеют смысл, а люди — цель. Витрина построена. Красивая, глянцевая, манящая. Американцы полюбили эстетику врагов. Невозможное совершено.

Но внутри витрины — пустота манекена.

«Может быть, хватит?»

Мысль крамольная. Предательская. Функция не имеет права на отставку. Но Функция износилась. Металл устал.

Образ дома. Не квартира в высотке на Котельнической. Не люкс в «Астории». Дом где-нибудь в Тарусе. Или в Переделкино. Деревянный. С верандой, выходящей в сад. Чтобы скрипели половицы. Чтобы пахло яблоками и сушеными травами.

Тишина. Никаких телефонов. Никаких телетайпов. Никаких встреч с послами и продюсерами. Только дождь за окном. Книги. И белый лист бумаги.

Пенсия.

Слово, звучавшее в СССР как приговор к забвению, здесь, в сумерках Нью-Йорка, кажется самым сладким на свете. Почетная отставка. Заслуженная. Золота стране принесено столько, что хватит отлить памятник.

Чем заниматься? Сажать капусту, как Диоклетиан? Скучно. Мозг, привыкший решать задачи планетарного масштаба, сожрет сам себя от безделья за месяц.

Кино.

Мысль пришла мягко, как кошка, прыгнувшая на колени. Уорнер был прав. Глаз есть. Чувство ритма и света — тоже. Ролик с Дугласом, комедия с Китоном — поделки, наброски левой рукой ради маркетинга.

А если всерьез?

Не ради кассы. Не ради пропаганды. Не для доказательства превосходства социализма.

Для души.

Снимать раз в пять лет. Долго, мучительно, выверяя каждый кадр. Черно-белое кино. Без слов. Или с минимумом слов. О человеке, потерявшемся во времени. О солдате, вернувшемся с войны, но война не вернулась из него. О женщине, ждущей дождя.

Снимать пейзажи. Русское поле. Тайгу. Лица стариков.

Воображение рисует съемочную площадку. Не голливудский балаган с трейлерами. Маленькая группа. Единомышленники. Туманное утро где-нибудь на Оке. Камера на штативе. Тишина.

«Мотор».

И магия созидания. Не мира, не империи, а момента истины.

Уголки губ дрогнули. Первая искренняя улыбка за много месяцев.

План. Новый план.

Не экспансия. Эвакуация.

Вывести себя из игры. Постепенно. Передать дела замам. Найти управляющих. Сделать так, чтобы Система работала автономно.

И исчезнуть. Раствориться в тумане, как этот парк. Стать просто Владимиром Игоревичем, режиссером-любителем, странным гением, живущим на даче.

Мимо прошла молодая пара. Смех, сплетенные руки. Шепот на ухо, запрокинутая голова. Человека на скамейке не заметили. Просто тень, часть пейзажа, вроде старого дерева.

Взгляд им вслед. Зависти нет. Спокойное понимание. Их время — любить и бежать. Время Архитектора — смотреть и молчать.

Сигарета докурена. Окурок — в урну.

Вставать не хочется. Хочется сидеть здесь вечно, глядя, как тьма поглощает город.

Но в отеле ждет Стерлинг с новым контрактом. В Москве — Хрущев с новыми аппетитами. Система еще не отпустила. Поводок длинный — через океан, — но крепкий.

Чтобы уйти, нужно закончить работу. Зацементировать фундамент так, чтобы не треснул.

«Еще полгода».

Отладить Сан-Франциско. Запустить линию одежды. Снять фильм с Дугласом, закрыть гештальт с космосом.

А потом — рапорт на стол.

«В связи с состоянием здоровья…»

Или: «В связи с творческой необходимостью…»

Подъем. Тело затекло, но в голове прояснилось. Усталость никуда не делась, но теперь у нее есть вкус. Не горечи, а осенней терпкости. Вкус финала.

Плащ поправлен. Взгляд на светящиеся окна небоскребов, обступивших парк.

— Не съели. И не купили. Взято то, что нужно. Сдача скоро будет возвращена.

Разворот к выходу. Походка легче. Больше не Атлант, держащий небо. Просто человек, решивший положить небо на землю и пойти пить чай с вареньем.

Далеко, на Пятой авеню, сияет белым светом вывеска «ВЯТКА». Памятник. Триумф. Клетка.

Но ключи от клетки всегда лежали в кармане. Просто было страшно их достать.

До сегодняшнего вечера.

Улица. Взмах руки.

Желтое такси, взвизгнув тормозами, замерло у бордюра.

— Куда, шеф? — таксист жует зубочистку.

— В «Уолдорф». А потом… потом посмотрим. Может быть, в Тарусу.

Таксист удивленно смотрит в зеркало, не поняв последнего слова, но молчит. Машина рвет с места, растворяясь в потоке огней.

На скамейке у пруда остался лежать забытый коробок спичек. Советских. С этикеткой, где нарисован спутник. Маленький след пришельца, решившего стать просто прохожим.