Режиссер из 45г V

Глава 20

Трап, по которому поднимали пленных, был скользким от мазута. Ноги скользили, руки — в наручниках?

Нет.

Капитан Волков не надел на них наручники. Уважение воина к воину, даже если они по разные стороны баррикад.

Или просто понимание: бежать с палубы военного корабля посреди океана некуда, кроме как на дно.

Леманского, Алину и Степана (которого несли двое матросов на носилках) провели не в карцер. Не в трюм.

Их провели в кают-компанию.

Святая святых советского эсминца. Портрет Ленина на переборке, полированный стол, привинченные к полу стулья, запах полироли и дешевого табака.

За столом сидел Волков.

Без фуражки. Китель расстегнут. Лицо серое от усталости, под глазами — черные круги. Он не спал двое суток, охотясь за «Титаном».

Перед ним — стакан чая в мельхиоровом подстаканнике. И пачка «Казбека».

Рядом — еще один офицер. В штатском. Серый костюм, серое лицо, серые глаза. КГБ. Особист.

— Садитесь, — Волков кивнул на стулья. Голос хриплый, лишенный металла, который звучал по радио. — Чай будете? С сахаром. Лимона нет.

Леманский сел. Плащ мокрый, с него текла вода, образуя лужу на ковровой дорожке.

Алина опустилась рядом. Ее трясло от холода, но она держала спину прямо, как королева в изгнании.

Степана положили на диван у стены. Судовой врач уже обработал его ногу и вколол морфий. Телохранитель дремал, но рука инстинктивно искала автомат, которого не было.

— Спасибо, — Леманский взял стакан.

Горячее стекло обожгло пальцы. Тепло. Первое тепло за последние часы.

Он сделал глоток. Сладкий, крепкий, настоящий.

Вкус дома. Вкус тюрьмы.

— Итак, — Волков закурил, выпустив струю дыма в потолок. — «Титан» затонул. Ракета ушла. Спутник на орбите.

Вы победили, Леманский.

Тактически.

Но стратегически… вы здесь. На борту советского военного корабля.

А это значит — на территории СССР.

Поздравляю с возвращением на Родину.

Особист в сером усмехнулся. Тонко, одними губами.

— Родина заждалась, Владимир Игоревич.

Три года мы вас искали. А вы сами пришли в руки.

Статья 64. Измена Родине. Расстрел.

Но учитывая ваши таланты… может быть, шарашка. Лет на двадцать. Будете строить ракеты для нас, а не для пиратов.

Леманский поставил стакан.

Звон стекла о металл подстаканника прозвучал как гонг.

— Я не вернулся, гражданин майор.

Я — потерпевший кораблекрушение, которого подобрали в нейтральных водах.

По морскому праву вы обязаны доставить меня в ближайший порт.

А это не Ленинград. Это Гамбург.

— Морское право? — Особист рассмеялся. Сухой, лающий смех. — Здесь нет юристов. Здесь есть приказ.

Москва требует доставить вас. Живым или мертвым.

И мы доставим.

Волков молчал. Он смотрел в свой чай, словно искал там ответы. Ему, боевому офицеру, была противна эта возня. Он уважал врага, который пустил ракету под огнем. Но приказ есть приказ.

Леманский наклонился вперед.

— Майор. Вы забыли одну деталь.

Спутник.

Он там. Висит над экватором.

И он работает.

Вы думаете, это просто радио? Нет.

Это система «Мертвая рука».

Если я не выйду на связь через двенадцать часов… или если мой пульс остановится…

Компьютер спутника начнет трансляцию.

Не стихов Пастернака.

— А чего? — Особист прищурился. — Джаза?

— Архивов, — Леманский блефовал. Красиво, нагло, как в покере. У него не было архивов. Только стихи и вера. Но КГБ боится бумаги больше, чем бомб. — Счетов. Имен агентов в Европе. Схем финансирования компартий Запада. Всего того, что я вывез в голове три года назад.

И самое главное…

Он сделал паузу.

— Координат ваших ракетных шахт, которые я, как главный инженер КБ, знал наизусть.

Вся эта информация польется в эфир. На весь мир.

Вы готовы к такому скандалу, майор?

Хрущев вам спасибо не скажет.

Тишина в каюте стала плотной, как вата.

Особист перестал улыбаться. Лицо окаменело.

Он знал, кто такой Леманский. Знал его уровень допуска.

Если этот безумец действительно загрузил в спутник секреты…

— Шантаж? — тихо спросил Волков.

— Страховка, капитан.

Леманский откинулся на спинку стула.

— У вас простой выбор.

Вариант А: Вы везете нас в Ленинград. Получаете орден. А через сутки СССР становится изгоем, потому что все его секреты выложены на стол. Вас расстреляют за то, что не предотвратили утечку.

Вариант Б: Вы высаживаете нас в Гамбурге. Докладываете, что «Титан» утонул со всем экипажем. Тела не найдены.

Мы исчезаем.

Секреты умирают вместе с легендой.

Спутник транслирует музыку и стихи. Никакой политики.

Все довольны.

Волков посмотрел на особиста.

Тот сидел, побелевшими пальцами сжимая край стола.

Он просчитывал риски.

Карьера против катастрофы.

Своя шкура против государственной безопасности.

— А где гарантии? — прошипел майор. — Что ты не начнешь вещать секреты из Гамбурга?

— Мое слово, — Леманский посмотрел ему в глаза. — Слово русского офицера. Пусть и бывшего.

Мне не нужна политика. Мне не нужна война с Родиной.

Мне нужно Небо.

Оставьте мне Небо — и я оставлю вам Землю.

Волков встал.

Подошел к иллюминатору. За стеклом светало. Серый, холодный рассвет над Балтикой.

— Майор, — сказал он, не оборачиваясь. — Если мы привезем его в Союз… и начнется утечка…

Нас с тобой поставят к стенке первыми.

Я воевал не для того, чтобы меня расстреляли свои.

— Ты предлагаешь отпустить врага? — Особист вскочил. — Это трибунал!

— Это оперативная необходимость.

Волков повернулся.

— Мы не нашли их.

Шторм был сильный. Видимость ноль.

«Титан» взорвался.

Выживших нет.

Мы подобрали только обломки.

Капитан посмотрел на Леманского.

Взгляд был тяжелым. Прощальным.

— В Гамбург мы заходить не будем. Это нарушение границы.

Через час мы встретимся с немецким торговым судном. Попросим воды.

И случайно «забудем» на их борту шлюпку с тремя беженцами без документов.

Вы меня поняли, Леманский?

Вы мертвы.

Для СССР вас больше нет.

Леманский кивнул.

— Спасибо, капитан.

— Не за что.

Волков взял со стола пачку «Казбека». Бросил ее Леманскому.

— Возьми. Там, на Западе, табак — дерьмо.

И… стихи хорошие были.

Моей жене понравилось.

Он вышел из каюты.

Особист сверлил Леманского взглядом еще минуту. Потом плюнул на ковер и вышел следом, хлопнув дверью.

Алина выдохнула. Она, кажется, не дышала все это время.

— Ты блефовал? — шепот. — Про ракетные шахты?

— Конечно.

Я инженер, Алина. Я строил мосты, а не ракеты. Я не знаю никаких координат.

Но они — знают, что я мог знать.

Страх — лучшее оружие.

Мы свободны.

Степан на диване открыл один глаз.

— Командир…

— Что, Степа?

— А чай у них вкусный. С сахаром.

— Вкусный.

Пей, герой.

Скоро будем пить шнапс.

Леманский посмотрел на пачку папирос в руке.

На ней был всадник, скачущий на фоне гор.

Символ свободы.

Он закурил.

Дым был горьким. Но это был дым победы.

Империя отступила. Не перед силой. Перед блефом и Пастернаком.

Они выиграли жизнь.

Теперь надо было понять, что с ней делать.

Радиорубка эсминца «Беспощадный».

Тесное помещение, забитое аппаратурой цвета хаки. Шкафы передатчиков «Р-654», приемники «Волна-К». Здесь пахло нагретым карболитом, дешевым табаком «Прима» и усталостью.

Вахта — два матроса-срочника и мичман.

Они должны были сканировать горизонт. Слушать шумы винтов. Искать врага.

Вместо этого слушали тишину. Шторм утих, эфир очистился.

Внезапно.

Стрелка индикатора поля на главном приемнике дернулась. Вправо. До упора.

Зашкал.

Мичман сорвал наушники.

— Помеха? Глушилка?

Матрос у обзорного экрана (приставка для приема фототелеграфа, редкость на флоте) замер.

— Товарищ мичман… Это не помеха.

Смотрите.

Экранчик, обычно показывающий метеокарты в виде серых разводов, ожил.

Луч развертки бегал с бешеной скоростью.

Синхронизация срывалась, кадр плыл, двоился. Картинка была зернистой, черно-белой, призрачной.

Но узнаваемой.

Лицо.

Женское лицо с седыми волосами и глазами, полными боли и света.

Губы шевелились.

Звук пошел через динамики громкой связи.

Кто-то (возможно, сам мичман, забывший инструкции) вывел сигнал на общую линию.

Голос.

Не металлический голос диктора Левитана. Не истеричный голос западных радиостанций.

Тихий. Родной.

'…Свеча горела на столе,

Свеча горела…'

Дверь рубки распахнулась.

На пороге — замполит. Капитан третьего ранга, лицо красное, глаза выпучены.

— Выключить! — визг. — Кто разрешил⁈ Это провокация! Вражеская пропаганда! Руби питание!

Матрос дернулся к тумблеру.

Рука мичмана перехватила его запястье.

— Отставить, — тихо, но твердо сказал старший по званию. — Дай дослушать.

— Ты под трибунал захотел⁈ — замполит бросился к щитку.

Звук не исчез.

Сигнал был везде. Он просачивался через обшивку, наводился на проводку, звучал из каждого динамика, даже выключенного (наводка на катушки).

Спутник, висящий на геостационаре, заливал полушарие потоком радиоволн такой плотности, что укрыться можно было только в свинцовом бункере.

'…На озаренный потолок

Ложились тени,

Скрещенья рук, скрещенья ног,

Судьбы скрещенья…'

На мостике.

Капитан Волков стоял у штурвала. Рядом — Леманский.

Они слышали.

Весь корабль замер. Трюмные, комендоры, кок на камбузе. Триста советских людей слушали запрещенные стихи.

И в этот момент они не были винтиками машины.

Они были людьми.

— Красиво, — буркнул рулевой, молодой парень, не смея повернуться. — Это кто написал?

— Пастернак, — ответил Леманский. — Нобелевский лауреат. Человек, которого затравили, как зверя.

Волков смотрел на гостя.

В глазах капитана — смесь уважения и страха.

— Вы понимаете, что наделали, Леманский?

Это не остановить.

Замполиты сейчас рвут на себе волосы. Глушилки на берегу воют, но перекрыть сигнал сверху невозможно.

Вы заразили страну.

— Я не заразил. Я дал лекарство.

Архитектор достал из кармана мятую пачку «Казбека».

— Видите?

Руки не дрожали.

— Теперь их нельзя заставить молчать.

Они услышали, что можно говорить.

Это конец страха, капитан. Начало конца.

В динамиках стих голос Алины.

Зазвучала музыка.

Фортепиано. Рахманинов. Второй концерт.

Мощные, раскатистые аккорды, похожие на удары океанских волн.

Музыка без слов. Музыка, которую нельзя объявить антисоветской.

Но в контексте момента она звучала как гимн свободы.

Из тумана по правому борту выплыл силуэт.

Торговое судно. Ржавые борта, надпись на корме: «HANSEATIC. HAMBURG».

Немецкий сухогруз. Тот самый, о котором договорились по рации.

Волков вздохнул. Оправил китель. Застегнул пуговицы.

Вновь стал командиром.

— Ваше такси, гражданин… бывший гражданин.

Шлюпка готова.

Уходите.

Пока я не передумал. Или пока особист не прогрыз дверь своей каюты (я его там запер, от греха подальше).

Леманский кивнул.

Протянул руку.

Волков помедлил секунду. Оглянулся на мостик.

Пожал.

Крепко. По-мужски.

— Не возвращайтесь, — тихо сказал капитан. — Второй раз я вас не отпущу.

И… спасибо за музыку.

Спуск на воду.

Шлюпка эсминца — маленький ореховый скорлупка рядом со стальной стеной борта.

В ней — трое.

Леманский на корме. Алина, укутанная в одеяло. Степан, лежащий на дне, баюкающий перевязанную ногу.

Матросы на веслах гребли молча. Старались не смотреть в глаза пассажирам. Для них это были призраки. Люди, восставшие из мертвых.

«Ганзейский союз» сбросил штормтрап.

Немцы на палубе махали руками. Для них это просто спасение потерпевших бедствие. Они не знали, что принимают на борт самых опасных людей планеты.

Леманский первым ухватился за трап.

Посмотрел вверх.

Небо было серым, низким. Дождь кончился.

Где-то там, за облаками, в ледяной черноте космоса, вращался фиолетовый кристалл.

Маленький осколок стекла, через который теперь смотрел весь мир.

Алина подняла голову.

Ее лицо было бледным, но в глазах… В глазах отражалось Небо.

— Мы сделали это, Володя, — шепот, заглушаемый плеском волн. — Свеча горит.

— Горит, — ответил он, помогая ей подняться. — И теперь ее никто не задует.

Даже ветер с Востока.

Шлюпка эсминца развернулась и пошла назад. К серой громаде военного корабля.

«Беспощадный» дал гудок.

Один длинный, протяжный бас.

Прощальный салют? Или угроза?

Неважно.

Корабль Империи уходил в туман.

Корабль Изгнанников поднимался на борт новой жизни.

На палубе немецкого судна к ним подошел капитан. Полный, рыжий, с трубкой.

— Willkommen, — сказал он, оглядывая странную компанию. — Откуда вы, черт возьми? С Луны?

Леманский улыбнулся.

Впервые за три года улыбка коснулась не только губ, но и глаз.

— Почти, капитан.

Почти с Луны.

Мы из Республики Sealand.

Государства, которое утонуло, чтобы взлететь.

Он повернулся к востоку. Туда, где за горизонтом лежала огромная страна.

Страна, в которой мальчик в коммуналке прямо сейчас прижимал к уху приемник и слушал Рахманинова.

— Связь восстановлена, — прошептал Архитектор. — Прием нормальный.

Сухогруз дал ход.

Винт вспенил воду.

Они плыли в Гамбург. В неизвестность. Без денег, без документов, без дома.

Но с самым дорогим грузом в трюме.

Со Свободой.

Нейтральные воды. Точка ноль.

Там, где еще час назад возвышался «Титан», теперь плавали только масляные пятна и обломки досок.

Могила Левиафана.

Но у этой могилы собрались стервятники.

С запада, разрезая волну хищным форштевнем, подошел крейсер ВМС США «Des Moines». Американский флаг, радары, готовые к бою пушки.

С юга подтянулся британский фрегат.

Они опоздали к раздаче.

Но они хотели знать.

На мостике «Де Мойна» стоял адмирал. Бинокль смотрел на уходящий в туман советский эсминец.

— Русские уходят, сэр, — доклад вахтенного. — Радиоперехват подтверждает: на борту была группа Леманского.

Но они их высадили.

На немецкий «купца».

Адмирал опустил бинокль.

— Высадили?

Странно. КГБ обычно не отпускает добычу.

Значит, была сделка.

А если была сделка… значит, Леманский больше не интересен Советам.

— Приказ, сэр? Догнать немца? Арестовать?

Леманский должен нам миллионы. Плюс технологии. Этот спутник… Наши эксперты в Лэнгли сходят с ума. Сигнал идет на частотах, которые мы не можем заглушить. Это новая физика.

Адмирал посмотрел на небо.

Там, в вышине, звучала музыка.

Они тоже слушали. Весь экипаж американского крейсера слушал Рахманинова и странные русские стихи.

— Отставить перехват.

— Сэр?

— Вы слышите этот сигнал, лейтенант?

— Так точно. Русская классика.

— Это не классика. Это завещание.

Человек, который смог запустить такое с ржавой баржи… он опаснее, чем ядерная бомба.

Если мы его арестуем — мы станем тюремщиками Свободы.

Пресса нас сожрет.

Пусть плывет.

Пусть немцы кормят его сосисками.

Адмирал повернулся спиной к морю.

— Записать в журнал: «Объект „Титан“ уничтожен. Выживших не обнаружено. Сигнал из космоса имеет неизвестное происхождение».

Дело закрыто.

Корабли НАТО начали разворот.

Море пустело.

Только чайки кричали над местом крушения, пикируя на воду в поисках рыбы, оглушенной взрывом.

И где-то в глубине, на дне Северного моря, лежал остов супертанкера.

Ржавый памятник человеческому безумству.

В его сейфах остались чертежи, деньги, золото.

Но то, что имело настоящую ценность, теперь принадлежало всем.

И никому.

Москва. Садовое кольцо.

Утро было серым, как шинель постового. Дождь смывал пыль с гранитных набережных, стучал по карнизам сталинских высоток.

Коммунальная квартира. Запах жареной рыбы, кипяченого белья и старости.

В комнате с высоким потолком и лепниной проснулся мальчик.

Юра.

Он сел на кровати.

Сегодня в школу не надо. Воскресенье.

Взгляд на стол.

Там стоял «КВН-49». Маленький телевизор с крошечным экраном, перед которым была установлена большая линза, наполненная дистиллированной водой.

Линза увеличивала изображение, но делала его расплывчатым, словно подводным.

Обычно утром показывали настроечную таблицу. Или скучную гимнастику.

Но сегодня экран светился иначе.

Юра подошел босиком к столу.

Повернул ручку громкости.

Треск. Шипение.

Изображение прыгало. Кадровая развертка сбивалась.

Сквозь «снег» проступали контуры.

Лицо.

Мужское.

Знакомое до боли. До спазма в горле.

Отец.

Он был в свитере, с бородой, которой Юра не помнил. За спиной — какие-то приборы, металл, полумрак.

Картинка была без звука — динамик телевизора не тянул частоту.

Но Юра знал.

Он знал, что отец говорит с ним.

Мальчик выдвинул ящик стола.

Достал сокровище.

Осколок фиолетового стекла.

Тот самый. Волшебный.

Поднес к глазам.

Посмотрел на экран через фильтр.

Мир изменился.

Серая рябь исчезла.

Контуры стали четкими. Фиолетовый оттенок придал изображению глубину, объем.

Отец смотрел прямо на него.

Улыбался.

Он поднял руку. Приложил ладонь к экрану (там, в далекой студии, к объективу камеры).

Юра поднял свою ладонь.

Прижал к теплому стеклу линзы.

Пальцы совпали.

Большая рука и маленькая.

Через тысячи километров. Через границы, кордоны, глушилки. Через время.

Тепло.

Юра почувствовал тепло.

Не от ламп телевизора. От человека.

Губы отца шевелились.

Юра читал по губам.

«Я. Рядом».

Дверь в комнату скрипнула.

Вошла мама. В халате, с полотенцем на голове.

Она замерла, увидев сына у телевизора.

Посмотрела на экран.

Уронила полотенце.

Руки закрыли рот, чтобы не закричать.

Слезы брызнули из глаз.

— Володя… — выдох.

Они стояли вдвоем. Мать и сын.

Перед маленьким ящиком с водой.

А с экрана на них смотрел человек, который победил гравитацию.

Трансляция закончилась. Экран снова зарябил снегом.

Но в комнате больше не было серости.

В ней остался свет.

Фиолетовый, невидимый для других, но яркий для них свет надежды.

Юра спрятал осколок в карман.

Он знал: отец не вернется в эту комнату.

Но отец теперь везде.

Достаточно просто поднять голову к небу.

Гамбург.

Район Санкт-Паули. Вечный дождь, неон вывесок, запах жареных колбасок и портовой гнили.

Маленькое кафе на углу. Пустое.

За столиком у окна — трое.

Леманский в дешевом пиджаке с чужого плеча (куплен в секонд-хенде на деньги капитана «Ганзейского союза»).

Алина в простом плаще.

Степан. Костыли прислонены к стулу. Нога в гипсе.

На столе — три чашки кофе. И чек.

Платить нечем.

В карманах — пустота. Ни пфеннига. Ни цента. Ни копейки.

— Ну что, граждане мира, — Леманский усмехнулся. — Ситуация аховая.

Мы самые известные люди на планете. И самые бедные.

Ван Дорн исчез (по слухам, вербуется в Конго). Стерлинг в Голливуде, продает права на экранизацию нашей жизни (нам, конечно, ни гроша не пришлет).

А мы здесь.

Официант уже косится. Скоро вызовет полицию.

Алина помешала кофе ложечкой.

— Зато кофе вкусный. И никто не стреляет.

Володя, что дальше?

Мыть посуду? Грузить ящики в порту?

Степану с ногой нельзя. Мне… я могу учить русскому языку.

Леманский взял бумажную салфетку.

Достал огрызок карандаша.

— Мыть посуду — это не наш масштаб.

Посмотрите на это иначе.

У нас есть актив.

— Какой? — буркнул Степан, хрустя куском сахара. — Мои костыли?

— Аудитория.

Миллион человек слушали нас. Миллион.

Если каждый из них пришлет нам по одной марке… Или по одному доллару.

Просто так. За контент. За правду.

— Попрошайничество? — Алина подняла бровь.

— Подписка, — Леманский начертил на салфетке схему. — Клуб.

Мы открываем абонентский ящик. В Цюрихе. Или здесь, в Гамбурге.

Объявляем в эфире (спутник-то работает, канал управления у меня в голове): «Кто хочет поддержать Свободный Мир — шлите переводы».

Мы создадим первую в мире независимую медиа-империю. Без спонсоров. Без рекламы мыла.

На народные деньги.

Мы будем строить школы. Издавать книги. Помогать беженцам.

Это будет… социальная сеть. Живая.

Алина посмотрела на схему.

Глаза загорелись.

— Абонентский ящик… «Фонд Пастернака»?

— «Фонд Глаз».

Смотри.

Он нарисовал треугольник.

— Это работает. Люди хотят быть причастными.

Они не просто слушатели. Они — дольщики.

Мы продадим им акции Неба.

К столику подошел официант. Немец, пожилой, с усами.

Посмотрел на пустые чашки. На костыли. На странные лица.

— Платить будете? — спросил он беззлобно.

Леманский поднял взгляд.

— У нас нет денег, друг.

Но у меня есть история.

Хочешь послушать, как мы угнали танкер и запустили ракету?

Или могу оставить автограф.

Владимир Леманский. Человек, который сегодня утром был во всех газетах.

Официант замер.

Присмотрелся.

Утреннюю газету «Bild» он читал. Фотография там была мутная, но глаза…

— Das gibt’s doch nicht… — прошептал он. — Вы? Тот самый русский? Пират?

— Архитектор.

Немец расплылся в улыбке.

— За счет заведения!

Эй, Ганс! Тащи шнапс! И сосиски! Самые лучшие!

Здесь герои!

Леманский подмигнул Алине.

— Видишь?

Капитализация бренда уже работает.

Начинаем с сосисок.

Закончим университетом.

Степан захохотал.

— Ну, командир… С тобой не пропадешь.

Даже без штанов, а в королях.

За окном дождь перестал.

Тучи разошлись.

Выглянуло солнце. Робкое, бледное, но солнце.

Жизнь начиналась с чистого листа. И этот лист был не бумажным. Он был эфирным.

(Эпилог)

12 апреля 1961 года

Прошло полтора года.

Италия. Побережье Амальфи.

Небольшая вилла, утопающая в лимонных деревьях. Белые стены, терраса с видом на Тирренское море.

Здесь тихо. Только цикады и шум прибоя.

Леманский сидел в плетеном кресле.

Он постарел. В висках — серебро. Но лицо разгладилось, исчезла лагерная печать, исчезла загнанность.

Он держал в руках газету.

«La Repubblica».

Заголовок огромными буквами: «L’UOMO NELLO SPAZIO! GAGARIN!»

Человек в космосе. Гагарин.

Русский парень. Майор. Улыбка, покорившая мир.

На террасу вышла Алина.

В легком платье, загорелая, красивая зрелой красотой. Она несла поднос с лимонадом.

Поставила на столик.

— Слышал? — спросила она.

— Слышал.

По радио с утра крутят.

Юрий Гагарин.

Знаешь… я рад.

Правда, рад.

— Но ведь это мог быть ты. Если бы не ушел. Если бы остался в системе. Королев запустил его на твоих двигателях, Володя. Твои расчеты.

Леманский отложил газету.

Посмотрел на небо. Синее, глубокое, бесконечное.

— Нет, Алина.

Гагарин полетел туда телом.

В железной банке. По расписанию. Под конвоем инструкций.

Он герой, бесспорно.

Но он вернулся на Землю. В систему. К медалям, трибунам и клетке.

А мы…

Он показал пальцем вверх.

Там, невидимый в синеве, висел его «Глаз».

— Мы остались там.

Мой дух там.

Мы открыли дверь, в которую вошли не космонавты. В которую вошли мысли.

Гагарин дал людям гордость.

А мы дали людям голос.

Это разные орбиты, Алина.

И моя — выше.

Из сада донесся звук секатора.

Степан.

Хромая, он подрезал розовые кусты. Огромный, добрый медведь, нашедший покой среди цветов.

Он напевал под нос.

Что-то из Пастернака. Положенное на мотив «Катюши».

Леманский взял стакан лимонада.

— За Юру, — сказал он. — За обоих.

За Гагарина, который увидел Землю круглой.

И за моего Юру, который увидел Землю честной.

Он встал. Подошел к краю террасы.

Внизу плескалось море. То самое море, которое когда-то чуть не убило их, а теперь дарило покой.

Он подмигнул небу.

Словно знал: там, среди звезд, кто-то подмигивает ему в ответ. Фиолетовым глазом.

Камера (взгляд автора) поднимается вверх.

От белой виллы. От лимонных рощ. От синего моря.

Выше.

Сквозь атмосферу.

В черноту.

Туда, где в вечном безмолвии вращается призма.

На ней надпись.

Не СССР. Не USA.

Одно слово, выгравированное лазером:

«СВОБОДА».

И маленький постскриптум в углу:

«Папе. Я слышу».

КОНЕЦ.