Режиссер из 45г V

Глава 2

Утро в Кремле пахло не дождем, а мокрой брусчаткой и пылью вековых ковров. Лимузин ЗИС-110, черный и длинный, как катафалк, медленно вполз в Боровицкие ворота.

Архитектор сидел на заднем сиденье. Взгляд скользил по зубчатым стенам. Красный кирпич, впитавший кровь и тайны пяти веков, казался грубым и архаичным по сравнению с зеркальной иглой Останкино. Там, в башне, жило будущее. Здесь, за стенами, окопалось прошлое. Но именно это прошлое все еще держало палец на спусковом крючке.

Машина остановилась у неприметного подъезда Арсенала. Охрана не спрашивала документов. Лицо Леманского было пропуском более весомым, чем любая «корочка» КГБ.

Офицер в фуражке с васильковым околышем молча открыл дверь.

Коридоры власти не менялись. Паркет, натертый до зеркального блеска, ковровые дорожки, глушащие шаги, портреты в тяжелых рамах. Здесь время текло иначе. Гуще. Медленнее.

Дверь в малый кабинет Первого секретаря была приоткрыта. Изнутри доносился глухой стук.

Клац. Пауза. Клац.

Секретарь в приемной, бледный юноша с глазами кролика, кивнул на дверь.

Входить разрешалось без доклада.

Никита Сергеевич Хрущев не сидел за столом. Он ходил вокруг бильярдного стола, засучив рукава широкой, мешковатой рубашки. Лысина блестела под светом бронзовой люстры. В руках он сжимал кий, как вилы.

— Явился, — Хрущев не поднял головы, прицеливаясь по шару. — Стратег. Демиург, мать твою.

Клац.

Костяной шар с треском ударился о борт и упал в лузу.

— Доброе утро, Никита Сергеевич.

Архитектор остался стоять у порога. В кабинете пахло не табаком, а яблоками и дорогой полиролью. На длинном столе для заседаний, заваленном картами и сводками, сиротливо стоял телефонный аппарат правительственной связи.

Хрущев выпрямился, оперся на кий и посмотрел на вошедшего. В маленьких глазках Первого прыгали бесенята. Это было не то выражение лица, с каким отправляют в отставку. Это было выражение лица купца, который увидел выгодную сделку, но хочет сбить цену.

— Всю ночь мне спать не давали, — Хрущев бросил кий на сукно и пошел к столу. — Сначала Громыко звонит, трясется. Говорит, американцы ноту готовят. Потом наши из Вашингтона шифровку шлют. Говорят, народ там с ума сошел. Телевизоры целуют.

Он подошел к Леманскому вплотную. От Хрущева исходила тяжелая, земляная энергетика.

— Ты что натворил, Володя? Мы же договаривались: аккуратно. Показать достижения социализма. А ты что устроил? Стриптиз?

— Демонстрацию образа жизни. — Голос звучал ровно. — Мы показали товар лицом.

— Товар… — Хрущев хмыкнул, обошел Архитектора кругом, разглядывая его костюм. — Вот именно, что товар. Алина звонила. Жаловалась. Говорит, ты палку перегнул. Говорит, войной пахнет.

Первый секретарь внезапно хлопнул ладонью по столу.

— А я говорю — плевать! Пусть пахнет! Мне докладывают: в Париже очереди у нашего посольства. Визы просят. Не коммунисты, нет! Буржуи просят! Хотят посмотреть, где такие стиральные машины делают. Это победа, Володя. Политическая победа.

Хрущев плюхнулся в кресло, жестом указал на стул напротив.

— Садись. В ногах правды нет.

Архитектор сел. Спина прямая, руки на коленях.

— Но есть проблема, — Хрущев мгновенно сменил тон. Улыбка исчезла. — Политическая победа — это хорошо. В газетах напишем. Но мне министр финансов вчера плешь проел. Золотой запас тает. Мы же пол-Африки кормим, заводы строим, космос этот твой тянем. А валюты нет. Зерно покупать надо? Надо. Станки для тяжелой промышленности? Надо.

Он подался вперед, хищно прищурившись.

— Ты там, в своем Останкино, красиво живешь. Картинки рисуешь. А страна жилы рвет. Так вот, товарищ Леманский. Партия твой фокус оценила. Но теперь Партия хочет получить дивиденды.

— Какие именно?

Хрущев взял со стола папку, достал оттуда лист с американским гербом.

— Это телеграмма от одной голливудской студии. Через подставных лиц прислали, боятся ЦРУ. Они хотят купить права на прокат твоего Ермака. И лицензию на производство твоих этих… Вятка-Люкс.

Первый секретарь потряс бумагой в воздухе.

— Они предлагают доллары. Много долларов.

Архитектор молчал секунду. Аналитический модуль в голове просчитывал варианты. Продажа культурного кода врагу. Это риск. Но это и возможность подсадить их на иглу окончательно.

— Мы не продаем идеологию, — наконец произнес Леманский. — Мы её экспортируем. Если мы продадим права, они переснимут фильм. Сделают из Ермака ковбоя, из Сибири — Аляску. Смысл потеряется.

— А ты сделай так, чтобы не потерялся! — рявкнул Хрущев. — Ты же у нас гений! Договорись. Поставь условия. Пусть крутят наш фильм, с нашими актерами, на русском языке с титрами! Пусть платят за каждый показ.

Хрущев встал, подошел к окну, за которым виднелась Царь-пушка.

— Мне нужны деньги, Володя. Валюта. Не деревянные рубли, а звонкая монета. Твоя культурная экспансия должна кормить страну. Если твой Ермак такой крутой, пусть он привезет мне золото из Америки. Как настоящий Ермак привез Сибирь царю.

Он резко обернулся.

— Задача ясна?

— Предельно.

— И вот еще что. — Хрущев погрозил пальцем. — КГБ будет курировать сделку. Не морщись. Это не слежка, это помощь. Дадим тебе толковых ребят из внешней торговли. Но переговоры ведешь ты. Если американцы купят это кино… если они заплатит нам за то, чтобы смотреть нашу пропаганду… я тебе Героя Соцтруда дам. Закрытым указом.

— Мне не нужны награды.

— Знаю. Тебе нужна власть. — Хрущев усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то пугающе проницательное. — Ты думаешь, я не вижу? Ты строишь свое государство внутри моего. Пока это на пользу Союзу — я терплю. Но если ты заиграешься…

Он не договорил. Угроза повисла в воздухе, тяжелая, как портьера.

— Я принесу вам валюту, Никита Сергеевич. — Архитектор встал. — Голливуд заплатит.

— Вот и иди. — Хрущев махнул рукой, теряя интерес. Он снова потянулся к кию. — Иди, работай. И скажи Алине, чтобы не истерила. Баба она умная, но пугливая. А нам сейчас пугаться нельзя. Нам сейчас торговать надо.

Леманский направился к выходу.

У самой двери его догнал звук удара.

Клац.

Шар упал в лузу.

— И Володя! — окликнул Хрущев.

Архитектор остановился, держась за ручку двери.

— Сделай так, чтобы они плакали. Чтобы эти жирные американские коты плакали, когда будут смотреть твое кино. И чтобы платили, вытирая слезы долларами. Понял?

— Они будут рыдать, — ответил Леманский и вышел в приемную.

В коридоре было пусто. Только бледный секретарь провожал его испуганным взглядом.

В голове уже щелкал калькулятор, выстраивая схему. Продать Западу их собственную смерть, упакованную в красивую обертку. Заставить их финансировать собственное культурное порабощение.

Это была ирония высшего порядка.

Архитектор шел по коридору Кремля. Шаги гулко отдавались под сводами.

Функция получила новую переменную.

Деньги.

Значит, игра переходит на уровень выше. Теперь это не просто битва за умы. Это бизнес. И в этом бизнесе у Советского Союза только что появилась монополия на мечту.

Черный ЗИС плыл по Моховой, разрезая пелену дождя, словно субмарина в мутных водах. В салоне стояла ватная тишина, нарушаемая лишь мерным шелестом шин и едва слышным тиканьем часов на приборной панели. Бронированное стекло отделяло пассажира от города так же надежно, как экран монитора отделяет оператора от активной зоны реактора.

Архитектор откинулся на жесткую спинку сиденья, прикрыв глаза.

Хрущев хотел золота. Примитивно. Но предсказуемо. Первый секретарь видел в этом коммерцию. Торговлю матрешками, только очень дорогими, технологичными и хромированными. Он не понимал, что Останкино не продает пленку и железо. Останкино продает вирус.

В темноте перед внутренним взором Леманского выстраивалась шахматная доска.

Американцы. Они придут уверенные в себе. Наглые. С запахом дорогих сигар, виски и ощущением собственного превосходства, которое впитано с молоком матери и закреплено курсом доллара. Они будут думать, что делают русским одолжение. Что спасают диких советов от банкротства, милостиво соглашаясь купить их поделки. Они привезут с собой юристов, контракты на сто страниц и чековые книжки. Они будут улыбаться, хлопать по плечу и искать подвох в мелком шрифте.

Они ждут торговца. Они ждут, что перед ними будут юлить, выпрашивать цену, торговаться за каждый цент, как за баррель нефти.

Ошибка.

Архитектор не собирался с ними торговаться. Он вообще не планировал разговаривать с ними на языке цифр.

Встреча пройдет не в МИДе. Никаких красных ковров, самоваров и портретов Ленина. Встреча будет в Башне. На уровне облаков. В стерильном хай-теке Зала Тишины, где они почувствуют себя старыми и грузными. Он заставит их ждать. Недолго, минут десять. Ровно столько, чтобы их уверенность начала таять под взглядом сотрудников КБ «Будущее» — молодых, одетых лучше, чем жены дипломатов, говорящих на идеальном английском, но смотрящих на гостей как на ископаемых.

Посол Томпсон. Умный, осторожный. И голливудские акулы. Кто там прилетит? Скурас из 20th Century Fox? Или эмиссары Диснея?

Леманский решил сломать их через дефицит.

Капитализм не умеет бороться с тем, чего нельзя купить просто так. Они привыкли, что у всего есть цена. Он покажет им, что есть вещи, у которых есть только ценность.

Никаких прав на пересъемку. Никаких ремейков с Джоном Уэйном в роли Ермака. Это главное условие. Они хотят этот фильм? Они его получат. Но это будет советский продукт. Суровый, злой, говорящий по-русски. Он заставит их читать субтитры. Он заставит жирных американских подростков в кинотеатрах Айовы вчитываться в кириллицу, чтобы понять, почему герой не стреляет, а смотрит на снег.

Это будет унижение, за которое они заплатят. И будут просить добавки.

Он представит это как эксклюзив. Как элитарный продукт для тех, кто перерос гамбургеры. Стиральные машины «Вятка-Люкс» не будут стоять в универмагах рядом с тостерами General Electric. Только по предзаказу. Только в закрытых шоу-румах. Очередь на полгода. Создать искусственный ажиотаж. Пусть их домохозяйки дерутся за право поставить на кухню советскую машину, как за пропуск в высшее общество.

Чем недоступнее будет продукт, тем сильнее они будут его желать. Это базовый баг человеческой психики, и Архитектор собирался использовать его против них на полную мощность.

Хрущев получит свою валюту. Леманский выжмет из них все. Он заставит их платить за лицензии, за прокат, за мерчендайз. Он заставит их платить роялти за каждое использование советской эстетики. Но главное не деньги.

Главное — инъекция.

Каждый проданный телевизор, показывающий новости из Москвы. Каждая машина с русским интерфейсом. Каждый сеанс «Ермака». Это маленькие передатчики. Ремодуляторы реальности.

Когда они начнут носить одежду советского кроя, они начнут двигаться иначе.

Когда они начнут смотреть это кино, они начнут чувствовать иначе.

Когда они окружат себя вещами из СССР, их бытие начнет определять их сознание. И это сознание будет советским. Не по идеологии, а по духу.

Они думают, что покупают экзотику. На самом деле они покупают собственное переформатирование. Троянский конь больше не деревянный. Он хромированный, с сенсорной панелью и гарантией три года.

Леманский усмехнулся своему отражению в темном стекле. Холодная, почти механическая гримаса.

Тот Володя, что рисовал углем под дождем, наверное, ужаснулся бы этому цинизму. Тот Володя хотел дарить красоту бесплатно. Он хотел, чтобы мир просто стал лучше.

Но Володи больше нет. Здесь, в бронированной капсуле ЗИСа, сидит Функция. И Функция знает: чтобы мир стал лучше, старый мир должен быть демонтирован. Деликатно. По кирпичику. За их же счет.

Машина свернула к Останкино. Игла пронзала низкое небо, светясь маяком в серой мороси. Бетон и стекло, уходящие в стратосферу.

Пусть готовят контракты. Архитектор подпишет их только тогда, когда увидит в их глазах не жадность, а страх. Страх того, что они безнадежно отстали. И робкую надежду, что им позволят хотя бы прикоснуться к будущему.

Золото Партии. Какая ирония. Он купит их души за их же золото.

Леманский нажал кнопку интеркома, не дожидаясь остановки машины.

— Степан.

— Да, Владимир Игоревич.

— Свяжись с протокольным отделом. Пусть готовят Зал Тишины для переговоров. Убери оттуда все лишнее. Только стол и свет. И найди мне лучшее шампанское. Советское. То, которое мы отправляли на выставку в Брюссель, с золотой медалью.

— Будем праздновать?

— Нет. Будем угощать гостей. Пусть попробуют вкус своего поражения. Оно будет сладким.

Зал Тишины оправдывал свое название.

На высоте пятисот метров над Москвой не существовало звуков, кроме тех, что были разрешены протоколом. Тройные вакуумные стеклопакеты отсекали вой ветра, гул большого города и даже шум дыхания самой башни. Стены, обшитые панелями из белого звукопоглощающего пластика, гасили эхо. В центре комнаты, словно льдина в черной воде, парил стол из матового стекла.

Американская делегация сидела здесь уже пятнадцать минут.

Архитектор наблюдал за ними через скрытую камеру из соседнего шлюза. Это была часть ритуала. Дать им «промариноваться» в стерильной, пугающей чистоте советского хай-тека.

Спирос Скурас, президент «20th Century Fox», нервничал. Этот грек, поднявшийся с самых низов до вершины Голливуда, привык к сигарному дыму, дубовым кабинетам и золотым запонкам. Здесь, в белом безмолвии, его широкая, шумная натура чувствовала себя как медведь в операционной. Он то и дело поправлял узел галстука и вытирал платком лоб.

Рядом сидел посол Льюэллин Томпсон — сухой, жилистый дипломат старой школы. Он не двигался, глядя в одну точку. Томпсон понимал, что происходит.

Третьим был Роберт Стерлинг. Рекламщик разглядывал потолок, где не было видно ни одной лампы — свет лился, казалось, из самого воздуха. На его лице играла довольная ухмылка профессионала, оценившего качество декораций.

Пора.

Двери разъехались беззвучно.

Архитектор вошел в зал. Никаких папок с документами. Никаких помощников. Только он — в безупречном темно-сером костюме из ткани, которая не мнется, с ледяным спокойствием хирурга.

— Господа.

Он не протянул руки. Просто занял место во главе стола.

Скурас тут же вскочил, опрокинув поток заготовленных приветствий.

— Мистер Леманский! Какая честь, какая честь! Позвольте сказать, вид отсюда… это что-то! Я был на Эмпайр-стейт-билдинг, но это… — Он неопределенно махнул рукой, пытаясь заполнить тишину словами. — Это впечатляет.

Архитектор чуть наклонил голову.

— Мы не продаем билеты на смотровую площадку, мистер Скурас. Вы прилетели обсудить кино.

Скурас осекся, плюхнулся обратно в кресло и переглянулся с послом. Томпсон едва заметно кивнул: «Начинай».

— Да, кино! — Скурас щелкнул замками портфеля, извлекая толстую пачку бумаги. — «Ермак». Мы видели тизер. Мои аналитики говорят, это будет бомба. Эпик! Снег, медведи, борьба с природой! Американский зритель любит истории фронтира. Это как наш Дикий Запад, только… холодный.

Грек подался вперед, его глаза алчно заблестели.

— Мы хотим купить права. Полный пакет. Сценарий, сюжет, образы. Мы переснимем это в Колорадо. У меня уже есть договоренность с Джоном Уэйном. Вы представляете? Уэйн в меховой шапке! Мы назовем это «The Conqueror of Ice». Бюджет — десять миллионов долларов. Ваша доля — двадцать процентов от проката.

Скурас победоносно хлопнул ладонью по бумагам.

— И чек на два миллиона авансом. Прямо сейчас. Ваше правительство, я слышал, нуждается в твердой валюте?

В Зале Тишины повисла пауза. Скурас улыбался, уверенный, что только что сделал предложение, от которого невозможно отказаться. Два миллиона за сценарий — в пятьдесят седьмом году это были безумные деньги.

Архитектор медленно взял лежащий перед ним лист бумаги. Чистый лист. Достал из кармана перьевую ручку.

— Джона Уэйна не будет.

Улыбка Скураса сползла, как плохо приклеенный ус.

— Простите? Может быть, вы хотите Грегори Пека? Мы можем обсудить кастинг, но…

— Вы не поняли, — голос Леманского был тихим, но резал пространство лучше крика. — Никаких пересъемок. Никакого Колорадо. Никакого Уэйна. Вы купите оригинальную ленту.

— Оригинальную? — Скурас растерянно посмотрел на Стерлинга, ища поддержки, но рекламщик лишь с интересом наблюдал за дуэлью. — Но, мистер Леманский… помилуйте! Американский зритель не будет смотреть фильм с русскими актерами! Они же… они же говорят по-русски!

— Именно. — Архитектор отложил ручку. — Фильм пойдет на языке оригинала. С английскими субтитрами.

Скурас рассмеялся. Нервно, громко, с хрипотцой.

— Вы шутите! Это невозможно. Это коммерческое самоубийство! В Техасе люди читать не умеют, они в кино ходят целоваться и есть попкорн! Ни одна сеть кинотеатров не возьмет фильм с субтитрами в широкий прокат. Это артхаус, это для фестивалей, для кучки интеллигентов в Нью-Йорке!

Архитектор перевел взгляд на посла Томпсона, который сидел молча, сцепив пальцы в замок.

— Господин посол, — произнес Леманский. — Скажите вашему другу, что произошло вчера в Детройте.

Томпсон тяжело вздохнул.

— В Детройте была давка в универмаге, Спирос. Кто-то пустил слух, что туда завезли партию ваших стиральных машин. Полиции пришлось применять газ.

— Ажиотаж, — холодно констатировал Архитектор. — Людям надоела жвачка, мистер Скурас. Вы кормили их сладкой ватой двадцать лет. Теперь они хотят мяса. Настоящего, жесткого мяса. «Ермак» — это оно и есть.

Леманский встал. Он подошел к панорамному окну, за которым в разрывах облаков сияла игла МГУ.

— Условия таковы. Прокат оригинальной версии. Три тысячи экранов минимум. Прайм-тайм. Перед сеансом — десятиминутный блок рекламы наших товаров. «Вятка», часы «Полёт», моды от КБ «Будущее». Вся выручка от рекламы — нам. Выручка от билетов — пятьдесят на пятьдесят.

— Это грабеж! — Скурас побагровел. — Это шантаж! Я президент крупнейшей студии, я не позволю…

— Роберт, — Леманский не обернулся, обращаясь к третьему участнику. — Объясните ему.

Стерлинг лениво потянулся в кресле.

— Спирос, заткнись и подписывай, — сказал он спокойно. — Если ты не возьмешь это, завтра сюда прилетит Дисней или ребята из MGM. Этот русский прав.

— Прав⁈ В чем он прав, Боб⁈

— В том, что это модно, — Стерлинг щелкнул пальцами. — Сейчас модно быть русским. После того как они запустили этот чертов шар в космос, каждая домохозяйка хочет знать, что они едят и как они стирают белье. Джон Уэйн — это прошлое, Спирос. Он пахнет навозом и виски. А этот парень, — он кивнул на спину Архитектора, — пахнет будущим. Если мы покажем «Ермака» с субтитрами, мы скажем зрителю: «Ты умный. Ты элита. Ты способен понять это». Это снобизм, Спирос. А снобизм продается лучше всего.

Скурас осел в кресле. Он вытер пот со лба. Его бизнес-чутье, которое вытащило его из нищеты, сейчас отчаянно сигналило: «Соглашайся». Но гордость болела.

— Субтитры… — пробормотал он. — Господи, они меня распнут на совете директоров.

— Не распнут, — Архитектор повернулся. — Когда увидят кассу. А теперь о «железе».

Леманский нажал кнопку на столешнице. Часть стены бесшумно ушла в сторону, открывая нишу. В ней, подсвеченная софитами, стояла стиральная машина.

«Вятка-Люкс».

Вживую она выглядела еще более инопланетной, чем на экране. Белый лак, хромированный обод, сенсорная панель, на которой мягко пульсировало слово «ГОТОВ».

Скурас невольно вытянул шею. Даже Томпсон подался вперед.

Это было не просто устройство для стирки. Это был объект желания. Секс, отлитый в металле.

— Мы готовы поставить в США сто тысяч единиц до конца года, — голос Архитектора звучал как приговор. — Цена — триста долларов за штуку.

— Триста⁈ — Скурас поперхнулся. — «Whirlpool» стоит сто пятьдесят!

— «Whirlpool» стирает белье. «Вятка» меняет жизнь. — Леманский подошел к машине и провел рукой по ее гладкому боку. — К тому же, в комплекте идет годовой запас нашего стирального геля. С запахом… тайги.

— Запахом тайги? — переспросил Томпсон, и в его голосе прозвучало странное, тоскливое любопытство.

— Свежесть. Холод. Чистота. То, чего вам так не хватает в вашем душном мире потребления. — Архитектор посмотрел послу прямо в глаза. — Мы не демпингуем, господа. Мы создаем люкс. Вы будете продавать их по пятьсот. И у вас будут очереди.

Скурас молчал минуту. Он считал. Он ненавидел этого холодного русского в дорогом костюме, он ненавидел эту башню, но больше всего он ненавидел упускать прибыль.

— Четыреста, — хрипло сказал он. — Розничная цена четыреста. Мы забираем всю партию. И эксклюзивные права на дистрибуцию на пять лет.

— На два года, — отрезал Архитектор. — И никакой эксклюзивности на Восточном побережье. Там мы откроем свои фирменные салоны.

— Вы хотите открыть советские магазины на Пятой авеню? — Томпсон усмехнулся, но без веселья. — Эдгар Гувер сойдет с ума.

— Пусть заходит. Мы подарим ему дисконтную карту.

Стерлинг рассмеялся. Громко, искренне.

— Черт возьми, мне нравится этот парень! Спирос, давай ручку. Если мы не подпишем это сейчас, я сам куплю эту чертову стиралку и унесу её на спине.

Скурас тяжело вздохнул, достал золотой «Паркер» и подвинул к себе контракт, который Леманский, словно фокусник, извлек из воздуха (на самом деле, из выдвижного ящика стола).

Бумага шуршала в тишине зала слишком громко. Подписи ставились под приговором американской культурной гегемонии.

Клац. Скурас закрыл ручку.

— По рукам, — сказал он, выглядя как человек, который только что продал душу, но по очень выгодному курсу. — Но если этот «Ермак» провалится… я лично пришлю вам счет за валерьянку.

— У нас превосходная медицина, — ответил Архитектор. — Мы вас вылечим.

Он нажал еще одну кнопку.

Из панели стола поднялся поднос. Четыре бокала. Запотевшая бутылка «Советского шампанского». Золотая фольга, черная этикетка.

— Брют, — сказал Леманский, разливая вино. Пена шипела, оседая золотыми искрами. — Урожай 1954 года. Хороший был год.

Стерлинг принял бокал, посмотрел на игру пузырьков на свету.

— За что пьем, товарищ Архитектор? За дружбу народов?

— За понимание, — Леманский поднял свой бокал. Стекло звякнуло о стекло. — За понимание того, что будущее нельзя остановить. Его можно только купить.

Скурас выпил залпом, как водку. Томпсон пригубил, смакуя сложный букет.

Архитектор смотрел на них поверх бокала.

Они пили советское вино. Они купили советское кино. Они повезут в Америку советские машины.

Хрущев получит свое золото.

А Леманский получил их умы.

Вкус брюта был сухим и колючим. Вкус победы.

Но где-то на краю сознания, в темном углу памяти, все еще висел рисунок углем. Женщина под дождем. Она не нуждалась в стиральных машинах и контрактах.

Архитектор заглушил эту мысль глотком ледяного вина. Сделка состоялась.