Режиссер из 45г V

Глава 15

Питтсбург не спал. Он умирал во сне.

Три часа ночи. Дождь здесь не смывал грязь, а размазывал ее, превращая город в черно-белую гравюру, протравленную кислотой. Небо низкое, тяжелое, цвета мокрого свинца. Воздух пахнет серой, окисленным металлом и дешевым виски — запахом безработицы.

Черная «Волга» (выкупленная обратно у механика Тони за тройную цену через день после IPO) прорезала лужи, поднимая фонтаны грязной воды.

Впереди, за сетчатым забором, увенчанным ржавой колючей проволокой, темнела туша завода «McKenzie Glass».

Когда-то здесь варили лучшее стекло в Пенсильвании. Витрины для небоскребов Манхэттена. Линзы для маяков. Теперь трубы молчали. Окна цехов были разбиты — ирония судьбы: сапожник без сапог, стекольный завод без стекол.

Машина остановилась у проходной.

Леманский вышел под дождь.

Плащ мгновенно потяжелел. Ветер с реки Мононгахела пробирал до костей, но Архитектор не чувствовал холода. Он чувствовал вибрацию.

Не физическую. Историческую.

Это было место силы. Сломанной, преданной, но силы.

Следом вылезли Стерлинг и Степан.

Стерлинг кутался в пальто, прижимая к груди портфель. Он боялся этого города. Питтсбург не любил пиарщиков. Здесь били в морду за лишнее слово.

Степан же, наоборот, расправил плечи.

— Как дома, — пробасил он, оглядывая ржавые фермы. — Уралмаш. Только трубы пониже и дым пожиже.

У ворот их встретили.

Не почетный караул. Пикет.

Два десятка мужиков в промасленных куртках, бейсболках, натянутых на глаза, с битами и монтировками в руках.

Профсоюз. Последняя линия обороны людей, которых списали в утиль.

Вперед вышел гигант с рыжей бородой. Майк «Кувалда» О’Нил.

— Проваливайте, — сказал он без предисловий. — Маккензи сказал, вы из Нью-Йорка. «Костюмы». Приехали пилить станки на металлолом?

Мы не дадим. Мы ляжем под грузовики, но завод не отдадим.

Леманский подошел вплотную.

Между его лицом и монтировкой Майка было десять сантиметров.

— Я не из Нью-Йорка, Майк. Я из Сталинграда.

Там мы не ложились под танки. Мы их жгли.

Я приехал не пилить. Я приехал разжигать.

Майк сплюнул под ноги.

— Русские? Еще лучше. Коммунисты приехали учить нас работать?

— Капиталисты приехали дать вам долю.

Леманский не стал спорить. Он кивнул Степану.

Телохранитель открыл багажник «Волги».

Там не было оружия.

Там лежали ящики с водкой «Столичная» (из старых запасов склада) и блоки сигарет.

А поверх — пачка бумаг. Акции.

— Пропусти к хозяину, Майк. Если договоримся — завтра утром печь заработает. Если нет — можешь разбить этой монтировкой мою голову.

А пока — согрейтесь.

Рыжий посмотрел на ящики. Потом на глаза Леманского.

В них не было страха. В них был тот же холодный огонь, что горел в печах до их остановки.

— Пропустите, — буркнул Майк. — Но мы будем ждать здесь.

Кабинет директора завода напоминал каюту капитана тонущего корабля.

Дубовые панели, покрытые пылью. Модели парусников. И запах перегара, въевшийся в стены.

Ангус Маккензи, старик с лицом, похожим на печеное яблоко, сидел за столом. Перед ним — бутылка бурбона и пистолет. Он готовился не к продаже. Он готовился к финалу.

— Вы опоздали, мистер Леманский, — прохрипел он, не вставая. — Банк звонил час назад. Они наложили арест на имущество. За долги. Завтра приедут аукционисты.

Завод мертв. Я банкрот.

— Банк — это бумага, Ангус. А завод — это стены и люди.

Леманский сел напротив. Отодвинул пистолет в сторону, как ненужный столовый прибор.

— Я знаю про арест. ЦРУ надавило на кредиторов. Они хотят, чтобы я остался без стекла. Они думают, что если перекрыть кран, я засохну.

— Им виднее. Вы связались с правительством, сынок. Это плохая идея. Они…

Дверь распахнулась.

В кабинет вошли двое.

Серые плащи. Шляпы. Лица, стертые ластиком бюрократии.

Агенты. Тени Вашингтона.

— Сделки не будет, — произнес один из них, доставая удостоверение. — Мистер Маккензи, любые операции с активами запрещены федеральным судьей. Счета господина Леманского под наблюдением. Любой чек, выписанный им, будет заблокирован.

Агент повернулся к Архитектору.

— Мы предупреждали, Владимир. Кислород перекрыт. Вы можете купить хот-дог, но вы не купите завод. Уезжайте.

Маккензи уронил голову на руки.

— Я же говорил… Все кончено.

Леманский медленно закурил. Щелчок «Зиппо» прозвучал как выстрел.

— Вы плохо слушали, господа.

Он посмотрел на агентов.

— Вы сказали: «Счета заблокированы». «Чеки недействительны».

Верно.

Банковская система принадлежит вам. Вы контролируете цифры в компьютерах. Вы можете стереть ноли со счета.

Но вы забыли одну вещь.

— Какую? — усмехнулся агент.

— Деньги были придуманы до банков.

Леманский кивнул Стерлингу.

— Роберт. Зови ребят.

Стерлинг открыл дверь в коридор.

Послышался тяжелый топот.

В кабинет вошли четверо рабочих (те самые, с битами, во главе с Майком).

Они несли брезентовые мешки. Грубые, инкассаторские мешки с печатью «Вятка».

Мешки с глухим стуком упали на стол Маккензи, едва не раздавив модели кораблей.

— Что это? — агент побледнел.

Леманский развязал горловину ближайшего мешка.

Перевернул.

На стол вылился зеленый водопад.

Купюры.

Доллары. Пятерки. Десятки. Двадцатки.

Мятые. Грязные. Пахнущие потом, табаком, бензином, дешевыми духами.

Деньги таксистов. Деньги официанток. Деньги студентов.

Деньги Улицы.

— Два миллиона долларов. Наличными.

Леманский взял горсть купюр, поднес к лицу агента.

— Чувствуете запах? Это запах свободы. Его нельзя заблокировать. Его нельзя отменить звонком из Вашингтона.

Это не транзакция. Это бартер. Бумага на завод.

Агент отступил.

— Это… это незаконно. Происхождение средств…

— Происхождение — народ США. — Леманский швырнул деньги обратно на гору. — Хотите арестовать эти деньги? Попробуйте. Но вам придется арестовать сто тысяч человек, которые их мне дали.

Ангус!

Старик Маккензи смотрел на гору кэша. Его глаза, мутные от бурбона, прояснились. Он никогда не видел столько живых денег.

— Да? — прошептал он.

— Пиши расписку. Продажа завода за наличный расчет. Прямо сейчас.

Ты платишь долги банку. Остальное — твоя пенсия.

Но с одним условием.

Ты остаешься управляющим. Формально.

Потому что я не знаю, как варить стекло. А ты знаешь.

Маккензи дрожащей рукой потянулся к ручке.

Агенты переглянулись.

— Мы вызовем полицию. Это отмывание…

— Вызывайте, — вмешался Майк Кувалда, поигрывая монтировкой. — Но учтите, парни. Это наши деньги. Если вы попытаетесь забрать нашу зарплату… В Питтсбурге много глубоких шахт. И там темно.

Агенты оценили обстановку.

Четыре амбала. Безумный русский. Гора денег. И атмосфера бунта, которая висела в воздухе плотнее сигаретного дыма.

Они проиграли. Бюрократия разбилась о реальность.

— Мы еще встретимся, Леманский, — процедил агент, пятясь к двери.

— Обязательно. Когда вы придете покупать мои акции.

Час спустя.

Главный цех.

Огромное пространство, похожее на собор, построенный для поклонения огню.

Своды терялись в темноте. Печи, холодные, черные, стояли как алтари мертвых богов.

Вокруг собрались все. Двести рабочих ночной смены.

Они молчали.

Они видели мешки с деньгами, которые пронесли в контору. Слухи распространяются быстрее света.

Леманский стоял на металлическом мостике у Печи №1.

Он снял плащ. Снял пиджак. Закатал рукава белой рубашки.

Внизу — море хмурых лиц.

— Я купил этот завод, — его голос, усиленный акустикой цеха, звучал жестко. — Но я не стал вашим хозяином.

Хозяев больше нет.

Те, кто сидел в Нью-Йорке и решал, жить вам или умереть, ушли.

Теперь здесь решаем мы.

Он достал пачку акций.

— Я не плачу зарплату. Я плачу долю.

Каждый из вас получает пакет акций. Вы работаете не на дядю. Вы работаете на себя.

Если завод встанет — вы потеряете все.

Если завод заработает — вы станете богатыми.

Ропот в толпе. Недоверие.

— А что мы будем делать? — крикнул кто-то. — Стекло никому не нужно! Рынок забит дешевым пластиком!

— Мы будем делать не просто стекло.

Леманский взял лом. Подошел к горе бракованных листов в углу.

Ударил. Звон. Осколки.

— Обычное стекло бьется. Обычное стекло лжет.

Мы будем варить «McKenzie Armor».

Триплекс. С добавлением редкоземельных металлов. По моей формуле.

Стекло, которое держит пулю. Стекло, которое не искажает свет.

Оно нужно для моих машин. Для моих витрин. Для моих экранов.

У меня есть заказ на миллион квадратных футов.

Но мне нужно качество.

Советское качество. Военное качество.

Вы готовы работать так, как будто делаете броню для танков?

Тишина.

Майк Кувалда вышел вперед.

— Если ты платишь наличными, русский… Мы сварим тебе хоть чертов криптон.

Зажигай.

Леманский взял факел.

Промасленная ветошь на конце длинного шеста.

Степан поднес зажигалку.

Пламя вспыхнуло.

Архитектор подошел к жерлу печи.

Газовые форсунки зашипели, подавая смесь.

— Огонь! — крикнул он и швырнул факел в черную пасть.

Взрыв.

Гудение.

Оранжевый свет ударил из печи, осветив цех. Тени заметались по стенам. Лица рабочих окрасились в цвет расплавленного золота.

Тепловая волна ударила в лицо, высушивая капли дождя.

Печь ожила.

Завод задышал. Низкий, утробный гул начал нарастать, от него вибрировал пол.

Это был звук индустриализации. Звук, который Леманский помнил по Магнитке, по военным заводам Урала.

Музыка созидания.

Он смотрел на огонь.

В огне сгорали запреты ЦРУ. Сгорала блокада. Сгорала его прошлая жизнь.

Здесь, в Питтсбурге, он перестал быть просто торговцем.

Он стал промышленником.

Пиратом, который строит свой флот.

Стерлинг подошел к нему, вытирая пот со лба.

— Мы потратили все, Володя. Два миллиона. У нас осталось на бензин до Нью-Йорка и пару гамбургеров.

— У нас осталось главное, Роберт.

Леманский указал на реку расплавленной массы, которая начинала формироваться в недрах печи.

— У нас есть средство производства.

А деньги… деньги мы напечатаем. Или заработаем.

Теперь мы делаем прозрачность. А прозрачность стоит дорого.

Он повернулся к рабочим.

— По местам! Первая плавка — пробная. Но если я найду хоть один пузырек воздуха — я заставлю вас его съесть.

Работаем!

Цех ожил. Загрохотали конвейеры. Люди забегали, занимая посты.

Майк Кувалда, уже без монтировки, но в защитных очках, орал команды, раздавая подзатыльники молодым.

Леманский надел пиджак.

Он чувствовал себя уставшим, но абсолютно, кристально живым.

Стекло будет.

А значит, будут экраны для правды.

Первый бастион взят.

Теперь нужно одеть армию.

— В машину, — скомандовал он. — Едем в Бронкс. Портные ждут.

Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд.

Заброшенная станция метро «City Hall».

Место, вычеркнутое из карт, забытое Богом и транспортным управлением. Здесь пахло сыростью, крысиным пометом и электричеством высокого напряжения, гудящим в кабелях за стеной.

Своды, выложенные плиткой «Гуаставино», покрылись копотью. Рельсы ржавели во тьме.

Но сегодня тьму разогнали.

Сотни прожекторов — тех самых, снятых с разбитых витрин на Пятой авеню — резали пространство, создавая геометрию света и тени.

Вместо подиума — перрон, посыпанный гравием и битым кирпичом.

Вместо бархатных кресел — деревянные ящики из-под патронов (купленные на армейской распродаже).

Публика собралась пестрая.

Здесь были битники из Виллиджа в растянутых свитерах. Гангстеры из Маленькой Италии в дорогих пальто. Скучающие светские львицы, ищущие острых ощущений. Журналисты, которых не пустили бы на показ «Dior», но которых позвал Стерлинг.

Входной билет — одна акция «КБ Будущее». Или сто долларов наличными.

Никаких пригласительных. Никаких списков. Только живой интерес и жажда нового.

Заиграла музыка.

Не джаз. Не рок-н-ролл.

Тяжелый, ритмичный стук. Запись работы пресса на заводе в Питтсбурге, зацикленная в бесконечный индустриальный марш.

Бум. Ш-ш-ш. Бум.

Из тоннеля, из клубов пара, вышла первая модель.

Это была не манекенщица с осиной талией.

Это был боксер-тяжеловес из Гарлема. Шрам на щеке, сломанный нос.

На нем — бушлат.

Темно-синий, почти черный. Грубая шерсть, пропитанная водоотталкивающим составом. Высокий воротник-стойка, закрывающий пол-лица. Металлические пуговицы с якорями.

Он шел не походкой модели. Он шел походкой человека, который пробирается через руины.

Тяжелые ботинки на рифленой подошве хрустели гравием.

Голос Орсона Уэллса ударил из динамиков, эхом отражаясь от сводов:

— Город — это не сад. Город — это джунгли. В джунглях не носят шелк. В джунглях носят броню.

Следом вышел сварщик. В брезентовой куртке цвета хаки. Карманы — огромные, накладные. В них можно спрятать бутылку виски, гаечный ключ или пистолет.

Потом — девушка. Короткая стрижка, злой взгляд. На ней — пальто-шинель, перехваченное широким армейским ремнем. Ткань жесткая, держащая форму.

Это была не мода. Это была униформа.

Униформа для тех, кто перестал верить в безопасность. Для поколения, которое ждет атомную бомбу или полицейскую дубинку.

Коллекция «Тайга».

Сшитая в подпольных цехах Бронкса из списанных армейских запасов и экспериментальных тканей, украденных (или выкупленных) у оборонных подрядчиков.

Леманский стоял в тени, у входа в тоннель.

Он смотрел на лица зрителей.

Сначала — недоумение. Где блестки? Где декольте?

Потом — узнавание.

Они видели в этих вещах себя. Свой страх. И защиту от него.

Эти вещи обещали: «Ты выживешь. Ты пройдешь сквозь дождь, сквозь толпу, сквозь кризис».

Кульминация.

Музыка стихла.

Свет погас. Остался один луч, бьющий в центр перрона.

В луч шагнул Кирк Дуглас.

На нем — флагман коллекции. Плащ «Комиссар».

Кожа грубой выделки. Подкладка из овчины. Плечи расширены. Силуэт — монолит.

Он шел медленно, глядя в толпу. Взгляд Спартака, который готов сжечь Рим.

Из темноты выскочил человек.

Настоящий уличный боец. В руке — нож. Лезвие сверкнуло.

Зал ахнул. Кто-то закричал.

Это не было частью хореографии. Это выглядело как покушение.

Боец ударил.

Снизу вверх. В живот. В солнечное сплетение.

Удар был настоящим. Сильным. Смертельным.

Нож встретил ткань.

Звук удара был глухим. Как молотком по дереву.

Дуглас не согнулся. Не упал.

Он перехватил руку нападавшего. Выкрутил. Нож звякнул об пол.

Актер распахнул плащ.

Подкладка была цела.

Только царапина на коже.

Голос Уэллса:

— Кевлар. Материал будущего. Мы не продаем одежду, которая делает вас красивыми. Мы продаем одежду, которая оставляет вас живыми.

Свет вспыхнул полностью.

Дуглас стоял, раскинув руки, как бог войны.

— Пятьсот долларов! — крикнул он в толпу. — Прямо сейчас! Кто хочет плащ, который держит нож?

Тишина длилась секунду.

Потом — взрыв.

Это была не овация. Это был штурм.

Люди лезли на перрон. Они тянули руки с деньгами.

Гангстеры толкали битников. Светские львицы вырывали бушлаты у боксеров.

— Мне! Размер сорок восемь!

— Два плаща! Даю тысячу!

— Беру все!

Стерлинг, стоявший за импровизированным прилавком (столом из досок), не успевал брать деньги.

Купюры летели в коробки.

Кэш. Живой, горячий поток наличности.

Одежду срывали с вешалок. Кто-то надевал бушлаты прямо поверх смокингов.

Это была истерия.

Истерия выживания.

Леманский закурил.

Дым смешался с запахом озона и пота.

Он создал новый фетиш.

Безопасность.

В мире, где государство (ЦРУ, ФБР, полиция) стало угрозой, частная броня стала главной ценностью.

Он одел свою армию.

Теперь они будут ходить по улицам Нью-Йорка в его шинелях. Живая реклама. Ходячие крепости.

Викари хотел сделать их мягкими и податливыми.

Леманский сделал их жесткими и непробиваемыми.

К нему подошел Стерлинг. Рубашка мокрая, очки перекошены, но лицо сияет.

— Володя… Мы продали все. Даже образцы. У нас заказов на три месяца вперед.

Гангстеры из Нью-Джерси хотят заказать партию для своих «солдат». Полицейский профсоюз интересуется подкладкой.

Мы… мы заработали сто тысяч за полчаса.

— Пускай в оборот, — Леманский бросил окурок на рельсы. — Закупай кевлар. Нанимай швей в Гарлеме. Плати им вдвое больше рынка.

И готовь грузовики.

Завтра мы везем этот кэш не в банк.

Мы везем его на крышу.

Пришло время построить рупор, который будет громче их глушилок.

Небоскреб «RCA Building» был неприступен. Цитадель официального радио.

Но Леманский выбрал не его.

Он выбрал старое здание швейной фабрики на 8-й авеню. Двадцать этажей красного кирпича, плоская крыша, продуваемая всеми ветрами Атлантики.

Высота не рекордная. Но стратегия идеальная.

Здесь, среди вентиляционных коробов и голубиных гнезд, строилась Вавилонская башня нового времени.

Петр Ильич, обмотанный страховочным тросом, висел на мачте.

Ветер рвал его куртку (новую, из коллекции «Тайга», теплую и непродуваемую).

В руках инженера был паяльник, подключенный к переносному генератору.

— Напряжение! — орал он вниз. — Давай больше! Лампы холодные!

Внизу, в надстройке лифтовой шахты, переоборудованной в аппаратную, кипела работа.

Десятки инженеров — русские эмигранты, уволенные из RCA за «неблагонадежность», радиолюбители-самоучки, студенты MIT — собирали Монстра.

Это не был стандартный передатчик.

Это был гибрид.

Детали от военных радаров (купленные на свалке). Усилители от кинопроекторов. Антенные решетки, сваренные из водопроводных труб.

Леманский стоял у пульта.

Перед ним — стена мониторов. Все показывали «снег».

— Частота? — спросил он.

— UHF, канал 31, — ответил молодой парень в очках. — Дециметровый диапазон. Официально он пуст. Телевизоры его ловят, но там только шум. Федеральная комиссия связи (FCC) даже не мониторит эту частоту. Для них это пустыня.

— Мы заселим эту пустыню.

Леманский посмотрел на часы. Полночь.

Время «Ч».

— Запуск.

Петр Ильич на крыше соединил кабели. Искры посыпались дождем.

Генераторы взревели.

Стрелки приборов в аппаратной прыгнули в красную зону.

В тысячах квартир Нью-Йорка, где люди (предупрежденные через листовки в коробках с акциями) заранее настроили свои «Зениты» и «Рубины» на 31-й канал, «снег» исчез.

Картинка дернулась.

Стабилизировалась.

Черно-белое изображение.

Грубое. Зернистое. Контрастное.

Не студийный глянец.

Стол. Лампа. Дым сигарет.

И лицо.

Лицо Орсона Уэллса.

Без грима. Мешки под глазами. Глаза — как буры.

— Вы смотрите Pirate TV, — пророкотал он. — Единственный канал, который не пытается продать вам мыло. Мы пытаемся продать вам правду.

Леманский выдохнул.

Сигнал пошел. Чистый. Мощный.

Он пробивал бетонные стены Манхэттена. Он лился в Бронкс, в Квинс, в Джерси.

— Сегодня в программе, — продолжал Уэллс. — Фильм, который запретили в Голливуде. «Процесс». Смотрите, как система пожирает человека. А потом — новости. Настоящие. Видео, снятое на улицах, а не в кабинетах.

Телефон в аппаратной зазвонил.

Красная линия.

Стерлинг снял трубку. Послушал. Побледнел.

— Володя. FCC. Они засекли сигнал. Говорят, мы нарушаем федеральный закон. У нас нет лицензии.

— У пиратов нет лицензий, — Леманский забрал трубку. — Слушаю.

Голос на том конце был истеричным.

— Немедленно прекратите вещание! Вы мешаете навигации! Мы высылаем наряд полиции!

— Навигации кого? Ваших крыс? — Леманский повесил трубку. — Петрович! Включай контур защиты!

На крыше Петр Ильич дернул рубильник.

Заработала система «Зеркало».

Сигнал начал «прыгать». Частота менялась каждые три секунды по псевдослучайному алгоритму.

Для обычного телевизора это было незаметно (система автоподстройки частоты справлялась), но для пеленгаторов FCC это был кошмар. Цель двоилась, троилась, исчезала.

— Они пытаются глушить! — крикнул парень у монитора.

По экрану пошли полосы. Белый шум. Вой.

ЦРУ включило свои «глушилки». Мощные военные передатчики, призванные давить «Голос Америки» или, в данном случае, «Голос Пиратов».

Леманский прыгнул к пульту.

— Ручное управление! Дай мне ручку!

Он схватил верньер настройки.

Он чувствовал эфир пальцами. Как сейф.

Вправо. Влево. Поймать волну. Уйти из-под удара.

Шум нарастал. Скрежет металла о стекло.

Это была дуэль.

Там, в бункере ЦРУ, сидел офицер и крутил свою ручку, пытаясь задавить частоту.

Здесь, на чердаке швейной фабрики, стоял Архитектор и уводил сигнал в сторону.

— … Йозеф К. был арестован… — голос Уэллса прорывался сквозь треск.

— Дави их! — орал Леманский. — Петрович, форсаж!

На крыше инженер перемкнул предохранители гвоздем.

Антенна загудела. Вокруг нее возникло слабое свечение — коронный разряд. Ионизация воздуха.

Мощность скакнула за пределы паспортной.

— Есть! — крикнул оператор.

Картинка очистилась.

Помехи исчезли. Глушилка ЦРУ сгорела или не справилась с мощностью «русского самовара».

На экране Уэллс улыбнулся.

— Нас пытались прервать. Но правду нельзя заглушить. Она всегда найдет щель.

А потом пошла бегущая строка.

Внизу экрана.

«ПОДДЕРЖИ СВОБОДУ. ЗАКАЖИ „НАБОР ВЫЖИВАНИЯ“ КБ БУДУЩЕЕ. ТЕЛЕФОН: 555−0199. ЦЕНА $50. МЫ НЕ ПОКАЗЫВАЕМ РЕКЛАМУ. МЫ ЖИВЕМ НА ВАШИ ДЕНЬГИ».

Телефоны в колл-центре (соседняя комната, где сидели девушки-активистки) взорвались звонками.

Лампочки на коммутаторе вспыхнули сплошной стеной света.

Люди звонили.

Они не просто покупали наборы (консервы, фонари, акции). Они платили налог на независимость.

Донаты.

Краудфандинг в 1958 году.

Стерлинг смотрел на мигающие лампочки.

— Тысяча звонков в минуту, Володя. Тысяча.

По пятьдесят долларов.

Это… это пятьдесят тысяч долларов в минуту.

Мы богаче, чем NBC.

Леманский отошел от пульта. Руки дрожали от напряжения.

Он посмотрел в окно.

Ночной Нью-Йорк.

В тысячах окон горел голубоватый свет телевизоров.

Они смотрели.

Они слушали.

Они платили.

Викари хотел, чтобы они спали.

Леманский разбудил их и продал им билет на это пробуждение.

Это был идеальный бизнес.

Продавать смысл тем, кто умирает от его отсутствия.

— Готовьте вторую студию, — сказал он, вытирая пот. — Завтра запускаем ток-шоу с Дугласом. Тема: «Как распознать ложь в газетах».

И купите Петру Ильичу ящик коньяка. Он сегодня победил физику.

Война продолжалась. Но теперь у Пиратов была своя артиллерия.

И она била прямой наводкой в мозг.

Беверли-Хиллз. Ресторан «Romanoff’s».

Некогда — святая святых голливудской элиты. Здесь Хамфри Богарт пил мартини с оливкой, а Мэрилин Монро плакала в туалете. Место, где заключались сделки на миллионы и рушились судьбы за десертом.

Сегодня вывеска сменилась.

Теперь над входом горел неон: «PIRATE’S CLUB».

Леманский выкупил ресторан неделю назад. За наличные. Не торгуясь. Просто потому, что ему нужен был офис на Западном побережье, и он любил хорошие стейки.

Внутри царил полумрак.

Красный бархат, дуб, сигарный дым.

За центральным столом сидел Архитектор.

Он не ел. Он пил минеральную воду и читал утреннюю газету, где на первой полосе красовался заголовок: «КБ БУДУЩЕЕ — НОВЫЙ „FORD“? АКЦИИ ПИРАТОВ БЬЮТ РЕКОРДЫ».

Перед ним сидели трое.

Люди, чьи имена обычно произносили шепотом.

Луис Б. Майер (бывший король MGM, ныне независимый, но все еще влиятельный). Джек Уорнер. И представитель «Paramount».

Титаны. Создатели грез.

Сейчас они выглядели как школьники, вызванные к директору за курение в туалете.

— Наши сборы упали на сорок процентов, — произнес Уорнер, нервно крутя массивный перстень. — Кинотеатры пусты. Молодежь не идет на вестерны. Они сидят дома и смотрят ваш чертов 31-й канал.

Это нечестная конкуренция, Леманский. Вы показываете фильмы без цензуры. Вы показываете жизнь. А мы связаны кодексом Хейса.

— Вы связаны не кодексом, Джек. Вы связаны ложью.

Леманский отложил газету.

— Ваш зритель вырос. Ему надоели картонные герои и пластиковые улыбки. Он видит 25-й кадр даже там, где его нет. У него паранойя. Он не верит вам.

А мне — верит.

— Мы хотим договориться, — Майер подался вперед. Старый лев еще пытался рычать, но зубы стерлись. — Мы предлагаем сотрудничество. Мы дадим вам контент. Наши библиотеки. «Унесенные ветром», классика… Вы будете крутить это на своем канале. За процент.

— Мне не нужен ваш нафталин. У меня есть Орсон Уэллс. У меня есть хроника уличных боев. У меня есть реальность.

Леманский отпил воды.

— Но я могу вам помочь. Я могу вернуть зрителя в залы.

— Как?

— Знак Качества.

Архитектор достал из кармана печать.

Медную, тяжелую, с гравировкой «Глаз-Камера».

— Люди боятся идти в кино, потому что боятся, что их снова попытаются зомбировать. Что им продадут идеологию под видом развлечения.

Я дам вам свой штамп.

«Одобрено КБ Будущее». «Содержание 25-го кадра — 0%». «Гарантия Правды».

Если этот знак будет на афише — они придут. Потому что они доверяют моему бренду больше, чем правительству США.

Боссы переглянулись.

Это было унизительно.

Признать, что русский выскочка стал моральным арбитром нации. Что без его визы их фильмы — просто целлулоидный мусор.

— Какова цена? — спросил представитель «Paramount».

— Десять процентов.

— От прибыли?

— От сборов. С первого доллара.

И право вето. Мои люди смотрят черновой монтаж. Если мы видим фальшь, если мы видим скрытую рекламу или пропаганду — печати не будет.

— Это грабеж! — взвился Уорнер. — Это рэкет! Десять процентов с вала⁈ Да мы работаем с маржой в пятнадцать!

— Тогда работайте в пустых залах. — Леманский начал вставать. — У меня самолет в Нью-Йорк через час. Там меня ждут настоящие дела. Выпуск нового стекла. А вы продолжайте снимать мюзиклы для пустых кресел.

Майер схватил его за рукав.

Рука старого магната дрожала.

— Сядьте, Владимир.

Мы… мы согласны.

Но при условии. Дуглас. Он должен вернуться. Снять бойкот.

— Дуглас вернется. Но не рабом студии. А партнером. И сниматься он будет в том, что утвердит наш худсовет.

Леманский достал из внутреннего кармана контракт. Три листа. Напечатано на той же бумаге, что и акции.

Бросил на стол дешевую шариковую ручку.

«Bic». Десять центов. Символ массовости.

— Подписывайте.

Титаны Голливуда, люди, создавшие мифы ХХ века, склонили головы.

Скрип дешевого пластика по бумаге звучал как похоронный марш по старой индустрии.

Они подписали капитуляцию.

Теперь Фабрика Грез работала под контролем Отдела Технического Контроля КБ «Будущее».

Леманский забрал контракт. Убрал печать в карман.

— Хороший выбор, господа. Теперь ваши фильмы хотя бы можно будет смотреть без тошноты.

Он вышел из ресторана.

Калифорнийское солнце ударило в глаза.

Охрана (парни в бушлатах «Тайга») открыла дверь машины.

— В аэропорт, — бросил он.

Голливуд взят.

Теперь предстояло взять Уолл-Стрит.

Таймс-сквер.

Пуп Земли. Перекресток мира.

Обычно здесь царила реклама. Огромные щиты, неоновые вывески, призывающие купить, выпить, закурить.

Сегодня реклама молчала.

Щиты были выкуплены. Или заклеены.

На них висел только один символ.

Глаз в треугольнике.

Внизу, на асфальте, бурлило людское море.

Сто тысяч человек.

Акционеры.

Они пришли за дивидендами.

Леманский обещал: «Доллар превратится в золото». Сегодня был день расплаты.

В центре площади стояла сцена, смонтированная из грузовиков.

На ней — горы коробок.

Серебристые кейсы с логотипом КБ.

«Наборы Свободы».

Стерлинг, охрипший, с мегафоном, командовал парадом.

— Предъявляйте акции! Получайте пакет! Проходите дальше! Не создавать давку!

Люди подходили. Показывали мятые листки с подписями.

В обмен получали кейс.

Внутри:

Новые часы «Командирские» (противоударные, водонепроницаемые, стекло «McKenzie Armor»).

Бутылка «Столичной».

И главное — сертификат.

Вторая акция. Бесплатно. Сплит. Удвоение капитала.

Но самое интересное происходило не у сцены.

Самое интересное происходило в толпе.

Стихийная биржа.

Люди, получившие кейсы, тут же открывали их.

— Продам часы! Пятьдесят долларов!

— Куплю акцию! Сто долларов! Кто продаст?

— Меняю кейс на два места в очереди!

Акции КБ «Будущее» стали валютой.

Более твердой, чем доллар, потому что доллар обесценивался инфляцией, а акция давала право на дефицит. На правду. На принадлежность к касте.

Таксисты торговали бумагами через опущенные стекла.

Чистильщики обуви принимали акции в оплату.

Проститутки на 42-й улице (по слухам) брали сертификатами КБ.

Леманский наблюдал за этим с балкона отеля «Astor».

Рядом стоял Уэллс, куря сигару толщиной с руку ребенка.

— Ты видишь это, Орсон? — спросил Архитектор. — Это экономика, очищенная от банков. Прямой обмен. Доверие.

— Это безумие, Володя. Ты напечатал фантики, и люди верят в них больше, чем в Форт-Нокс.

— Потому что в Форт-Ноксе лежит золото, которое они никогда не увидят. А мои «фантики» можно обменять на часы, которые не ломаются, и на стекло, которое не бьется.

Я обеспечил валюту реальностью.

Внизу полиция пыталась регулировать движение, но тщетно. Копы сами стояли в очередях (в штатском), чтобы получить свой кейс.

Налоговая служба (IRS) прислала инспекторов.

Они ходили по толпе, пытаясь понять, как обложить это налогом.

Но как обложить налогом подарок?

Формально это был не доход. Это был «обмен сувенирами» внутри закрытого клуба.

Юристы КБ (лучшие акулы Нью-Йорка, нанятые за те же акции) составили устав так, что комар носа не подточит.

«Кооператив взаимопомощи».

Вдруг толпа внизу начала скандировать.

Сначала тихо, потом громче. Рокот, перекрывающий шум города.

— ЛЕ-МАН-СКИЙ! ЛЕ-МАН-СКИЙ!

Они звали его.

Своего пророка. Своего пирата. Своего Робин Гуда, который ограбил богатых (студии и банки) и раздал добычу бедным.

Архитектор подошел к перилам.

Поднял руку.

Сто тысяч человек замолчали.

— Вы получили свое! — крикнул он без микрофона, но его услышали. — Это только начало!

Мы строим город в городе!

Скоро мы откроем свои школы! Свои больницы!

Нам не нужно государство, которое врет! Мы сами станем государством!

Рев восторга ударил в небо, распугивая голубей.

Леманский отступил в тень номера.

Его лицо не выражало радости. Только холодный расчет.

Он создал монстра. Экономического Левиафана.

Теперь этого зверя нужно было кормить.

И защищать.

— Роберт, — бросил он через плечо. — Скупай недвижимость. Весь квартал вокруг магазина.

Мы будем строить крепость.

И найми еще охраны. Ветеранов Кореи.

ЦРУ это так не оставит. Они попытаются обвалить наш курс.

Нам нужны свои брокеры. С кастетами.

Пентхаус на Парк-авеню.

Самая дорогая квартира в Нью-Йорке. Куплена у наследника железнодорожной империи, который разорился.

Тридцать пятый этаж.

Стеклянные стены. Пол из черного мрамора. Мебель — сталь и кожа.

Никакого уюта. Никаких ковров.

Храм одиночества.

Леманский стоял у окна.

Внизу сиял город, который он завоевал.

Его империя приносила десять миллионов долларов чистой прибыли в месяц.

Он мог купить все.

Яхту. Самолет. Остров в Тихом океане. Сенатора.

Но он не мог купить одного.

Дверь лифта бесшумно открылась.

Вошел Степан.

Он шел тихо, стараясь не стучать каблуками по мрамору.

В руках — серая папка. Без грифов.

— Ну? — Леманский не обернулся.

— Пусто, Владимир Игоревич.

Степан положил папку на стеклянный стол.

— Детективы из Цюриха отработали. Наши люди в Хельсинки тоже.

Тишина.

Алина исчезла.

Квартира на Кутузовском опечатана. В Останкино говорят — «в длительной командировке».

Ходят слухи про Лефортово. Или спецпсихушку в Казани.

Но следов нет. Ни в списках этапированных, ни в расстрельных списках.

Они ее спрятали. Глубоко.

Леманский сжал стакан с виски так, что стекло треснуло.

Осколки вонзились в ладонь. Кровь смешалась с алкоголем, капая на черный пол.

Он не почувствовал боли.

— Они знают, что я буду искать, — прошептал он. — Суслов не дурак. Она — заложница. Гарантия того, что я не начну говорить про ядерные секреты или счета партии.

Пока она жива — я на поводке. Даже здесь, на вершине мира.

— Что будем делать? — спросил Степан. — Может, силовой вариант? Нанять наемников? Вытащить?

— Откуда вытаскивать, Степа? Из ниоткуда?

Сила не поможет.

Нужен обмен.

Равноценный обмен.

Леманский повернулся. Его рука кровоточила, но он не обращал внимания.

— У меня есть деньги. Много денег.

Но КГБ плевать на доллары. Им нужна информация. Технологии. Власть.

Он подошел к телефону.

Набрал номер Стерлинга.

Три часа ночи.

— Роберт. Проснись.

Мы открываем новый департамент.

Департамент специальных закупок.

— Что покупаем? — сонный голос Стерлинга. — Заводы? Газеты?

— Секреты.

Я хочу знать все.

Грязь на сенаторов.

Чертежи новых ракет «Боинг».

Схемы финансирования ЦРУ.

Списки агентов в Европе.

Плати любые деньги. Нанимай частных сыщиков, бывших шпионов, хакеров, шлюх.

Скупай информацию. Тоннами.

— Володя… Это шпионаж. За это электрический стул.

— Мы уже на стуле, Роберт. Просто ток еще не пустили.

Создай «Обменный фонд».

Когда у меня будет досье на половину Вашингтона и чертежи их нового бомбардировщика…

Тогда я позвоню в Москву.

И предложу сделку.

Одна женщина — за безопасность Америки.

Он повесил трубку.

Степан молча подал платок, чтобы перевязать руку.

Леманский вытер кровь.

Подошел к огромному панорамному окну.

Дыхнул на стекло.

Пятно тумана.

Пальцем нарисовал профиль. Тонкая шея. Вздернутый нос. Прядь волос.

Алина.

Она смотрела на него из тумана, сквозь огни чужого города.

— Я найду тебя, — сказал он своему отражению. — Даже если мне придется купить весь этот чертов мир и разобрать его на запчасти.

Он провел ладонью по стеклу, стирая рисунок.

Художник умер.

Проснулся Охотник.

Самый богатый и самый опасный охотник в истории.

И охота началась.