Режиссер из 45г V

Глава 13

Торговый зал на Пятой авеню напоминал поле битвы после мародерства.

Разбитые витрины затянуты брезентом, который хлопал на ветру, как парус тонущего корабля. Осколки стекла, так и не убранные до конца, хрустели под ногами. «Спутник» под потолком, лишенный подсветки, казался мертвым небесным телом, застрявшим в атмосфере.

В центре этого хаоса стоял одинокий деревянный стул.

На него падал жесткий, кинжальный луч прожектора. Остальной зал тонул в густой, вязкой тьме, пахнущей пылью, дешевым кофе и страхом.

На стуле сидел Владимир Леманский.

Сидел прямо. Руки на коленях. Лицо — маска, лишенная эмоций.

Из темноты, словно голос Бога или дьявола, прогремел бас Орсона Уэллса:

— Не верю!

Леманский моргнул, привыкая к слепящему свету.

— Чему вы не верите, Орсон? Тому, что я не коммунистический шпион?

— Я не верю твоей интонации! — Уэллс выплыл из тени. Он был огромен в своем мешковатом пиджаке, с сигарой, зажатой в углу рта. В руке он держал свернутую в трубку газету, которой размахивал, как дубинкой. — Ты отвечаешь как бухгалтер, которого поймали на приписках. «Нет, сэр. Я не шпион, сэр». Скука! Тебя распнут через пять минут. Сенатор Додд сожрет тебя и не подавится.

Уэллс подошел к стулу вплотную. Выдохнул дым в лицо Леманскому.

— Слушай меня. Завтра ты идешь не в суд. Ты идешь на сцену. Капитолий — это театр. Там плохая акустика и отвратительные актеры, но публика… публика жаждет крови.

Если ты будешь оправдываться — ты проиграл.

Если ты будешь логичен — ты проиграл.

Толпа не любит логику. Толпа любит драму.

— Я не актер, — холодно ответил Архитектор. — Я инженер. Я оперирую фактами.

— К черту факты! — рявкнул режиссер. — Факт — это то, что Викари зомбирует людей. Но у него галстук правильного цвета и флаг на лацкане. А у тебя — акцент и красное прошлое.

Ты должен сыграть не невиновность. Ты должен сыграть пророка, которого побивают камнями.

Уэллс отошел назад, в тень.

— Давай еще раз. Я — Додд. Я обвиняю тебя в том, что ты используешь 25-й кадр, чтобы развалить американскую демократию. Твой ответ?

Леманский набрал воздуха.

— Сенатор, это абсурд. Мои технологии направлены на…

— Стоп! — Уэллс ударил газетой по спинке стула. — Опять! «Мои технологии…» Ты бубнишь!

Пауза!

Тебе нужна пауза, Владимир. Держи ее. До тех пор, пока в зале не станет слышно, как муха летит. Пусть они занервничают. Пусть Додд начнет потеть. И только потом — удар. Тихо. Весомо. Как будто забиваешь гвоздь в крышку их гроба.

Из темноты выступил Кирк Дуглас.

Он был в одной рубашке, рукава закатаны. Актер выглядел уставшим, но в его глазах горел азарт. Для него это была лучшая роль — учить русского выживать в американском зоопарке.

— Орсон прав, — Дуглас подошел к Леманскому. — Ты слишком… советский. Ты кажешься каменным. Американцы боятся камней. Им нужно видеть, что ты человек.

Улыбнись.

— Что?

— Улыбнись. Обезоруживающе. Как будто ты встретил старого друга, который немного перебрал с виски и несет чушь. Это называется «калифорнийская защита». Покажи зубы, но мягко.

Леманский попробовал.

Губы растянулись. Уголки глаз дрогнули.

В зале повисла тишина.

Уэллс закашлялся. Дуглас отступил на шаг.

— Боже мой, — прошептал Кирк. — Нет. Никогда так не делай. Ты похож на волка, который увидел ягненка с перебитой ногой.

— Это оскал, Володя, — подтвердил Уэллс. — Это не защита. Это угроза убийством.

Леманский стер улыбку с лица.

— Я не умею улыбаться по команде. У нас улыбаются, когда смешно.

— Оставь, — махнул рукой Уэллс. — Волк лучше. Пусть боятся. Сыграем на контрасте. Додд будет истерить, а ты будешь ледяной глыбой. «Айсберг в Сенате». Газетчикам понравится.

В этот момент входная дверь, забаррикадированная ящиками из-под «Вятки», со скрежетом открылась.

В зал ввалился Роберт Стерлинг.

Он тащил папку, набитую бумагами. Его плащ был мокрым от дождя, шляпа съехала на затылок.

— Плохо, — выдохнул он, бросая папку на пол. Бумаги разлетелись веером по грязному паркету. — Очень плохо.

— Что там, Роберт? — Леманский не встал со стула. — Нас депортируют?

— Если бы. — Стерлинг поднял один лист. Гербовая печать. Орел. — Это повестки.

Не только тебе, Володя.

Они вызывают всех.

Он ткнул пальцем в сторону Дугласа.

— Мистер Иссур Даниелович, он же Кирк Дуглас. Вызов в подкомитет. Тема: «Пособничество иностранной пропаганде и участие в подрывных съемках».

Потом повернулся к темноте, где сидел Уэллс.

— Мистер Орсон Уэллс. Вызов. Тема: «Использование медиа для создания паники и антигосударственная деятельность».

Дуглас взял повестку. Прочел. Его лицо окаменело.

— Сукины дети… Они хотят уничтожить мою карьеру. Опять. «Черные списки», дубль два.

— Они повышают ставки, — Уэллс взял свою бумагу, скомкал ее и прикурил сигарой от горящей спички. — Они хотят устроить показательный процесс. Групповое дело. «Банда с Пятой авеню». Если мы проиграем, мы сядем. Все. Лет на десять.

Стерлинг рухнул на ящик с телевизорами.

— Адвокаты говорят, шансов мало. У Додда на руках какие-то пленки. Свидетельства из лаборатории. Они хотят вывернуть все наизнанку. Сказать, что это мы зомбируем людей своим «странным искусством».

Леманский медленно встал со стула.

Он вышел из луча прожектора. Темнота скрыла его лицо, оставив только силуэт.

— Значит, отступать некуда.

Он подошел к Стерлингу, положил руку ему на плечо.

— Роберт. Перестань трястись.

Они совершили ошибку.

Они собрали нас всех в одной комнате. В прямом эфире.

Они думают, что это суд.

А мы превратим это в премьеру.

Архитектор повернулся к своим «соучастникам».

— Орсон. Ты хотел снять «Процесс»? Ты его получил. Только декорации будут настоящими.

Кирк. Ты хотел сыграть Спартака? Завтра у тебя будет шанс поднять восстание рабов. Только рабы — это телезрители.

— А сценарий? — спросил Дуглас, нервно поправляя манжеты. — Что мы будем говорить?

— Правду, — Леманский поднял с пола осколок витринного стекла. Он блеснул в свете прожектора как нож. — Но такую правду, от которой у них полопаются кинескопы.

Мы устроим им эксперимент. Прямо в зале суда.

Петр Ильич!

Из глубины зала, от верстака, где пахло канифолью, отозвался главный инженер.

— Я здесь, Владимир Игоревич.

— «Рубин» готов?

— Готов. Фильтры стоят. Усилитель мощности на пределе. Если включим — будет выть как сирена воздушной тревоги.

— Отлично. Грузите его в машину.

Завтра мы покажем Америке, какого цвета их сны на самом деле.

Леманский посмотрел на часы. «Полет». Три часа ночи.

— Всем спать. Сбор в шесть утра. Форма одежды — парадная. Траурная. Мы едем хоронить старый мир.

Он пошел к выходу.

Его шаги эхом отдавались в пустом, разрушенном магазине.

Репетиция закончилась.

Завтра начиналась война. Настоящая. Без дублей.

Шоссе Нью-Джерси — Вашингтон тонуло в утреннем тумане. Серая, влажная вата глушила звуки, превращая мир в немое черно-белое кино.

По мокрому бетону, разрезая пелену, шла колонна.

Впереди — черная «Волга» ГАЗ-21. Без дипломатических флажков, но с номерами, которые заставляли дорожных патрульных отдавать честь. Она шла тяжело, уверенно, как ледокол во льдах. Хром решетки радиатора скалился, олень на капоте пронзал туман рогами.

За ней, держа дистанцию, плыли два «Кадиллака» охраны и микроавтобус с прессой.

Похоже на похороны. Или на вторжение.

За рулем «Волги» сидел Леманский.

Водителя он оставил в отеле. Ему нужно было чувствовать машину.

Руль без гидроусилителя требовал силы. Педали тугие. Коробка передач переключалась с характерным металлическим лязгом, похожим на затвор винтовки.

Это успокаивало.

Американские машины были слишком мягкими. Они изолировали водителя от дороги. «Волга» заставляла работать. Она напоминала, что движение — это труд, а не привилегия.

Рядом, на пассажирском сиденье, сжался в комок Роберт Стерлинг.

Пиарщик обложился газетами, как бруствером. Его руки, испачканные типографской краской, дрожали.

— Ты видел это, Володя? — Стерлинг ткнул пальцем в передовицу «Вашингтон Пост». — «Красный гипнотизер едет в Сенат». Они называют тебя «Распутиным с Пятой авеню». Пишут, что ты используешь древнюю сибирскую магию, чтобы заставить американцев покупать русские товары.

— Хороший заголовок, — Леманский не отрывал взгляда от дороги. Стрелка спидометра дрожала на отметке восемьдесят миль. — Магия продается лучше, чем инженерия.

— Они не шутят! — взвизгнул Стерлинг. — Здесь статья эксперта из ФБР. Он утверждает, что частота мерцания твоих телевизоров вызывает у людей депрессию и ненависть к капитализму. Они готовят почву, чтобы упечь тебя в психушку, а не в тюрьму.

— Если они кричат, значит, мы наступили на нерв.

Архитектор включил дворники. Резинки скрипнули по стеклу, стирая капли.

— Хуже, если бы они молчали, Роберт. Молчание — это звук, с которым закручивают гайки.

В багажнике, в специальном кофре, обитом поролоном, лежал доработанный телевизор «Рубин». Главная улика. И главное оружие. Если их остановят копы и откроют багажник, объяснять будет сложно. Нагромождение ламп и проводов выглядело как бомба.

Впрочем, это и была бомба. Ментальная.

Машина пролетела мимо огромного рекламного щита.

Улыбающаяся блондинка предлагала сигареты «Lucky Strike». «It’s toasted».

Леманский прищурился.

Что-то было не так.

Щит остался позади, но ощущение удара осталось.

Легкий укол в висок. Ритмичный сбой в сердцебиении.

Через милю — еще один щит. «Coca-Cola». Санта-Клаус пьет газировку.

Опять удар.

Тук.

Леманский сбросил газ.

— Роберт. Посмотри на тот щит. Впереди.

— Ну? Крем для бритья. И что?

— Смотри на лицо. Не моргай.

Машина поравнялась с рекламой. Огромное, гладко выбритое лицо мужчины сияло счастьем.

Леманский увидел.

Это длилось долю секунды. Сбой в подсветке? Нет.

Ритм.

Лампы, освещающие щит, пульсировали. Незаметно для глаза, но ощутимо для мозга. Частота, совпадающая с альфа-ритмом засыпающего человека.

А в уголке рта модели, в складке улыбки, на мгновение проступил череп.

Или показалось?

— Ты видел? — спросил Леманский.

— Что? — Стерлинг протер очки. — Лампа мигнула?

— Не лампа. Смысл.

Леманский вдавил педаль газа. «Волга» рыкнула мотором, набирая скорость.

Викари не ждал.

Война шла не в кабинетах. Она шла здесь, на обочинах. Они уже внедрили технологию в уличную рекламу. Стробоскопический эффект. Подсознательная привязка товара к смерти или сексу.

Вся трасса до Вашингтона была аллеей ментальных мин.

Водители, едущие по этой дороге, впитывали команды вместе с пейзажем. «Спи… Покупай… Не думай…»

— Они торопятся, — прошептал Архитектор. — Они знают, что мы знаем. Поэтому они запустили систему на полную мощность.

— Кто?

— Санитары леса.

Леманский крепче сжал руль. Кожаный обод скрипнул.

Впервые за долгое время ему стало по-настоящему страшно. Не за себя.

Он представил, как по этой дороге едут обычные люди. Семьи. Дети на задних сиденьях. Они смотрят в окно, и их мозг, чистый и незащищенный, насилуют вспышками света.

Это было преступление против биологии.

— Роберт, — голос Леманского стал жестким, как металл кузова. — Достань из бардачка очки. Черные.

— Зачем? Туман же.

— Надень. И не снимай до самого Капитолия. Не смотри на обочины. Смотри в пол.

Мы едем через зараженную зону.

Стерлинг, видя побелевшее лицо шефа, не стал спорить. Нацепил темные очки, стал похож на слепого музыканта.

— Мы везем чуму, Володя? Или лекарство?

— Мы везем зеркало. И мы заставим их в него посмотреть.

Впереди, из тумана, проступили очертания Вашингтона.

Белый купол Капитолия парил над городом, как череп гигантского животного, отбеленный временем.

Яма со львами.

Арена.

Место, где решается, кто будет владеть правом на реальность: те, кто строит дворцы, или те, кто строит клетки.

«Волга» сбавила ход, вливаясь в поток столичных машин.

Черный инородный объект в вене американской демократии.

Леманский поправил зеркало заднего вида.

В нем отражались его глаза. Усталые. Злые. Живые.

— Ну здравствуй, Рим, — прошептал он. — Варвары прибыли. И они привезли тебе очки.

Зал слушаний Сената в старом крыле Капитолия напоминал чрево кита.

Огромный, обшитый темным дубом, пропитанный запахом старых законов, полироли и мужского пота. Под высоким потолком гудели вентиляторы, не справляясь с жарой. Воздух был густым, как сироп.

Вспышки.

Сотни магниевых вспышек.

Когда двери открылись, Леманского встретила стена света. Репортеры висели на балконах, стояли в проходах. Вся пресса Америки собралась посмотреть, как будут свежевать «Красного Архитектора».

Леманский шел сквозь толпу.

Он не опускал глаз. Не прикрывал лицо рукой.

Серый костюм сидел идеально. Галстук завязан узким узлом. В руке — простая кожаная папка.

За ним, словно секунданты, шли Дуглас (в черных очках, с челюстью, готовой крушить кирпичи) и Уэллс (огромный, вальяжный, похожий на скучающего императора).

Впереди, на возвышении, сидел Синедрион.

Комитет.

Пять сенаторов. В центре — Томас Додд.

Человек-бульдог. Седые волосы зачесаны назад, лицо красное, налитое кровью и праведным гневом. Перед ним — гора папок и микрофон, похожий на гранату.

Внизу, перед судейским столом, стоял одинокий стул для свидетеля. Тот самый «электрический стул» репутации.

Леманский подошел к нему.

Но не сел.

Он отодвинул стул в сторону. Резко. Ножки скрипнули по паркету. Звук прорезал гул толпы.

Поставил папку на стол для защиты. Налил воды в стакан.

И остался стоять.

Додд ударил молотком.

— Порядок! К порядку!

Гул стих. Осталось только жужжание кинокамер новостников.

— Мистер Владимир Леманский, — голос сенатора гремел, усиленный динамиками. — Вы вызваны сюда для дачи показаний о деятельности компании «КБ Будущее». Вы обвиняетесь в использовании скрытых технологий воздействия на психику американских граждан, пропаганде коммунизма через медиа и подрыве национальной безопасности.

Вы признаете себя агентом влияния Кремля?

Пауза.

Уэллс учил держать паузу. Леманский держал ее. Он смотрел на Додда. Потом перевел взгляд в угол зала.

Там, в тени колонны, сидел человек в очках. Джеймс Викари.

Он был бледен, но спокоен. На коленях — блокнот. Он пришел насладиться казнью.

Леманский вернул взгляд к сенатору.

— Я признаю себя агентом здравого смысла, сенатор. Если в Америке это считается преступлением, то я виновен.

Зал ахнул. Додд покраснел еще сильнее.

— Не играйте со мной словами! У нас есть свидетельства! Эксперты ФБР подтвердили: ваши телевизоры имеют нестандартную частоту развертки. Ваши рекламные ролики вызывают у людей тревогу и отвращение к традиционным американским ценностям!

Вы используете 25-й кадр? Отвечайте: да или нет!

— Я использую правду.

Леманский говорил тихо, но микрофон ловил каждый звук.

— Вы называете правду «скрытой технологией», сенатор? Возможно, вы правы. Для вашего общества правда стала чем-то настолько редким, что мозг воспринимает ее как вирус.

— Вы уходите от ответа! — Додд вскочил. — Вы разрушили собственный магазин на Пятой авеню, устроив там дебош! Вы снимаете фильмы, где американские товары показаны как монстры! Это саботаж экономики! Вы хотите, чтобы американцы перестали покупать?

— Я хочу, чтобы американцы начали видеть, что они покупают.

Леманский оперся руками о стол. Поза волка.

— Вы обвиняете меня в манипуляции? Меня? Человека, который разбил витрины, чтобы показать пустоту внутри?

Посмотрите на себя, сенатор. Посмотрите на этот зал.

Кто на самом деле манипулирует этими людьми?

— Вы! — Додд ткнул пальцем в сторону Леманского. — Вы привезли сюда свои адские машины! Ваши «Рубины»! Ваши «Вятки»! Вы зомбируете наших домохозяек!

— Зомбирую?

Леманский усмехнулся. Холодно.

— Интересный выбор слова.

Значит, вы знакомы с термином «зомбирование»?

А скажите, сенатор… Почему вы так боитесь моих телевизоров?

Может быть, потому что они показывают то, что вы хотите скрыть?

Додд замер. Он почувствовал ловушку, но инерция атаки несла его вперед.

— Мы ничего не скрываем! Это свободная страна!

— Отлично. — Леманский выпрямился. — Если это свободная страна, и вам нечего скрывать, то вы не будете возражать против небольшого эксперимента. Прямо здесь. Сейчас.

— Какого еще эксперимента? — насторожился Додд.

— Судебного. — Леманский жестом подозвал Стерлинга. Тот, бледный как полотно, кивнул техникам у входа. — Я утверждаю, что обвинение против меня сфабриковано, чтобы прикрыть настоящее преступление. Преступление, которое совершается прямо сейчас против каждого человека в этом зале.

Двери распахнулись.

Два дюжих грузчика (переодетые техники КБ) вкатили в зал тележку.

На тележке стояли два телевизора.

Один — новенький, в деревянном корпусе, американский «Zenith».

Второй — черный, угловатый, похожий на прибор из рубки подлодки, советский «Рубин».

Зал зашумел. Вспышки засверкали с удвоенной силой.

Додд растерялся. Этого не было в сценарии.

— Что это за балаган? Приставы! Убрать это!

— Вы боитесь телевизора, сенатор? — голос Леманского хлестнул как кнут. — Вы же только что обвиняли меня в том, что мои приборы опасны. Давайте проверим. Пусть эксперты смотрят. Пусть пресса смотрит.

Или вы хотите, чтобы завтра газеты написали, что Сенат США испугался включить телевизор?

Додд сел. Он понял, что загнан в угол. Если он откажет — он трус.

— Включайте, — процедил он. — Но если там будет хоть слово коммунистической пропаганды, я арестую вас прямо в зале.

— Договорились.

Леманский подошел к тележке.

Петр Ильич, стоявший рядом в костюме, который был ему велик, дрожащими руками воткнул вилки в удлинитель.

— Два аппарата, — громко объявил Леманский, обращаясь к залу, а не к сенаторам. — Один — гордость американской промышленности. Стандартный приемник. Второй — мой. Доработанный в моих лабораториях.

Сейчас мы включим новости. Обычный канал NBC.

Смотрите на «Зенит».

Щелчок тумблера.

Экран «Зенита» засветился. Появилась картинка.

Диктор новостей, мужчина с идеальной прической, рассказывал о погоде. Он улыбался. Голос был бархатным.

— Солнечно, местами возможны осадки… Покупайте зонты «Брэдбери», лучшие зонты от дождя…

Все было нормально. Привычно. Уютно.

Зал расслабился. Додд презрительно хмыкнул.

— И что? Мы должны смотреть прогноз погоды?

— А теперь, — Леманский положил руку на черный корпус «Рубина». — Мы включим тот же канал на моем аппарате.

В нем стоит фильтр. Простой частотный фильтр, который отсекает «шум» и переводит скрытый спектр сигнала в слышимый диапазон.

Слушайте.

Щелчок.

Экран «Рубина» вспыхнул.

Картинка была той же — диктор, карта погоды.

Но звук…

Зал вздрогнул.

Из динамиков «Рубина» не полился бархатный голос.

Раздался низкий, вибрирующий гул. Скрежет, от которого заныли зубы.

А сквозь этот скрежет прорывался другой голос.

Механический. Ускоренный. Нечеловеческий.

Он шел фоном, невидимым для уха, но «Рубин» вытащил его наружу.

«…СТРАХ… ПЛАТИ… НЕ ДУМАЙ… ПОДЧИНЯЙСЯ… ТЫ ОДИН… БОЙСЯ СОСЕДА… КУПИ… КУПИ… КУПИ…»

Это было чудовищно.

Слова вбивались в голову как гвозди.

Диктор на экране «Зенита» продолжал улыбаться, но на экране «Рубина» (где фильтр исказил и картинку) его лицо превратилось в дрожащую маску, а рот дергался в такт скрытым командам.

Люди в зале начали закрывать уши. Кто-то закричал. Женщина в первом ряду выронила сумочку.

Это был звук безумия. Звук, который ежедневно лился в их гостиные, замаскированный под новости и шоу.

— Выключите! — заорал Додд, вскакивая. — Выключите это немедленно!

— Почему⁈ — Леманский перекричал вой динамиков. — Это же ваш сигнал, сенатор! Это не Москва! Это NBC! Это CBS! Это ваши вышки транслируют этот яд!

Петр Ильич выдернул шнур.

Тишина обрушилась на зал как бетонная плита.

В ушах звенело.

Леманский стоял посреди зала. Он был страшен.

Он поднял руку и указал пальцем в темный угол, за колонну.

Прямо на Джеймса Викари.

— Вы спрашивали, кто зомбирует Америку?

Спросите его!

Джеймс Викари. Проект «МК-Ультра». Лаборатория в Нью-Джерси.

Вот ваш настоящий кукловод, сенатор!

Это он вставляет 25-й кадр в рекламу! Это он превращает ваших избирателей в скот!

А я? Я просто сделал телевизор, который не врет!

Все головы повернулись к колонне.

Камеры развернулись.

Викари вскочил. Его лицо было белым как мел.

Он понял, что его раскрыли. Раскрыли не просто как ученого, а как чудовище.

Он попытался закрыться блокнотом, но вспышки уже распинали его.

— Арестовать его! — крикнул кто-то из толпы.

— Это правда? — ревели репортеры, прорываясь через оцепление.

Додд стоял, хватая ртом воздух. Он смотрел то на Леманского, то на Викари.

Судилище превратилось в фарс. Нет, хуже. В разоблачение государственной тайны.

Леманский не защищался. Он напал. И он уничтожил обвинение одним щелчком тумблера.

Архитектор медленно подошел к своему столу.

Взял стакан воды. Выпил. Рука не дрожала.

Посмотрел на Додда.

— У вас есть еще вопросы, сенатор? Или мне включить мультфильмы? Говорят, там команды еще интереснее. «Убей ради конфеты». Хотите послушать?

Сенатор Додд ударил молотком. Слабо. Обреченно.

— Слушание… Слушание объявляется закрытым. Перерыв. Все вон!

Но никто не уходил.

Репортеры окружили Леманского плотным кольцом.

Он стоял в центре тайфуна.

Орсон Уэллс, сидевший в первом ряду для зрителей, медленно, демонстративно захлопал в огромные ладоши.

— Браво, — пророкотал он. — Оскар. Однозначно Оскар. За лучший звук.

Хаос в зале утих, когда приставы вытолкали прессу.

Леманского не выпустили.

Его провели через боковую дверь, по узким коридорам Капитолия, подальше от камер.

Стерлинга, Дугласа и Уэллса отсекли.

Он шел один, в сопровождении двух молчаливых агентов в штатском.

Его привели в небольшую комнату без окон. Стол, два стула, пепельница.

За столом сидел человек.

Не сенатор. Не полицейский.

Серый костюм. Серые глаза. Лицо, которое невозможно запомнить. Человек-функция.

Он курил.

Леманский сел напротив.

— ЦРУ? — спросил он утвердительно.

— Назовем это «Комитет по управлению рисками», — человек улыбнулся одними уголками глаз. — Вы устроили впечатляющий цирк, мистер Леманский. Сенатор Додд сейчас пьет валерьянку. Викари эвакуирован. Пресса пишет экстренные выпуски.

Вы понимаете, что вы натворили?

— Я спас нацию от лоботомии.

— Вы сорвали секретную программу национальной обороны. Этот сигнал предназначался не только для потребителей. Это был прототип системы гражданского оповещения и контроля в случае ядерной войны. Чтобы люди не паниковали. Чтобы они шли в убежища организованно.

А вы превратили это в скандал.

— Я превратил это в правду. Контроль — это не спасение. Это рабство.

Человек затушил сигарету.

— Философия. Мы ценим ваш интеллект, Архитектор. Вы опасный противник.

Мы не можем вас судить. После этого шоу любой суд превратится в трибуну для вас. Народ вас любит. Теперь вы для них — Робин Гуд с паяльником.

Если мы вас арестуем, начнутся бунты.

— Значит, я свободен?

— Не совсем.

Человек достал из папки документ.

— Мы предлагаем сделку.

Вы остаетесь в стране. Вы продолжаете свой бизнес. Мы снимаем все обвинения.

Но.

Вы прекращаете крестовый поход против Викари. Вы больше не лезете в политику. Вы не даете интервью о технологиях контроля.

Вы просто торгуете своими стиральными машинами.

— А если я откажусь?

— Тогда вы умрете. — Человек сказал это просто, как прогноз погоды. — Не в тюрьме. Сердечный приступ. Автокатастрофа. Несчастный случай в ванной. У нас богатый арсенал.

Мы готовы терпеть эксцентричного бизнесмена. Но мы не потерпим революционера.

Это пат, Леманский.

Вы выиграли битву за эфир. Программу Викари свернут (публично).

Но войну вы не выиграете.

Леманский молчал.

Он смотрел на серого человека.

Это была победа. Пиррова, горькая, но победа. Он остановил массовое зомбирование. Он заставил их отступить.

Но цена — молчание.

— Я принимаю условия, — сказал он. — Но у меня есть встречное условие.

— Какое?

— Вы не трогаете моих людей. Дугласа. Уэллса. Стерлинга. Никаких черных списков.

— Договорились. — Человек встал. — И еще одна деталь, Архитектор.

Мы не убьем вас. Но мы перекроем кислород.

Банки. Поставщики. Логистика.

Мы сделаем так, что вести бизнес вам будет очень трудно. Мы не запретим вам торговать. Но мы сделаем так, что вы будете торговать воздухом.

— Я умею торговать воздухом, — Леманский встал. — Это самый дорогой товар в мире. Особенно когда он чистый.

Человек кивнул.

— Дверь открыта. Уходите. И… уберите свой чертов телевизор из здания Сената. Он фонит.

Отель «Мэйфлауэр». Люкс с видом на ночной Вашингтон.

В номере гремела музыка.

Стерлинг заказал ящик «Дом Периньон».

Дуглас, развалившись на диване, хохотал, рассказывая Уэллсу, как перекосило лицо Додда.

— Ты видел? Видел⁈ Он чуть язык не проглотил! А этот звук! Боже, Володя, это было гениально!

Уэллс, уже изрядно пьяный, дирижировал невидимым оркестром сигарой.

— Это была лучшая постановка в моей жизни! Мы поимели Сенат! Мы поимели Систему! Завтра я начну снимать «Процесс», и ни одна собака не посмеет мне мешать!

Леманский стоял в стороне.

Он держал бокал, но не пил.

Адреналин схлынул. Осталась пустота. И странное, тянущее чувство тревоги.

Слишком легко. ЦРУ отступило слишком легко.

«Мы перекроем кислород».

В дверь постучали.

Не официант.

На пороге стоял посыльный из советского посольства. Молодой парень, испуганный.

Он молча протянул конверт. Красный. Дипломатическая почта.

И ушел, не попрощавшись. Словно передал чумной барак.

Леманский вышел на балкон.

Ветер шевелил шторы. Внизу сияли огни города, который он только что поставил на колени.

Он вскрыл конверт.

Внутри был листок тонкой бумаги. Шифровка. Расшифрованная рукой Алины. Почерк был неровным, торопливым.

'Володя.

Катастрофа. Суслов перехватил отчеты о суде. Он в ярости. Твою выходку с телевизором назвали «самодеятельностью, граничащей с изменой».

Хрущев подписал приказ. Финансирование перекрыто полностью. Счета КБ в европейских банках (подконтрольных Внешторгбанку) заморожены.

Останкино под колпаком. Громова сняли с эфира. Меня вызывают на Лубянку завтра утром.

Они готовят процесс. Показательный. Тебя объявят перебежчиком и врагом народа, который украл государственные деньги.

Не возвращайся. Тебя ждут лагеря. Или расстрел.

Забудь про нас. Спасайся.

Я люблю тебя.

А.'

Леманский опустил руку.

Бумага затрепетала на ветру.

За спиной, в номере, звучал смех. Звенели бокалы. Они праздновали победу.

А он стоял над бездной.

Он выиграл войну с Америкой.

Но он проиграл войну с Родиной.

Его собственная страна, ради величия которой он создал эту Империю, предала его. Выплюнула. Объявила врагом за то, что он был слишком эффективен.

У него не было денег. Счета заморозят завтра.

У него не было дома. Возвращаться некуда.

У него не было защиты. ЦРУ — враги. КГБ — враги.

Он посмотрел на купол Капитолия.

Белый череп ухмылялся в ночи.

«Торговать воздухом», — сказал человек в сером.

Леманский сжал перила балкона.

Внутри поднялась волна. Не отчаяния. Нет.

Ярости.

Холодной, кристаллической ярости.

— Лагеря? — прошептал он в темноту. — Враг народа?

Ну что ж.

Если Родина отказывается от своих детей, дети вырастают сиротами. А сироты умеют выживать.

Он обернулся к номеру.

Посмотрел на Стерлинга, Дугласа, Уэллса. Свою банду. Свою новую семью.

У них нет денег. Но у них есть Имя. У них есть Репутация. И у них есть правда, которую они только что доказали всему миру.

Леманский скомкал телеграмму.

Поджег ее зажигалкой.

Смотрел, как огонь пожирает слова Алины, превращая их в пепел.

Пепел улетел вниз, на улицы Вашингтона.

— Роберт! — позвал он.

Стерлинг обернулся, улыбаясь.

— Что, босс? Еще шампанского?

— Нет. Доставай свою записную книжку.

Мы больше не советское предприятие.

Мы — пираты.

Завтра мы объявляем о выходе КБ «Будущее» на биржу. Мы продадим акции народу.

Если Москва не хочет нас финансировать, нас будет финансировать Америка.

Мы купим свободу. По доллару за акцию.

Стерлинг выронил бокал.

— Ты… ты хочешь приватизировать коммунизм?

— Я хочу приватизировать здравый смысл.

Леманский вернулся в комнату. Налил себе полный стакан виски.

Поднял тост.

— За сирот. И за пиратов.

Игра только начинается.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ЭХО В ВАКУУМЕ

ГАЗЕТНЫЙ ШТОРМ

(Утро четверга. Шуршание бумаги по всему Восточному побережью)

THE NEW YORK TIMES

СКАНДАЛ В СЕНАТЕ

«Вчерашние слушания в подкомитете сенатора Додда закончились хаосом. Владимир Леманский, глава КБ „Будущее“, представил доказательства использования скрытых сигналов в национальном телевещании. Эксперты в замешательстве. Джеймс Викари, консультант рекламных агентств, покинул зал заседаний через служебный вход, отказавшись от комментариев. Вашингтон гудит: это советская провокация или разоблачение века?»

NEW YORK DAILY NEWS

На всю полосу — фото искаженного лица Кирка Дугласа с экрана «Рубина».

ТВОЙ ТЕЛЕВИЗОР ХОЧЕТ ТЕБЯ УБИТЬ!

«Русский Архитектор утверждает: Мэдисон-авеню превращает нас в зомби! Шокирующие подробности эксперимента в Капитолии. Читайте на стр. 4: „Как проверить свой тостер на наличие коммунистических жучков?“»

THE WALL STREET JOURNAL

Раздел «Рынки».

ПАНИКА НА РЕКЛАМНОМ РЫНКЕ

«Акции табачных компаний и производителей снеков упали на 12% на фоне слухов о запрете „сублиминальной рекламы“. Индекс доверия потребителей рухнул. Агентство BBDO отрицает связь с лабораторией Викари, но их клиенты разрывают контракты. Тем временем, спрос на продукцию КБ „Будущее“ парадоксален: несмотря на разгромленный магазин, „черный рынок“ перепродает советские часы и приемники с наценкой в 300%. Потребитель ищет „чистую технику“».

РАДИОВОЛНЫ

(День. Такси, парикмахерские, кухни)

CBS Radio. Голос Эдварда Р. Марроу (сквозь сигаретный дым):

'Добрый вечер и удачи.

Вчера мы заглянули в зеркало. И зеркало закричало.

Мы привыкли думать, что наш дом — это крепость. Что, закрывая дверь и включая телевизор, мы остаемся наедине с семьей и Эдом Салливаном.

Человек в сером костюме, приехавший из Москвы, показал нам, что в нашей гостиной всегда есть кто-то третий. Невидимый гость, который шепчет нам на ухо приказы.

Мы можем ненавидеть Леманского за его политику. Мы можем бояться его происхождения. Но мы не можем игнорировать тот факт, что русский инженер включил свет в темной комнате американского подсознания.

И то, что мы там увидели — это не коммунизм. Это жадность. Наша собственная, доморощенная жадность, вооруженная наукой.

Сегодня Америка задает вопрос: кто владеет нашими глазами?'

Радиостанция «Голос Евангелия» (Южный пояс):

«…И говорю я вам, братья и сестры! Это не техника! Это дьявольское наваждение! Русский антихрист пришел в Сенат и заставил бесов выть из ящика! Но он разоблачил других бесов! Это битва Сатаны с Люцифером за наши души! Разбейте свои телевизоры! Молитесь!»

ТЕЛЕВИДЕНИЕ

(Вечер. Гостиные, где теперь страшно включать звук)

Шоу Джека Паара (NBC):

(Джек выходит на сцену с коробкой на голове)

— Добрый вечер, дамы и господа! Я сегодня в защитном шлеме. Говорят, если я его сниму, то немедленно захочу купить трактор и уехать в колхоз.

(Смех в зале. Нервный, отрывистый)

— Нет, серьезно. Вы слышали этот звук в Сенате? Я так кричу, когда получаю счета от дантиста.

Говорят, Леманский сделал телевизор, который не врет. Представляете, какой это ужас? Муж приходит домой поздно, жена спрашивает: «Где ты был?», а телевизор за его спиной орет: «ОН БЫЛ В БАРЕ! ОН БЫЛ В БАРЕ!»

(Смех перерастает в овацию)

— А если серьезно… Сегодня я боюсь пить свою колу. Вдруг я пью ее не потому что хочу, а потому что какой-то парень в Нью-Джерси нажал кнопку?

(Джек снимает коробку. Лицо грустное)

— Мы стали подозрительными, друзья. И за это спасибо русским. Теперь, когда я говорю вам «Я люблю вас», вы будете искать 25-й кадр.

СВЕТСКАЯ ХРОНИКА

(Журналы в парикмахерских)

Колонка Хедды Хоппер:

'Плохие парни снова в моде!

Забудьте о прилизанных героях в белых шляпах. Герои дня носят серые костюмы и разбивают витрины.

Владимир Леманский (тот самый загадочный Архитектор) и его банда — Кирк Дуглас и Орсон Уэллс — вчера превратили Вашингтон в свою съемочную площадку.

Мои источники говорят, что Дуглас, несмотря на угрозу «черного списка», получил три предложения от европейских студий за одно утро. Его называют «Гладиатором Правды».

А Орсон? Старина Орсон снова на коне. Он ходит по Нью-Йорку с камерой и снимает, как люди боятся манекенов. Говорят, это будет самое странное кино в истории.

Но главный вопрос: кто такой этот Леманский? Гений? Шпион? Или новый Гэтсби, только с атомным реактором вместо сердца? Женщины Нью-Йорка сходят с ума. Мужчины скупают его часы.

Он стал иконой, дорогие мои. Иконой стиля «Апокалипсис сегодня»'.

МЭДИСОН-АВЕНЮ

(Закрытые клубы, шепот за мартини)

Разговор двух рекламщиков (подслушано в «21 Club»):

— Нам конец, Билл. Клиенты бегут. «Проктер энд Гэмбл» отозвали бюджет на телерекламу. Требуют гарантий, что там нет «вставок».

— Каких гарантий? Мы даже не знали, что Викари это делает!

— Никого не волнует. Леманский отравил колодец. Теперь любой ролик воспринимается как попытка изнасилования мозга.

— Что будем делать?

— Менять стратегию. Придется… господи, даже страшно сказать… придется делать честную рекламу.

— Честную? Мы разоримся.

— Или мы, или они. Русский показал, что товар без идеологии — это просто мусор. Нам нужно придумать свою идеологию. Срочно. Иначе через год мы будем продавать яблоки на углу.

— Кстати, ты записался в очередь на акции КБ «Будущее»?

— Тише, идиот! Да. Пакет на имя жены. Если этот пират выйдет на биржу, я хочу быть на его корабле.

УЛИЦА

(Мнения простых людей)

Опрос на Таймс-сквер:

Домохозяйка (40 лет):

— Я выкинула телевизор. Муж ругался, но я сказала: «Боб, я не хочу, чтобы наши дети стали коммунистами или… кем там… зомби». Теперь мы читаем книги. Это скучно, но спокойно.

Студент (20 лет, в свитере «Тайга»):

— Леманский крут, чувак. Он взломал систему. Он показал, что «Американская мечта» — это галлюцинация. Мы с парнями хотим работать у него. Говорят, он набирает команду для какого-то безумного проекта.

Рабочий (50 лет):

— Мне плевать на 25-й кадр. Но я купил их стиралку. Знаешь почему? Она не ломается. И когда она работает, она звучит как… как танк. Надежно. В этом мире, сынок, все из пластика и лжи. А русский делает вещи из железа.

(Телетайпная лента AP)

СРОЧНО. МОЛНИЯ.

ВАШИНГТОН.

ИСТОЧНИКИ В ГОСДЕПАРТАМЕНТЕ СООБЩАЮТ О ЗАМОРОЗКЕ СЧЕТОВ КБ «БУДУЩЕЕ».

ОДНОВРЕМЕННО ПОСТУПИЛА ИНФОРМАЦИЯ О ТОМ, ЧТО ВЛАДИМИР ЛЕМАНСКИЙ НЕ ПОКИНУЛ СТРАНУ В УСТАНОВЛЕННЫЙ СРОК.

ЭКСПЕРТЫ ПРЕДРЕКАЮТ БАНКРОТСТВО КОМПАНИИ В ТЕЧЕНИЕ 24 ЧАСОВ.

ОЖИДАЕТСЯ ЗАЯВЛЕНИЕ ЛЕМАНСКОГО.

АМЕРИКА ЗАМЕРЛА.