Режиссер из 45г V

Глава 5

Утро в президентском люксе Уолдорф-Астории не наступало, а вползало — тяжелое, бархатное, пропитанное запахом старой пыли, лаванды и полироли для красного дерева.

Глаза открылись ровно в шесть ноль ноль. Внутренний механизм, отлаженный годами войны и восстановления, не давал сбоев. Взгляд уперся в лепной потолок. Пухлые гипсовые ангелы дули в золотые трубы, возвещая вечную славу американскому капиталу. Слишком много золота. Слишком много жира. Этот город пытался задушить комфортом, размягчить волю, превратить Функцию в туриста.

Рывок — тело на ногах. Холодный паркет обжег ступни. Приятно. Первый честный контакт с реальностью за сегодня.

Ванная комната размером с квартиру в сталинской высотке сияла мрамором. Вентиль холодной воды выкручен до упора. Ледяной душ — не гигиена, а калибровка. Вода смывала вчерашние фальшивые улыбки, липкие рукопожатия банкиров и сладкий дым сигар. Кожа краснела, мышцы сокращались, приходя в боевую готовность.

Бритье — ритуал опасности. Опасная бритва Золинген, трофей сорок пятого. Сухой хруст стали, срезающей щетину. Одно неверное движение — и белая пена станет розовой. Эта близость лезвия к яремной вене бодрила лучше кофеина.

В зеркале отразился не человек. Инструмент. Сорок два года. Шрам на плече. Глаза — два колодца с темной водой.

Гардероб. Вчерашний смокинг висел на манекене, как сброшенная кожа змеи. Сегодня нужна броня.

Серый костюм-тройка. Ткань плотная, с матовым отливом, цвет штормового моря. Белая сорочка, накрахмаленная до звона. Узкий вязаный галстук. Серебряные запонки — простые квадраты. Никаких вензелей. Геометрия против хаоса.

Образ Архитектора должен быть безупречен.

Выход из отеля. Швейцары в ливреях, похожие на попугаев, вытянулись во фрунт. Они уже поняли: этот русский не дает чаевых мелочью и смотрит сквозь людей.

— Такси, сэр? — старший портье согнулся в поклоне.

— Пешком.

— Но, сэр… Пять кварталов. У нас есть лимузин.

— Мне нужен воздух.

Парк-авеню встретила ударом в лицо.

Запах бензина, жареных каштанов, горячего асфальта и океанской гнили. Нью-Йорк вибрировал. Скрежет надземки, вой сирен, пар, вырывающийся из люков, как дыхание дракона, живущего в канализации.

Москва была сложной, выверенной симфонией. Нью-Йорк был джазовой импровизацией — рваной, громкой, агрессивной.

Легкие наполнились этим смрадом. В нем была энергия.

Шаг твердый. Люди расступались инстинктивно, сбиваясь с ритма. Серый силуэт разрезал пеструю толпу клерков и туристов, как ледокол крошит весенний лед.

Пятая авеню. Главная витрина Запада.

Тиффани, Сакс, Бергдорф Гудман.

Золотые буквы, мраморные фасады. За стеклом — манекены в мехах, застывшие в неестественных, ломаных позах. Храмы вещей. Они продавали материю, но забыли положить внутрь дух. Красиво. Богато. Мертво.

Цель впереди.

Особняк Вандербильтов. Каменный торт в стиле боз-ар. Колонны, атланты, держащие балконы на каменных плечах, тяжелые дубовые двери с бронзовыми львами. Крепость старого мира, которую предстояло взять без выстрела.

Дверь была приоткрыта. Изнутри, из темного чрева здания, доносился визг циркулярной пилы и грохот падающих камней.

Порог перешагнут.

Облако известковой пыли накрыло с головой. Вкус мела на губах. Запах старой штукатурки, сырой древесины и пота.

Главный бальный зал. Огромное пространство, где когда-то шуршали шелка и звенели бриллианты, теперь напоминало поле битвы после артобстрела. Пол вскрыт, обнажая черные ребра балок. Стены ободраны до кирпича.

Посреди хаоса, на куче мусора, стоял Майк О’Коннор. Рыжий ирландец, прораб с руками-кувалдами. Он орал, перекрывая шум инструмента:

— Ломай! Ломай эту рухлядь! Боссу нужен космос! Эй, Тони, бери кувалду, сноси этот камин к чертям собачьим!

Тони, коренастый итальянец, плюнул на ладони и замахнулся тяжелым молотом на беломраморный портал камина.

— Стоять.

Слово было произнесено тихо. Но в нем было столько холода, что оно заморозило воздух в зале.

Тони замер, молот завис в верхней точке. Пила смолкла.

Майк обернулся, вытирая грязной тряпкой красное лицо.

— Мистер Леманский? — он сплюнул на пол. — Вы… рано. Тут ад. Пылища, дышать нечем. Вы бы хоть плащ надели на свой костюмчик. Мы тут расчищаем площадку. К обеду будет чистое поле. Бетонная коробка, как вы заказывали. Стекло и бетон, да?

Архитектор подошел к камину.

Подошвы дорогих оксфордов хрустели по битому кирпичу.

Каррарский мрамор. Девятнадцатый век. Работа старых мастеров. Резьба тонкая, живая — нимфы, виноградные лозы, оскаленные морды львов. Камень был теплым. Он впитал в себя тысячи вечеров, тепло огня, секреты, рассказанные шепотом.

Майк подошел ближе, от него пахло чесноком и дешевым табаком.

— Чего встали? — буркнул он рабочим. — Босс платит за снос. Тони, давай!

— Опустить молот.

Майк моргнул.

— Что? Сэр, это ж старье. Вы же говорили — будущее. Звездолеты, хром, спутники. Куда тут эту лепнину лепить? Это ж как седло на ракете.

— Будущее не строится на пустыре, Майк. Будущее прорастает сквозь прошлое.

Леманский провел пальцем по пыльному носу мраморной нимфы. Оставил след.

Варварство. Уничтожать историю ради демонстрации новизны — удел слабых. Большевики в семнадцатом сбрасывали памятники. Это была ошибка. Сильные не боятся прошлого. Сильные его присваивают.

— Мы не будем ничего ломать.

Тишина в зале стала плотной. Итальянец Тони с облегчением опустил кувалду на пол. Звон железа о камень прозвучал как гонг.

— Сэр? — Майк почесал рыжий затылок, оставляя на нем белые полосы от мела. — Я не понял. Вы хотите продавать свои стиральные машины на фоне… вот этого? Нимф и ангелочков?

— Именно.

Архитектор прошел в центр зала. Пыль кружилась в лучах прожекторов, как золотой снег.

— Контраст, Майк. Представьте. Темный, тяжелый, благородный мрамор. Империя. А в центре, прямо в очаге, стоит Вятка-Люкс. Белая. Сияющая. Невесомая.

Технология на фоне истории.

Это покажет не просто товар. Это покажет преемственность. Мы не варвары, пришедшие сжечь Рим. Мы — новые патриции, пришедшие провести в Рим электричество.

— Дьявол меня раздери, Владимир!

Голос Роберта Стерлинга прорезал тишину. Рекламщик пробирался через завалы, брезгливо поджимая ноги в бежевых брюках и придерживая шляпу. Он выглядел как человек, чей идеально выстроенный карточный домик только что сдуло ветром.

— Майк говорит, ты дал отбой? — Стерлинг подбежал, задыхаясь. Его глаза лихорадочно бегали по залу. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Элеонора Вэнс разорвет меня на конфетти! Мы продали ей «Красный Баухаус»! Она ждет Родченко, черт побери! Прямые линии, металл, пролетарский шик! А ты что оставляешь? Будуар вдовы железнодорожного магната?

Стерлинг нервно закурил, стряхивая пепел прямо на обломки лепнины.

— Это Пятая авеню, Володя. Здесь торгуют новизной. Если я покажу им этот нафталин, они решат, что у Советов кончились деньги на ремонт. Это имиджевая катастрофа.

— Элеонора получит нечто большее, Роберт. Она получит Империю.

Леманский повернулся к рекламщику.

— Посмотри под ноги.

— Грязь и щепки, — огрызнулся Стерлинг.

— Паркет. Мореный дуб. Ему сто лет. Зачем менять его на дешевый линолеум? Отциклевать. Покрыть матовым лаком. Пусть будет темным, почти черным. Как нефть.

Стены. Очистить дубовые панели. Никакой краски. Пусть дерево дышит.

Люстра.

Архитектор поднял голову. Под потолком висела гигантская конструкция, укутанная в тряпки, похожая на кокон гигантского паука.

— Снять тряпки. Отмыть каждый кристалл. Пусть горит.

Стерлинг снял шляпу и провел рукой по волосам, разрушая идеальную укладку.

— Слушай меня. В рекламе есть правило: не смешивай сигналы. Ты продаешь им Спутник. Ты продаешь им космос. Космос — это холодно, стерильно и быстро. А это место… — он обвел рукой зал, — это место говорит о сигарах, подагре и медленной смерти от скуки. Твоя «Вятка» будет выглядеть здесь как… как летающая тарелка, упавшая на викторианскую свадьбу. Чужеродно. Нелепо.

— Не как летающая тарелка, Роберт. Как Святой Грааль.

Жест руки рассек воздух, рисуя новые линии в пространстве.

— Мы не прячем технику в углы. Мы ставим ее на пьедесталы. Спутник будет висеть прямо под этой хрустальной люстрой. Золотой шар и хрусталь. Космос и классика.

Телевизоры встроим в эти резные рамы вместо картин. Живые полотна, транслирующие Москву.

В библиотеке оставим стеллажи. Но вместо пыльных томов поставим там наши радиоприемники. И модели ракет.

Стерлинг замер. Сигарета тлела в его пальцах, забытая. Он прищурился, глядя на пустую нишу камина. В его глазах, привыкших сканировать подсознание потребителя, щелкнул тумблер. Калькулятор в голове начал выдавать новые цифры.

— Сукин сын… — прошептал он медленно, растягивая слова. — Подожди. Я начинаю ловить волну. Это же… это же снобизм высшей пробы.

Он повернулся к Леманскому, и на его лице расплылась хищная, восхищенная улыбка акулы с Мэдисон-авеню.

— Ты не продаешь им новинку. Новинка пугает. Ты продаешь им наследие. Ты говоришь этим богатым старухам с Верхнего Ист-Сайда: «Вам не нужно выбрасывать антиквариат, чтобы быть современными. Мы, русские, уважаем ваш класс больше, чем ваши собственные дети-битники».

Стерлинг рассмеялся, хлопнув себя ладонью по бедру.

— Это гениально, Володя! Это «Old Money» встречает «New Power». Мы скажем им, что Советский Союз — это не варвары в кирзачах. Это новые аристократы. Черт, да это продастся лучше, чем секс!

— Мы интегрируем будущее в тело настоящего. Органично. Без швов. — Леманский поднял с пола осколок лепнины. Острые грани впились в ладонь. — Американцы боятся красных, Роберт. Они думают, мы придем, отнимем их гостиные и поселим их в бараках. Мы покажем им, что мы не отнимаем гостиные. Мы делаем их лучше. Мы приносим в них смысл.

Стерлинг уже достал блокнот и что-то быстро строчил золотой ручкой.

— Заголовок… «Красный Ренессанс». Нет, слишком пафосно. «Царский подарок»? Нет… О! «Империя наносит визит». Элеонора съест это с потрохами. Она обожает чувствовать себя королевой.

Майк О’Коннор громко высморкался в грязный платок, глядя на этих двоих как на сумасшедших.

— Эй, босс! Так что, кувалды убрать? Доставать полироль и тряпочки?

— Доставать реставраторов, Майк. Лучших в городе. Итальянцев, русских эмигрантов, кого угодно. Восстановить каждую трещину. Этот дом должен сиять так, как он сиял при старом Вандербильте. Только сердце у него будет атомным.

Леманский подошел к окну. Сквозь грязное, заклеенное газетами стекло пробивалось бледное солнце Нью-Йорка.

— Окна.

— Тоже оставляем? — с надеждой спросил прораб.

— Нет. Здесь компромиссов не будет. — Резкий поворот. — Рамы вынуть. Переплеты убрать. Стекла — цельные, от пола до потолка. Витрина должна быть прозрачной. Прохожий с улицы, клерк, домохозяйка — они должны видеть этот симбиоз. Старый дворец, внутри которого пульсирует новая энергия. Барьера быть не должно.

— Сэр, такие стекла… — начал Майк. — Это спецзаказ. Они лопнут от ветра.

— Из России. Оно уже в пути. Закаленный триплекс, используется в кабинах бомбардировщиков. Выдержит и ветер, и камень, и зависть конкурентов.

Леманский снова оглядел зал.

Теперь руины не казались мусором. Они казались холстом.

В углу, где планировалась зона отдыха, стояло старое, просиженное кожаное кресло «Честерфилд», которое рабочие не успели выбросить. Кожа потрескалась, но сохранила благородный коньячный цвет.

Архитектор подошел к нему. Сел.

Пружины скрипнули, принимая вес. Удобно. Глубоко.

Вот оно. Диктатура Уюта, созданная в СССР, здесь трансформировалась в Диктатуру Стиля.

— Стерлинг.

— Я весь внимание, — рекламщик уже прикидывал бюджет новой кампании.

— И еще. Дай телеграмму в Москву. Алине.

Текст: «План изменен. Стены остаются. Строим Храм Времени. Присылайте иконы».

— Иконы? — Стерлинг поперхнулся дымом. — Ты хочешь повесить тут святых? Ты хочешь устроить религиозный скандал?

— Наши иконы, Роберт. Портреты Гагарина. Королева. Чертежи Спутника. Иконостас новой эры в золотом окладе старого мира. Мы заставим их молиться на прогресс.

Майк пнул кучу мусора ногой.

— Ладно, парни! Шабаш ломать! Тащите веники! И найдите мне этого чертового реставратора, как его… Луиджи! Будем клеить ангелочков обратно!

Работа началась. Но теперь это была не стройка. Это была ювелирная операция. Вживление импланта.

Леманский закрыл глаза на секунду. Он чувствовал, как дом, поначалу сопротивлявшийся, угрюмый и холодный, начинает теплеть. Дом признал в нем хозяина. Не варвара с кувалдой, а Императора, который знает цену камню.

— Кофе, — бросил Архитектор в пустоту. — И пусть кто-нибудь протрет это зеркало. Я хочу видеть, как меняется этот мир.

Он сидел в старом кресле посреди разрушенного зала на Пятой авеню, и в этот момент он был абсолютной властью. Властью вкуса, которая страшнее танковых дивизий.

Галлерея «Лио Кастелли» на 77-й улице гудела, как трансформаторная будка перед замыканием.

Воздух здесь можно было резать ножом. Он состоял из сизого сигаретного дыма, дорогих духов «Шанель», дешевого скипидара и запаха больших, очень больших амбиций. Здесь собрались все. Те, кто уже продал душу дьяволу, и те, кто только приценивался. Абстракционисты в залитых краской джинсах, критики в твидовых пиджаках, светские львицы с мундштуками длиной в руку.

Владимир Леманский вошел в этот аквариум не как зритель. Как хищная рыба, случайно заплывшая в пруд с карпами.

На нем не было смокинга. Это было бы слишком просто.

Черный бархатный пиджак. Глубокий, матовый черный, поглощающий свет. Под ним — водолазка цвета антрацита. Единственное яркое пятно — красный шелковый платок в нагрудном кармане. Цвет флага. Цвет крови. Вызов, брошенный в лицо буржуазной скуке.

Разговоры стихли. Словно кто-то выключил звук на радиоприемнике.

Головы повернулись.

— Это он, — прошептал кто-то слева. — Архитектор.

— Тот русский с Пятой авеню?

— Говорят, он спит в гробу.

— Говорят, он привез бомбу.

Леманский прошел сквозь толпу, не касаясь никого, но заставляя людей расступаться. За ним семенил Роберт Стерлинг, сияющий от гордости, как владелец призового добермана.

— Володя, ты видел? — шептал рекламщик. — Они в ужасе. И в восторге. Ты украл шоу у художника, а мы даже не дошли до бара.

— Художник украл шоу у самого себя, когда решил, что кляксы — это искусство.

Архитектор остановился перед центральным полотном выставки.

Огромный холст. Хаос красных, желтых и черных брызг. Джексон Поллок. Или его очень старательный подражатель.

Картина кричала. Она была истерикой, запечатленной в масле.

— Впечатляет, не правда ли?

Голос был скрипучим, как несмазанная петля. Элеонора Вэнс. Главный редактор Vogue.

Она стояла рядом, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Платье в пол, нитка жемчуга, взгляд василиска, который сегодня решил не убивать, а просто поиграть с едой.

— Впечатляет, — согласился Леманский, не отрывая взгляда от холста. — Как впечатляет автокатастрофа. Много энергии, много боли, и полная потеря управления.

Элеонора рассмеялась, выпустив облако дыма.

— Вы жестоки, мой дорогой большевик. Это свобода. Чистая экспрессия. Отказ от формы.

— Отказ от формы — это энтропия. — Леманский повернулся к ней. В его глазах отражались огни люстр. — Вы называете это свободой, Элеонора. Я называю это страхом. Художник боится реальности, поэтому он разрушает её до атомов. Он не строит. Он взрывает.

— А что делаете вы? — она подошла ближе, вторгаясь в личное пространство. — Вы строите клетки? Красивые, уютные клетки с телевизорами?

— Я строю структуру. Скелет. Без скелета плоть превращается в медузу. Посмотрите на этих людей. — Леманский обвел зал рукой с бокалом минеральной воды (никакого алкоголя, контроль должен быть абсолютным). — Они потеряны. Им дали свободу, но не дали цели. Они мечутся, как эти брызги краски. Я привез им ось координат.

К ним подошел молодой человек. Взъерошенные волосы, растянутый свитер, руки в краске. Автор полотна. Джулиан. Восходящая звезда, любимчик критиков, пьяный в стельку.

— Эй! — Джулиан качнулся, ткнув пальцем в грудь Архитектора. — Ты! Русский! Я слышал, что ты сказал. «Энтропия»… Ты ничего не понимаешь. Это джаз! Это ритм! Это душа, выплеснутая на холст! А у вас там что? Соцреализм? Тракторы и доярки?

Толпа замерла. Скандал. Лучшее блюдо на светском ужине.

Стерлинг напрягся, готовый вмешаться, но Леманский остановил его легким жестом.

Архитектор посмотрел на художника. Спокойно. С клиническим интересом патологоанатома.

— Душа — это сложный механизм, Джулиан. А не мусорное ведро, которое можно просто опрокинуть на зрителя.

— Да пошел ты! — Джулиан расплескал дешевое вино. — Вы, комми, роботы. Вы боитесь хаоса, потому что не умеете чувствовать! Вы хотите всё расчертить по линейке!

Леманский поставил бокал на столик. Медленно снял перчатку с левой руки.

— Дайте мне маркер. Или уголь.

Джулиан моргнул.

— Что?

— У вас в кармане уголь. Дайте.

Художник, сбитый с толку ледяным тоном, машинально достал кусок рисовального угля.

Леманский взял его. Подошел к чистой белой стене галереи, рядом с картиной.

Владелец галереи открыл рот, чтобы возмутиться, но Элеонора Вэнс положила руку ему на плечо.

— Тихо, Лео. Это будет стоить дороже ремонта. Смотри.

Архитектор поднес уголь к стене.

Одно движение. Резкое, точное, как удар хлыста.

Черная линия рассекла белизну. Идеальная дуга.

Второе движение. Прямая, пересекающая дугу. Вектор. Стрела.

Третье. Окружность.

За десять секунд на стене возникла не картина. Схема.

Орбита. Траектория полета. Силуэт Спутника, начертанный тремя штрихами. Это была чистая математика, ставшая искусством. Минимализм, в котором чувствовалась чудовищная энергия сжатой пружины.

Леманский повернулся к залу. Рука была черной от угольной пыли.

— Хаос — это легко, Джулиан. Любой ребенок может устроить беспорядок. — Он бросил уголь художнику под ноги. — Попробуйте создать порядок. Попробуйте нарисовать траекторию, которая выведет человека к звездам. Для этого нужна дисциплина. Для этого нужна воля.

Тишина была звенящей.

Люди смотрели на чертеж на стене. Рядом с истеричными кляксами Поллока (или его эпигона) эти три линии казались откровением. Они дышали холодом космоса. Они были… модными.

— Браво, — тихо сказала Элеонора Вэнс. Она начала хлопать. Медленно.

За ней подхватил Стерлинг. Потом еще кто-то.

Джулиан стоял, глядя на уголь на полу. Его бунт был подавлен не силой, а стилем.

Леманский достал белоснежный платок, вытер пальцы. Платок стал черным. Он небрежно бросил его на столик рядом с бокалом.

Контраст.

— Идемте, Роберт, — бросил Архитектор, не глядя на побежденного. — Здесь душно. Слишком много «свободы».

Он направился к выходу. Толпа расступалась, но теперь в глазах людей был не страх. В них был голод. Они увидели новую силу, и они хотели к ней прикоснуться.

На улице шел дождь. Холодный нью-йоркский дождь.

Стерлинг дрожащими руками пытался прикурить сигарету.

— Господи, Володя… Ты его уничтожил. Ты уничтожил его на его же поле. Ты видел лицо Элеоноры? Она хочет тебя. Или убить, или в постель, я еще не понял.

— Она хочет быть причастной, — Леманский поднял воротник пиджака. — Они все хотят. Им скучно в их песочнице.

Он посмотрел на свои руки. На коже все еще оставались следы угля.

Черная пыль.

Память услужливо подбросила картинку: Москва, кладовка, пятьдесят четвертый. Рисунок Алины.

Там уголь был средством любви. Здесь он стал оружием доминирования.

— Куда теперь? — спросил Стерлинг. — В «Копакабану»? Праздновать триумф?

— В отель. — Леманский сел в подошедший «Кадиллак». — Мне нужно работать. Я сегодня продал им идею Порядка. Завтра они придут покупать стиральные машины, чтобы этот порядок обрести.

Дверь захлопнулась, отрезая шум улицы.

Архитектор откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Сцена сыграна. Богема повержена.

Но внутри, под бархатным пиджаком, Функция чувствовала нарастающий холод. Чем громче аплодисменты чужих, тем тише голос тех, кто остался дома.

Но шоу должно продолжаться.