Режиссер из 45г V

Глава 6

Океан за панорамным окном «Уолдорф-Астории» был невидимым, но его тяжелое, соленое дыхание пробивалось даже сквозь системы кондиционирования, смешиваясь с запахом остывшего кофе и типографской краской свежих газет.

Владимир Леманский сидел за письменным столом из красного дерева, превращенным в оперативный штаб. Перед ним лежали не чертежи и не эскизы будущих побед, а скучные, лишенные души колонки цифр. Бухгалтерия. Скелет любой империи, который нельзя игнорировать, даже если ты строишь утопию.

Роберт Стерлинг сидел напротив, с тоской глядя на графин с апельсиновым соком. Рекламщик выглядел помятым после вчерашнего триумфа в галерее, и ему отчаянно хотелось виски, но пить с утра в присутствии Архитектора казалось святотатством. В этом номере царила дисциплина, более жесткая, чем в монастыре.

— Роберт, — голос Леманского нарушил тишину, сухой, как шелест купюр. — Эти цифры — мусор.

Стерлинг поперхнулся воздухом и удивленно вскинул брови.

— Побойся бога, Володя! Мы заложили маржу в триста процентов. Триста! Никто в Нью-Йорке, даже евреи с 47-й улицы, не делают такой накрутки на бытовую технику. Парни из «Дженерал Электрик» удавятся собственными галстуками, когда узнают. Мы продаем им мечту по цене подержанного «Студебекера»!

— Этого мало.

Архитектор отложил остро заточенный карандаш. Его пальцы сложились в замок.

— Ты мыслишь как лавочник, Роберт. Купил дешевле, продал дороже, разницу пропил. Мы не можем конкурировать с местными гигантами объемами. Логистика через океан сжирает всё. Перевозка, таможня, страховка судов, взятки портовым грузчикам в Бруклине — все это делает нашу «Вятку» золотой еще до того, как она попадет на прилавок. Если мы будем просто толкать коробки с железом, мы вылетим в трубу к Рождеству. Хрущев ждет валюту, а не отчеты о том, как мы красиво прогорели.

— Но мы не можем задрать цену выше пятисот баксов! — взмолился Стерлинг, всплеснув руками. — Это психологический потолок, черт побери! За эти деньги американец может обставить кухню и еще свозить любовницу в Атлантик-Сити! Если мы поставим ценник выше, нас назовут сумасшедшими коммунистами, которые не знают цену деньгам.

— Мы не будем поднимать цену на машину. Мы изменим правила игры.

Леманский встал и подошел к окну. Внизу, в бетонных каньонах улиц, текли бесконечные реки желтых такси. Этот город был построен на принципе: купи, попользуйся, выброси, купи новое. Великий конвейер утиля. Леманский собирался внедрить сюда вирус долговечности, но заставить платить за него вечно.

— Мы вводим подписку, Роберт.

— Подписку? — Стерлинг нахмурился, потирая висок. — Как на «Таймс»? Или на молоко?

— Как на безопасность.

Архитектор резко обернулся, и тень от шторы рассекла его лицо пополам.

— Слушай сюда. Мы объявляем, что советская техника — это не просто прибор. Это сложный организм. Как породистый скакун. Он требует ухода. Мы продаем машину за четыреста. Но каждый, слышишь, каждый клиент обязан подписать сервисный контракт. Клубная карта. Пятьдесят долларов в месяц.

— Пятьдесят⁈ — Стерлинг аж подскочил. — Ты спятил. Это грабеж среди бела дня! Что они получат за полсотни в месяц? Золотые гайки?

— Они получат чувство, что они избранные. — Леманский начал мерить шагами комнату, чеканя каждое слово. — Раз в месяц к ним домой приезжает наш техник. В белоснежном комбинезоне, сшитом в Италии, а не купленном в армейском излишке. Он говорит на английском лучше, чем их мужья. Он не просто чинит — он совершает ритуал. Меняет фильтры. Заправляет картриджи с ароматизатором «Тайга». Протирает панель специальным составом. Домохозяйка пускает в свой дом красивого, вежливого, пахнущего дорогим табаком мужчину, который заботится о ней. Ты понимаешь? Мы продаем не ремонт. Мы продаем внимание.

Архитектор остановился у стола, опираясь на него ладонями.

— И главное. Через три года, если они платили исправно, мы бесплатно меняем машину на новую модель. Трейд-ин. Они подсаживаются на иглу. Они никогда не уйдут к «Вирпулу», потому что «Вирпул» продал и забыл. А мы — рядом. Мы — сервис. Мы — семья.

Стерлинг смотрел на него широко открытыми глазами. В его голове щелкал невидимый калькулятор, и цифры, которые там выходили, заставляли его зрачки расширяться.

— Ты хочешь превратить стиральную машину в… в налог? В коммунальную услугу?

— Я хочу превратить ее в религию. В церкви тоже платят десятину, Роберт. И делают это добровольно, потому что боятся остаться без защиты.

Стерлинг медленно расплылся в улыбке, в которой смешались восхищение и животный страх.

— Володя, ты дьявол. Ты настоящий красный дьявол. Американцы же помешаны на сервисе! Они хотят, чтобы их облизывали! Если ты упакуешь это как ВИП-клуб… Боже, да они сами понесут тебе чековые книжки! Но кадры? Где мы возьмем армию механиков с манерами принцев?

— Мы привезем их. — Леманский вернулся в кресло. — Молодые парни из МВТУ имени Баумана. Инженеры. Оденем их как пилотов гражданской авиации. Выправка, улыбка, ни слова о политике. Американские мужья будут ревновать, а жены — обводить день визита красным в календаре. Это и есть экспансия, Роберт. Мы войдем в их спальни через кухню.

— Ладно, — Стерлинг вытер пот со лба и схватил ручку. — «Сервис Будущего». «Забота, которую вы заслужили». Я продам это. Я продам это так, что они будут плакать от счастья, отдавая нам деньги. Теперь пункт второй. Открытие. Нам нужна звезда. Элеонора Вэнс — это хорошо для снобов, но нам нужно лицо, которое знают в каждом баре от Техаса до Аляски.

Леманский достал из папки черно-белую фотографию. На ней был мужчина с волевым, раздвоенным подбородком, ямочкой на щеке и взглядом, способным прожечь танковую броню.

Кирк Дуглас.

Сын старьевщика из Российской Империи, ставший королем Голливуда. Амбициозный, жадный, талантливый и патологически независимый.

— Нам нужен он, — палец Архитектора лег на лицо актера.

— Дуглас? — Стерлинг скривился, словно раскусил лимон. — О нет. Только не этот сумасшедший. Володя, он неуправляемый! Он только что послал к черту студийную систему, основал свою компанию и судится с половиной Голливуда. Он ненавидит, когда им командуют. И он стоит дорого. Его гонорар сожрет весь наш бюджет до последнего цента.

— Он не возьмет денег.

Леманский убрал фото обратно в папку.

— Деньги у него есть. Ему нужно другое. Ему нужна легитимность. Он хочет быть не просто парнем с кольтом, он хочет быть художником. Он сыграл Ван Гога, но все равно чувствует себя выскочкой, сыном Иссура Даниеловича. Мы дадим ему то, чего не может дать Голливуд. Корни.

— И как ты собираешься это сделать? Предложишь ему сыграть царя?

— Организуй закрытый показ «Ермака». Только для своих. Никакой прессы. Пригласи Дугласа, пригласи пару толковых режиссеров — может быть, Билли Уайлдера или Элиа Казана. И скажи им, что это не просто кино. Шепни, что это закрытые материалы КГБ о выживании в Сибири. Сыграй на их паранойе.

— А если он не придет? Он занятой человек, он сейчас снимает «Викингов».

— Он придет. Скажи ему, что русский Архитектор хочет обсудить с ним его отца. Напомни ему, откуда он родом. Кровь — великое дело, Роберт. Она гуще, чем мартини.

Вечерний Нью-Йорк был похож на разбитую витрину — осколки огней, острые грани теней, блеск мокрого асфальта. Лимузин Леманского, черный и блестящий, как жук-скарабей, остановился у неприметного входа в частный клуб на Верхнем Ист-Сайде. Здесь не было вывесок. Здесь собирались те, кто решал судьбы индустрии развлечений, пока остальной мир спал.

Малый кинозал клуба тонул в полумраке, пахнущем кожей старых кресел и дорогим кубинским табаком. В зале сидело всего пять человек.

Кирк Дуглас сидел в центре, развалившись в кресле, с сигарой в зубах. Он выглядел напряженным, как сжатая пружина. Рядом — Элиа Казан, режиссер с глазами затравленного волка. И пара продюсеров, чьи имена ничего не говорили публике, но чьи подписи открывали любые двери банков.

Леманский вошел, когда свет уже погас. Он не стал выходить к экрану с приветственной речью. Он просто сел в заднем ряду, в самой густой тени, став наблюдателем.

Застрекотал проектор. Луч света прорезал темноту.

«Ермак».

Специальная версия. Без титров о руководящей роли партии. Без пафоса.

Только ветер. Снег. И лица.

Фильм начался со сцены переправы через Иртыш. Никаких спецэффектов. Ледяная вода, хрип лошадей, пар, вырывающийся изо ртов, кровь, расплывающаяся на снегу черными кляксами. Камера дрожала, словно оператор сам замерзал в этой воде.

Звук. Не пафосная симфоническая музыка, к которой привыкли в Голливуде, а низкий, утробный гул ветра, шаманские бубны, звук стали, рубящей плоть.

Леманский наблюдал не за экраном, а за затылками зрителей.

Первые десять минут они ерзали. Дуглас стряхивал пепел каждые тридцать секунд, явно скучая. Они ждали агитки. Они ждали медведей с балалайками.

Но к двадцатой минуте зал замер.

Сигары погасли.

На экране Ермак — актер с лицом, похожим на потрескавшуюся кору дуба, — смотрел на бескрайнюю тайгу. В его глазах не было героики вестерна. Был животный ужас и воля, которая этот ужас ломала через колено.

Это было то, чего Голливуд не мог подделать. Искренность боли. Американский вестерн был красивой сказкой про парней в отглаженных рубашках. Русский истерн был хроникой выживания.

Фильм оборвался резко. Черный экран.

Клац-клац-клац. Пленка кончилась.

Свет не включали минуту. Никто не двигался.

Потом вспыхнули тусклые бра на стенах.

Кирк Дуглас медленно встал. Он не повернулся к своим спутникам. Он развернулся назад, туда, где в тени сидел Архитектор.

— Чья это работа? — голос актера был хриплым, словно он сам только что орал на ветру.

— КБ «Будущее», — ответил Леманский, не вставая. — При участии сибирских морозов.

Дуглас прошел по проходу, чеканя шаг. Он подошел к Леманскому и посмотрел на него сверху вниз. Вблизи его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах горел тот самый огонь. Жадность.

— Вы это продаете? — спросил Дуглас. — Скурас трепался, что взял прокат. Плевать на прокат. Я говорю о правах на ремейк. Я хочу сыграть его. Я хочу эту роль.

— Нет.

Слово упало, как гильотина.

Дуглас дернулся, словно получил пощечину.

— Что значит «нет»? — он наклонился ниже, нависая над Леманским. — Ты хоть знаешь, с кем говоришь, парень? Я заплачу любые деньги. Я дам процент от сборов. Я Кирк Дуглас! Я могу купить любой сценарий в этом городе!

— Вы можете купить сценарий, мистер Дуглас. Но вы не можете купить суть.

Леманский медленно поднялся. Теперь они стояли нос к носу.

— Ермак — это не роль. Это состояние души. Вы не потянете. Вы слишком сыты.

В зале повисла тишина, более плотная, чем во время фильма. Продюсеры вжались в кресла. Никто и никогда не смел так разговаривать с королем Голливуда.

Дуглас побелел. Желваки на скулах заходили ходуном.

— Я не потяну? — прорычал он. — Слушай сюда, умник. Я выгрыз себе место в этом городе зубами! Мой отец собирал тряпки на улицах, пока твои предки пили чай из блюдечек! Я знаю, что такое быть голодным! Я знаю, что такое быть никем!

— Вы знали, — спокойно, как врач буйному пациенту, ответил Леманский. — Давно. А теперь вы забыли. Ваш бассейн в Беверли-Хиллз слишком теплый, Кирк. Ваша жизнь слишком мягкая. Чтобы сыграть русского, нужно иметь лед внутри. У вас его нет. Вы американец. Вы хотите хэппи-энда. А там, — он кивнул на погасший экран, — хэппи-эндов не бывает. Бывает только вечность.

Дуглас молчал. Он дышал тяжело, раздувая ноздри. Кулаки его сжимались. Казалось, он сейчас ударит. Но вместо удара в его взгляде появилось что-то другое. Уважение. Звериное уважение хищника к другому хищнику.

— Чего ты хочешь? — спросил он тихо, сменив тон на деловой. — Ты ведь пришел сюда не просто унизить меня. Ты чего-то хочешь.

— Я хочу сделку.

Леманский достал серебряный портсигар, щелкнул крышкой. Протянул папиросу «Герцеговина Флор».

— Вы не будете играть Ермака. Вы будете играть себя. Но в наших декорациях.

— Поясни.

— Через неделю мы открываем салон на Пятой авеню. Это будет не магазин. Это будет посольство стиля. Я хочу, чтобы вы пришли на открытие. Не как гость. Как хозяин. Как человек, который вспомнил, кто он есть на самом деле.

— Я не буду рекламировать стиральные машины, — фыркнул Дуглас, но папиросу взял. — Я не модель из каталога «Sears».

— Вы будете рекламировать силу. — Леманский щелкнул зажигалкой. Огонек осветил их лица. — Мы запускаем линию мужской одежды. «Тайга». Грубая шерсть, кожа, минимум деталей. Стиль для тех, кто строит империи. Я хочу, чтобы вы стали лицом этой линии. Не за деньги.

— А за что? Бесплатно я даже не чихаю.

— За право снять фильм в России. Настоящий. Не картонный ремейк. Совместное производство. Ваша студия и наше КБ. Мы дадим вам натуру. Мы дадим вам доступ в Байконур. Мы дадим вам консультантов, которые прошли ад. Вы снимете фильм, который получит «Оскар» не за костюмы, а за правду. Но сначала — вы станете лицом нашего бренда здесь.

Дуглас затянулся папиросой. Едкий, крепкий табак обжег горло. Он закашлялся, но не выбросил. Глаза загорелись.

— Байконур? — переспросил он, почти шепотом. — Ракеты?

— И люди, которые их строят. — Леманский понизил голос. — Вы ищете большую тему, Кирк. Рим, викинги — это все пыль. Космос — вот новая античность. И ключи от этой античности лежат у меня в кармане.

Дуглас прошелся по проходу, докуривая папиросу. Он думал. Его амбиции боролись с осторожностью. Сотрудничество с красными — это риск. Маккартизм умер, но запах серы остался. Но стать первым американцем на советском космодроме… Это было бессмертие.

— Если я приду на открытие, — сказал он, резко обернувшись. — Если я надену твой чертов пиджак… Я хочу гарантии. Письменные. Что меня пустят на пусковую площадку. Что это не разводка КГБ.

— Вы получите их завтра утром. С печатью Министерства обороны.

Дуглас усмехнулся. Той самой кривой усмешкой.

— Ты опасный человек, русский. Ты торгуешь секретами родины за рекламу тряпок?

— Я торгую образами, Кирк. Ракета — это всего лишь железо. Оно ржавеет. А образ человека, покоряющего звезды, — это валюта, которая не девальвируется. И мы с вами будем ее печатать.

— По рукам.

Дуглас протянул руку. Ладонь была сухой и жесткой.

— Но если пиджак будет плохо сидеть, я сожгу твой магазин.

— Он будет сидеть как вторая кожа. Мы шьем на победителей.

После встречи Леманский приказал водителю ехать в даунтаун. Ему нужно было проветриться.

— В «Гринвич-Виллидж». В любую дыру, где играют джаз.

Лимузин остановился у входа в подвальный клуб «Blue Note».

Леманский сел за барную стойку, подальше от сцены.

— Воды. Без льда.

В кармане лежал блокнот. Он достал его и вычеркнул: «Голливуд — захват».

Кирк Дуглас станет тараном. За ним потянутся остальные. Снобизм — страшная сила. Если Дуглас носит советское, значит, это круто. Брандо, Ньюман — они все захотят прикоснуться к этой грубой силе.

Рядом, словно тень, возник человек в сером плаще.

Виктор. Куратор от ГРУ.

— Владимир Игоревич, — тихо произнес он, не поворачивая головы. — Шифровка из Центра.

— Что там? Хорошие новости?

— Плохие. Хрущев подписал директиву. Весь доход от магазина, включая предзаказы, пойдет не в бюджет развития.

Леманский сжал стакан.

— Куда?

— Спецсчета Комитета. Латинская Америка. Готовят операцию. Фидель, горы Сьерра-Маэстра. Им нужен кэш на оружие и подкуп. Они хотят спонсировать революцию вашими стиральными машинами.

— Идиоты, — выдохнул Леманский. — Близорукие, жадные кретины.

Он смотрел на саксофониста, но видел карту мира. Они хотят зарезать корову еще до того, как она дала молоко. Если забрать деньги сейчас, сервис рухнет. Подписка провалится. Пирамида рассыплется.

— Пиши ответ, — сказал он жестко. — Алине. Лично. Срочно. «Блокируй решение через Суслова. Скажи Никите: идеология важнее геополитики. Если мы облажаемся здесь, никакой бородач на Кубе нас не спасет. Мы должны создать миф о богатом Союзе, а не спонсировать партизан в джунглях. Скажи ему, я готовлю подарок к съезду. Золотой дождь. Но нельзя резать курицу, которая несет золотые яйца, ради супа».

Виктор кивнул.

— И еще. ФБР усилили наружку. За вами хвост. Две машины. Пишут каждый шаг.

— Я знаю. — Леманский усмехнулся. — Пусть пишут. Пусть видят Дугласа, Стерлинга, Вандербильтов. Они ищут шпиона с бомбой в чемодане. А найдут бизнесмена. Это сломает им мозг. Лучшая маскировка — быть на виду.

Он бросил доллар на стойку.

— Домой, Вик. Завтра привозят стекло для витрины. Я хочу проверить каждый лист лично. В нем не должно быть ни одного пузырька воздуха. Мир должен видеть нас четко.

Леманский вышел в ночь. В лужах отражались неоновые огни.

Скоро здесь зажжется еще одна вывеска. Белая.

ВЯТКА.

Слово, которое ничего не значило вчера, и которое станет молитвой завтра.

Он сел в машину. Стратегия замкнулась.

1. Подписка. (Экономическое рабство).

2. Голливуд. (Витрина).

3. Сервис. (Агентура).

Оставалось самое сложное — сохранить себя.

— В отель!

Лимузин рванул с места. В зеркале мелькнули фары серого «Форда».

Леманский откинулся на спинку.

Игра началась по-крупному.