Режиссер из 45г V

Глава 3

Государственная дача в Завидово встретила Архитектора запахом мокрого снега и печного дыма. Здесь, вдали от гранита Москвы, власть носила не мундир, а ватник.

Никита Сергеевич Хрущев сидел на веранде. На плечи наброшена овчинная тулупная куртка, на голове — простая кепка. Перед ним на грубо сколоченном столе дымился самовар, стояла тарелка с квашеной капустой и запотевший штоф водки. Рядом, прислоненное к перилам, блестело вороненой сталью охотничье ружье.

Леманский поднялся по ступенькам. Его итальянские туфли на тонкой подошве скользили по обледенелым доскам. Он выглядел здесь инородным телом — осколком цивилизации, упавшим в лесную глушь.

— А, кормилец! — Хрущев широко улыбнулся, обнажая неровные зубы. — Проходи, садись. Не брезгуй. Тут все свое, натуральное. Не твой этот… молекулярный дизайн.

Он разлил водку по граненым стаканам.

— Ну, докладывай. С чем пожаловал?

Леманский не стал садиться. Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги и положил его на стол, прямо рядом с миской капусты.

Это была копия банковского перевода. Чек от «20th Century Fox».

Хрущев взял бумажку жирными от еды пальцами. Прищурился. Его брови поползли вверх.

— Два миллиона? Долларов? — он поднял глаза на Архитектора. В них больше не было смешинки. Был расчетливый блеск крестьянского хозяина, который выгодно продал урожай. — И это только аванс?

— Это задаток за прокат, Никита Сергеевич. Плюс контракт на поставку ста тысяч «Вяток». Первая партия уходит морем через неделю.

— Ай да Леманский! — Хрущев хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули вилки. — Ай да сукин сын! Обул американца! Заставил-таки купить нашу «смысловую нагрузку»!

Первый секретарь залпом опрокинул водку, крякнул и занюхал рукавом тулупа.

— Садись, говорю! Выпей. Ты ж герой. Орден тебе выпишу, как обещал. Но ты ведь не за орденом приехал? Вижу, еще что-то в голове крутишь.

Леманский сел. К водке не прикоснулся.

— Магазины, — произнес он коротко.

— Что магазины?

— Американцы дали добро на открытие наших торговых представительств. Нью-Йорк, Пятая авеню. Чикаго, «Великолепная миля». Мы не просто будем продавать там вещи. Мы откроем там порталы.

Хрущев нахмурился, накалывая на вилку гриб.

— Опять ты со своими словечками. Порталы… Торгпредство, что ли?

— Нет. Не торгпредство со скучными клерками и портретами вождей. Это будет… — Леманский на секунду задумался, подбирая аналогию. — Представьте себе ВДНХ, но упакованную в формат бутика «Шанель». Зеркала, свет, наши девушки-модели в качестве консультантов. Советское кафе с мороженым. Кинозал, где крутят наши мультики. Человек заходит туда и попадает в СССР. Но не в тот, которым его пугают газеты, а в тот, который мы создали в Останкино. В СССР Мечты.

Хрущев жевал гриб, внимательно глядя на собеседника.

— И что? Буржуи разрешили?

— Скрипели зубами, но подписали. Им нужна наша экзотика. Они думают, это мода на один сезон.

— А это не мода? — хитро спросил Хрущев.

— Это экспансия. Мы поставим там свои флаги. Только вместо древка будет кассовый аппарат. Каждый доллар, оставленный в таком магазине, — это голос, поданный за социализм. Мы создадим «Пятую колонну» из их домохозяек. Когда их мужья-сенаторы захотят проголосовать за войну, жены устроят им скандал, потому что боятся, что исчезнет русский крем для лица или запчасти для «Вятки».

Хрущев откинулся на спинку плетеного кресла. Почесал подбородок.

В лесу каркнула ворона. С ветки упал ком снега.

— Страшно с тобой, Володя, — вдруг сказал он тихо. — Умный ты. Слишком умный. Я вот думаю: ты там, в своей башне, не слишком высоко забрался? Оттуда, сверху, Кремль маленьким кажется?

Леманский молчал. Он знал этот тон. Это была проверка.

— Я служу Системе, Никита Сергеевич. А Система — это вы.

— Слова, — отмахнулся Хрущев. — Красивые, гладкие, как твои костюмы. Но дело говоришь. Магазины эти… «Березки» наоборот… это сильно. Это, брат, посильнее «Кузькиной матери» будет.

Он вдруг подался вперед, нависая над столом.

— Значит, так. Добро даю. Строй свои дворцы в Нью-Йорке. Пусть завидуют. Пусть видят, что мы не лаптем щи хлебаем.

— Я подготовлю команду, — кивнул Леманский. — У меня есть толковые управленцы. Алина возглавит координационный штаб здесь, а туда пошлем…

— Нет, — перебил Хрущев. Жестко. Рубяще.

— Что «нет»?

— Никаких «пошлем». — Хрущев ткнул толстым пальцем в грудь Архитектора. — Сам поедешь.

Леманский замер.

Это не входило в расчеты.

— Никита Сергеевич, мое место здесь. В Останкино. Я должен держать руку на пульсе эфира. Там, на месте, справятся замы.

— Не справятся! — рявкнул Хрущев. — Там Америка! Там акулы! Там соблазны! Пошлю я туда какого-нибудь комсомольца, он через месяц скурвится, начнет джаз слушать и джинсы фарцевать. Или ЦРУ его завербует на бабе.

Хрущев снова налил себе водки.

— Нет, Володя. Это твое дитя. Ты эту кашу заварил — тебе и расхлебывать. Поедешь лично. Откроешь первый магазин. Перережешь ленточку. Дашь интервью этим их… газетам. Покажешь им лицо советского человека. Твое лицо.

Он усмехнулся.

— Ты же у нас картинка. Глянец. Вот и свети там. Очаровывай. А здесь… — Хрущев сделал паузу, многозначительно глядя на лес. — А здесь мы пока без тебя поуправляем. Отдохни от башни. А то она на тебя давит, я вижу. Бледный ты стал. Неживой.

Архитектор понял.

Это была почетная ссылка. Хрущев боялся. Он видел, как растет влияние «человека из будущего», и решил удалить его из центра принятия решений. В золотую клетку. В Нью-Йорк. Под предлогом важнейшей государственной миссии.

Шах и мат.

— Надолго? — спросил Леманский.

— А как дело пойдет. — Хрущев пожал плечами. — Наладишь работу, запустишь сеть, обеспечишь поток валюты… Месяца три-четыре. А может, и полгодика. Поживешь в «Уолдорф-Астории». Посмотришь, как загнивающий капитализм гниет. Может, идей новых наберешься.

Первый секретарь встал, давая понять, что аудиенция окончена. Он взял ружье.

— Езжай, Володя. Собирай чемоданы. Самолет дадим правительственный. Ту-104. Пусть видят нашу мощь.

Леманский поднялся. Холодный воздух щипал лицо, но внутри было еще холоднее. Его отрывали от пульта управления. Его высылали в тыл врага.

Но Функция умеет адаптироваться.

Если его отправляют в Америку, он сделает так, что Америка станет частью его Системы.

— Я вас понял, Никита Сергеевич. Я поеду.

— Вот и молодец. — Хрущев похлопал его по плечу. Тяжелая рука, пахнущая порохом. — И это… Алину с собой не бери. Пусть здесь за хозяйством присмотрит. Баба она строгая, порядок удержит. А тебе там одному сподручнее будет. Никто отвлекать не станет.

Еще один удар. Разделить их. Лишить единственной связи с прошлым.

— Слушаюсь.

Леманский развернулся и пошел к машине. Спина прямая, походка твердая.

Хрущев смотрел ему вслед, прищурившись. Потом вскинул ружье, прицелился в ворону на сосне, но стрелять не стал.

— Ишь, Архитектор… — пробормотал он себе под нос. — Иллюзии он строит. Смотри, как бы ты сам иллюзией не стал.

Леманский сел в машину.

— В Останкино? — спросил водитель.

— Нет. В МИД. Оформлять документы.

Он достал портсигар, но курить не стал.

Америка.

Пятьдесят седьмой год. Элвис Пресли, «Кадиллаки» с плавниками, маккартизм и расцвет «Мэдисон-авеню».

Они думают, к ним едет торгаш. Или шпион.

К ним едет вирус.

И на этот раз он будет действовать не через экран. Он будет действовать контактным способом.

— Нью-Йорк, — тихо произнес Архитектор, глядя на пролетающие за окном заснеженные ели. — Что ж. Если гора не идет к Магомету… Магомет построит новую гору. Прямо на Манхэттене.

Сборы были короткими. У Функции нет лишних вещей, есть только инструменты.

В кабинете на вершине Останкинской иглы царил полумрак, разбавляемый лишь тревожным красным огнем авиационных маяков за бронированным стеклом. Москва внизу куталась в первый ноябрьский снег, мокрый и липкий. Город засыпал, укрытый одеялом из света и радиоволн, даже не подозревая, что его Смотритель покидает пост.

На столе из карельской березы лежал открытый чемодан. Темная кожа, латунные замки. Внутри — стерильный порядок. Сменные сорочки (белые, накрахмаленные до хруста), запонки, бритвенный набор, папка с аналитическими сводками по американскому рынку.

Никаких фотографий. Никаких писем. Память — ненадежный носитель, а сентиментальность — лишний вес при перелете через океан.

Архитектор провел ладонью по гладкой поверхности стола. Холод камня и лака. Это место было телом, экзоскелетом, продолжением нервной системы. Здесь каждый монитор был глазом, каждый микрофон — ухом. Теперь предстояло ампутировать себя от Системы. Добровольно-принудительно.

Дверь шлюза открылась. Резко. Без стука.

Шаги Алины звучали иначе, чем обычно. Не мягкая поступь хозяйки, а нервный, дробный стук каблуков.

— Ты действительно едешь.

Она остановилась у края стола. В руках — тонкая папка, которую она сжимала так, что побелели костяшки пальцев. На ней было серое платье из плотной шерсти, строгое, почти монашеское. Траур по живому человеку.

Архитектор не обернулся. Рука аккуратно уложила поверх сорочек черный шелковый галстук.

— Приказ утвержден. Вылет в 04:00 с Внуково. Спецборт.

— Это ссылка, Володя. — Голос Алины дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты же понимаешь? Хрущев испугался. Он увидел, кто на самом деле управляет страной, и решил убрать тебя подальше. В золотую клетку. В Нью-Йорк.

— Нью-Йорк — это не клетка. Это сцена.

Крышка чемодана захлопнулась. Щелчок замков прозвучал как выстрел в тишине кабинета.

— Кремль мыслит категориями географии. Для них отправить человека за океан — значит лишить его влияния. Они не понимают, что в эпоху глобальных медиа география умерла. Из Нью-Йорка мой голос будет звучать громче. Там акустика лучше.

— Ты не вернешься.

Алина подошла вплотную. Запах ее духов («Красная Москва», вечерний вариант) смешался с запахом озона и дорогой кожи. Она смотрела не на Архитектора, а куда-то глубже, пытаясь разглядеть за ледяной маской того, кто двенадцать лет назад делил с ней пайку хлеба в холодной коммуналке.

— Система переварит тебя там, — прошептала она. — Здесь ты — бог. Там ты будешь просто чужаком. Диковинкой. Советским медведем в смокинге, которого показывают в цирке. Они сожрут тебя своими улыбками, коктейлями и лицемерием. Ты задохнешься без этого воздуха, — она обвела рукой кабинет. — Без власти.

— Власть — это не кресло. Власть — это способность менять реальность.

Архитектор взял чемодан. Тяжесть была привычной.

— Ты остаешься за старшую. Эфирная сетка утверждена на полгода вперед. Никакой самодеятельности. Громова держать в тонусе, не давать ему пить. «Ермака» крутить по плану. Все изменения согласовывать со мной по закрытому каналу.

— Я не хочу быть старшей! — крикнула она, и эхо метнулось под потолок. — Я хочу…

Она осеклась. Глаза наполнились влагой. Леди Останкино, железная леди советского эфира, на секунду снова стала той девчонкой с трамвайной остановки.

— Чего ты хочешь, Алина?

— Я хочу, чтобы ты перестал быть машиной.

Тишина стала вязкой. За окном беззвучно пролетел вертолет патрульной службы, полоснув лучом прожектора по низким тучам.

Архитектор поставил чемодан на пол. Шаг навстречу. Рука в черной перчатке коснулась ее щеки. Жест был выверенным, театральным, но пальцы дрогнули. Едва заметно. Сбой в программе.

— Машины не чувствуют боли, Алина. А людям больно. Всегда. Я выбрал функциональность.

Голос стал тише, почти шепот.

— В кладовке. На третьем уровне.

Она замерла, глядя на него расширенными глазами.

— Что?

— Рисунок. Забери его.

— Зачем? Ты же сказал, это архив. Мусор.

— Забери его домой. Не оставляй здесь. В Башне слишком сухо, бумага рассыплется.

Это было признание. Единственное возможное на этом языке. Он не мог сказать «я люблю тебя», но он мог сказать «сохрани то, что осталось от моей души».

Алина кивнула. Слеза сорвалась с ресницы, прочертив дорожку по идеальному макияжу.

— Я сохраню.

— Прощай.

Архитектор подхватил чемодан и направился к выходу. Он не оглядывался. Орфей не должен смотреть назад, выходя из Аида, даже если в Аиде он оставляет свою Эвридику.

Шлюз зашипел, выпуская его в коридор. Лифт ждал. Скоростной капсулой вниз, к земле, к сырости, к людям.

Наверху, в покинутом кабинете, женщина опустилась в кресло, которое было для нее слишком большим, и закрыла лицо руками.

Аэродром Внуково-2. Терминал правительственных вылетов.

03:45 утра

Бетонное поле блестело от дождя со снегом. Прожекторы заливали перрон мертвенным синеватым светом. В центре светового пятна стоял серебряный хищник.

Ту-104. Гордость Королева. Реактивный первенец. Стреловидные крылья, хищный нос, двигатели, вплавленные в корневую часть крыла, словно мышцы. Он казался существом из другой эпохи, случайно приземлившимся в 1957 году среди винтовых старичков Ли-2.

У трапа не было оркестра. Не было пионеров с цветами. Проводы были деловыми и секретными.

У черной «Чайки» стоял Степан. Воротник плаща поднят, шляпа надвинута на глаза. Он курил, пряча огонек в кулак — фронтовая привычка.

— Все готово, Владимир Игоревич. — Степан выбросил окурок под колесо машины. — Экипаж проверен. Груз на борту. В багажном отделении — образцы продукции. «Вятки», ткани, макеты спутников.

— Личный состав?

— Трое из КБ «Будущее», двое переводчиков из МИДа, группа технической поддержки. Молодые, злые. Глаза горят. Рвутся покорять Америку.

— Хорошо. Ты остаешься.

Архитектор смотрел на самолет. Турбины уже начали раскручиваться, издавая высокий, ноющий свист, от которого вибрировала диафрагма.

— Я нужен вам там, — глухо сказал Степан. — Нью-Йорк — город опасный. ЦРУ, мафия, провокации. Кто будет спину прикрывать?

— Там мне не нужна спина, Степан. Там мне нужно лицо. А здесь… — Взгляд скользнул по темной кромке леса, за которым спала Москва. — Здесь остается Алина. Головой за нее отвечаешь. Если хоть один волос упадет…

— Понял. — Степан вытянулся. — Будет исполнено. Как в сорок пятом.

— Лучше, чем в сорок пятом. Тогда мы выживали. Сейчас мы живем.

Архитектор протянул руку. Рукопожатие было коротким и жестким. Железо об железо.

Затем он повернулся к трапу.

Ветер рвал полы пальто, бросал в лицо ледяную крошку. Природа России прощалась со своим переделывателем без сантиментов.

Подъем по трапу. Ступенька за ступенькой.

На верхней площадке он на секунду остановился. Посмотрел назад.

Где-то там, в пелене ночи, светилась точка Останкинской башни. Маяк, который он зажег. Теперь этот маяк будет светить без него.

Стюардесса в новой форме (разработанной, естественно, КБ «Будущее» — темно-синий приталенный жакет, пилотка, шейный платок цвета красного знам, но повязанный на французский манер) улыбалась в проеме люка.

— Добро пожаловать на борт, товарищ Леманский. Мы готовы к взлету.

— Закрывайте люк.

Салон Ту-104 пах новым пластиком, кожей и авиационным керосином. Запах скорости. Запах отрыва.

Архитектор опустился в кресло первого салона. Он был здесь один. Остальная команда сидела сзади, за перегородкой.

Он достал из кармана портсигар, щелкнул крышкой.

Иллюминатор был черным зеркалом.

Двигатели взвыли, переходя на форсаж. Самолет дрогнул, сдерживаемый тормозами, словно гончая на поводке, а затем рванулся вперед.

Разбег. Вдавливание в кресло. Огни взлетной полосы слились в сплошную линию.

Толчок. Земля ушла вниз.

Прощай, стабильность. Прощай, уютный, контролируемый мир.

Впереди была Атлантика. Холодная, серая, бесконечная. А за ней — Город Желтого Дьявола, который предстояло перекрасить в красный цвет.

Архитектор закрыл глаза. В голове, как на телетайпной ленте, бежали задачи.

1. Аренда помещения на Пятой авеню.

2. Вербовка лидеров мнений.

3. Организация премьеры «Ермака».

Но сквозь этот список пробивалась одна, несанкционированная мысль. Образ женщины в сером платье, прижимающей к груди папку с рисунком углем.

*«Я вернусь»,* — подумал он. — *«Но я вернусь победителем. Или не вернусь вовсе».*

Самолет пробил облачность. В иллюминаторе вспыхнули звезды — яркие, колючие, равнодушные. Такие же, как он сам.

— Курс на Запад, — прошептал он. — Начинаем экспансию.