Режиссер из 45г V

Глава 9

Солнце в пустыне Мохаве не светило. Оно пыталось убить.

Температура в тени достигла сорока пяти градусов. Воздух дрожал над растрескавшейся землей, превращая горизонт в жидкое марево. Здесь не было жизни, не было звуков, кроме гудения генераторов и мата съемочной группы.

Владимир Леманский стоял под брезентовым навесом.

На нем не было пиджака. Белая рубашка с закатанными рукавами прилипла к телу, но спина оставалась прямой. Глаза, скрытые за черными стеклами авиаторов, сканировали площадку.

Это был хаос. Американский, дорогой, профсоюзный хаос.

Три грузовика с оборудованием. Кейтеринг с ледяной кока-колой. Гримерный вагончик с кондиционером. Двадцать человек персонала, которые двигались со скоростью сонных мух.

— Мистер Леманский, — оператор-постановщик, грузный мужчина по фамилии Ковальски, вытер шею клетчатым платком. — Мы не можем снимать. Свет слишком жесткий. Тени проваливаются в черноту. Нам нужно ждать «золотого часа». Заката.

— Мы не будем ждать.

Голос Архитектора прозвучал тихо, но отчетливо.

— Жесткий свет — это правда. Мне не нужна открыточная картинка, Ковальски. Мне нужен ад.

— Но пленка не вытянет контраст! — взвыл оператор. — У меня «Kodak», а не волшебная палочка! Лицо Дугласа будет похоже на череп!

— Именно. Череп. Человек на грани гибели.

Леманский вышел из-под навеса. Жара ударила молотом.

— Убрать отражатели. Убрать рассеиватели. Оставьте только камеру и объект.

Объект стоял посреди солончака.

Это была не стиральная машина. Это был новый флагман экспансии. Бытовой кондиционер «Баку-58».

В реальности — шумный, тяжелый агрегат. Но для съемки КБ «Будущее» прислало спецверсию. Корпус из полированного алюминия. Решетка радиатора, напоминающая воздухозаборник истребителя МиГ. Он стоял на белой соли, как обелиск, оставленный пришельцами.

К площадке подъехал серебристый «Porsche» с открытым верхом.

Кирк Дуглас выпрыгнул из машины, не открывая двери. На нем были пыльные джинсы и рваная футболка. Он выглядел злым.

— Ты рехнулся, Владимир! — прокричал актер, подходя ближе. — Снимать в полдень? В Долине Смерти? Мой агент сказал, что ты хочешь моей смерти, чтобы не платить страховку!

— Твой агент идиот, Кирк.

Архитектор протянул актеру флягу с водой.

— Пей. Тебе понадобится влага.

— Что мы снимаем? — Дуглас сделал глоток, поморщился (вода была теплой). — Сценарий где? Я просил текст еще вчера.

— Сценария нет.

Дуглас замер с флягой у рта.

— То есть как нет? Я должен импровизировать? Рекламировать кондиционер пантомимой?

— Ты не будешь рекламировать кондиционер. Ты будешь выживать.

Леманский взял актера за плечи и развернул лицом к горизонту.

— Посмотри туда. Пустота. Тишина. Жара, от которой плавится мозг. Ты идешь уже три дня. У тебя нет воды. У тебя нет надежды. Ты ненавидишь это солнце. Ты чувствуешь, как твоя кожа превращается в пергамент.

Иди.

— Куда идти? — не понял Дуглас.

— Туда. В пустыню. Метров пятьсот. Потом развернись и иди обратно. К камере.

Не играй, Кирк. Не показывай мне «страдание» по системе Станиславского. Просто иди. Я хочу видеть, как твои ноги вязнут в соли. Я хочу видеть пот. Настоящий, а не глицерин гримера.

Дуглас посмотрел на Архитектора. В глазах актера мелькнуло сомнение, смешанное с азартом.

— Ты садист, русский.

— Я реалист. Мотор!

Ковальски неохотно нажал кнопку на камере «Arriflex». Пленка зашуршала.

Дуглас пошел.

Он шел долго. Фигура удалялась, превращаясь в черную точку на ослепительно белом фоне. Зной искажал силуэт.

— Стоп! — крикнул Леманский, когда актер отошел достаточно далеко. — Разворот!

Дуглас повернулся. Теперь он шел на камеру.

Солнце било ему в спину, создавая нимб. Лица не было видно, только тень. Он шел тяжело, спотыкаясь. Жара делала свое дело. Ему не нужно было играть усталость — он действительно умирал от пекла.

Леманский встал за спиной оператора.

— Крупный план. Держи фокус.

Фигура приближалась.

Дуглас шатался. Его губы потрескались. Пот заливал глаза. Он смотрел не в объектив, он смотрел сквозь него, с ненавистью ко всему живому.

Он дошел до кондиционера.

Упал на колени.

Положил руку на холодный металл (внутри агрегата был спрятан контейнер с сухим льдом).

Шипение.

Пар.

Дуглас прижался лбом к хромированной решетке. Его плечи дрогнули. Это был не экстаз рекламного ролика, где домохозяйка радуется белью. Это был экстаз спасенного.

— Снято, — тихо произнес Леманский.

Ковальски оторвался от окуляра. Он был бледен.

— Господи Иисусе… Мистер Леманский, я… я никогда не видел, чтобы Кирк так работал. Это не реклама. Это гребаное кино.

Архитектор не ответил. Он подошел к Дугласу, который все еще сидел на соли, тяжело дыша.

Протянул руку.

— Вставай, Спартак. Мы закончили.

Дуглас поднял голову. Его лицо было красным, покрытым коркой соли и пыли.

— Ты… — прохрипел он. — Ты дьявол. Я чувствовал, что сейчас сдохну.

— Но ты не сдох. Ты победил.

Леманский подал знак ассистентам. Те подбежали с зонтиками и водой.

— Вторая сцена через час. Закат. Будем снимать, как ты включаешь эту штуку.

— Иди к черту, — беззлобно огрызнулся Дуглас, поднимаясь. — Я надеюсь, ты заплатишь мне тем самым пиджаком.

— Пиджаком и вечностью, Кирк.

Леманский отошел к мониторам (в 1958-м их не было, был только видоискатель, но в голове Архитектора монтаж уже шел).

Картинка была идеальной.

Грубая. Зернистая. Контрастная.

Никаких улыбок. Никаких джинглов.

Только человек и стихия. И машина, которая побеждает стихию.

Это был язык, которого Америка еще не слышала. Язык силы.

Нью-Йорк, студия на 42-й улице.

Здесь пахло не пылью пустыни, а проявителем, уксусом и табачным дымом. В тесной комнате без окон, заваленной бобинами с пленкой, сидел лучший монтажер города, старый еврей по имени Сол.

Сол работал с Орсоном Уэллсом. Сол видел все.

Но сейчас Сол был в растерянности.

— Мистер Леманский, — он остановил монтажный стол. — Я не понимаю. Где пэкшот? Где кадр с улыбающейся семьей? Где слоган? У нас есть сорок секунд, где мужик просто идет по пустыне. И двадцать секунд, где он лежит на ящике. Это не купят.

— Это купят, Сол. Режь здесь.

Палец Архитектора указал на кадр.

— Убери переход. Сделай жесткую склейку. Был человек — стала машина. Бац.

— Но это нарушение правил! Глаз зрителя должен…

— Глаз зрителя должен получить удар. — Леманский стоял за спиной монтажера, как тень. — Звук. Что у нас со звуком?

— Мы записали диктора. Гарри фон Зелла. Лучший голос на радио.

— В мусор.

— Что⁈ — Сол подпрыгнул на стуле. — Фон Зелл стоит пять тысяч!

— В мусор. Мне не нужен бархатный баритон, продающий мыло. Мне нужен звук ветра.

Леманский подошел к магнитофону.

— У меня есть запись. Степан сделал ее на полигоне Капустин Яр. Это звук запуска турбины. Низкочастотный гул. Наложи его на момент, когда Дуглас касается кондиционера.

Сол дрожащими руками заправил пленку.

Пошел звук.

Сначала — тишина. Только шорох песка (звукорежиссеры насыпали соль на фанеру и терли щеткой). Тяжелое дыхание актера.

Потом — щелчок.

И низкий, нарастающий гул. Не механический, а какой-то космический. Вибрация, от которой дрожали стекла в студии.

На экране — крупный план лица Дугласа. Его зрачки расширяются. Пар идет от решетки.

И финальный титр.

Не «Покупайте Baku-58».

Просто белые буквы на черном фоне:

**COLD WAR IS OVER.

WE WON.**

*(Холодная война окончена. Мы победили).*

И ниже, мелким шрифтом: **KB FUTURE. Control your climate.**

Сол сидел, уставившись в экран. Сигарета догорела до фильтра и обожгла пальцы.

— «Мы победили»… — прошептал он. — Вы имеете в виду… холод? Или…

— Пусть каждый понимает в меру своей испорченности, Сол.

В дверь постучали.

Роберт Стерлинг вошел, неся под мышкой папку с медиа-планом. Он увидел финальный кадр на стоп-кадре.

Его лицо вытянулось.

— Володя… Ты не можешь это выпустить. «Холодная война окончена»? ФБР закроет нас завтра же! Это провокация!

— Это игра слов, Роберт. Мы победили жару. Холод победил.

— Они не поймут иронии! Это национальное телевидение! NBC отказались брать ролик без предварительного просмотра цензорами.

— Цензоры пропустят.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я отправил копию Эйзенхауэру.

Стерлинг уронил папку.

— Ты… отправил… президенту? Рекламу кондиционера?

— Я отправил подарок. Лично в Белый дом. Кондиционер и проектор с пленкой. И записку: «Генерал, в Техасе жарко. Это поможет».

Степан доложил: подарок принят. Айк посмеялся. Ему понравился слоган. Он солдат, Роберт. Он ценит дерзость. Если президент посмеялся, никакой цензор на NBC не посмеет пикнуть.

Леманский взял бобину с готовым роликом.

— Запускай в прайм-тайм. В перерыве «Шоу Эда Салливана». Это будет стоить дорого, но оно того стоит.

— Ты сумасшедший, — выдохнул Стерлинг, но в его глазах горел восторг. — Ты чертов гений. Америка сойдет с ума.

Воскресенье, 20:00.

Америка сидела у телевизоров.

Шоу Эда Салливана. Главная литургия нации. Семьи на диванах, попкорн, ожидание шуток и музыки.

И тут — экран погас.

На три секунды повисла черная пауза. Зрители по всей стране начали стучать по своим «Зенитам» и «RCA», думая, что пропал сигнал.

А потом начался ветер.

В баре отеля «Уолдорф-Астория» было тихо.

Леманский сидел за угловым столиком. Перед ним — бокал воды. Рядом — Кирк Дуглас, который нервно крутил в руках стакан виски.

В баре работал телевизор.

На экране Дуглас шел по пустыне.

Бармен перестал протирать стаканы. Посетители замолчали.

Картинка гипнотизировала. Она была слишком реальной для телевидения 50-х. Никаких улыбок. Боль. Пот.

— Это что, новый фильм? — спросил кто-то у стойки. — Когда премьера?

Момент касания. Гул турбины.

И титр: **COLD WAR IS OVER.**

Тишина в баре стала абсолютной.

А потом кто-то в углу хмыкнул. Потом засмеялся.

— Черт возьми! — крикнул мужчина в костюме брокера. — Вы видели? «Холодная война»! Это же реклама русского кондиционера! Ай да сукины дети!

Бар взорвался обсуждением. Не ненавистью. Не страхом. Восхищением.

— У них есть яйца! — кричал брокер. — Заявить такое! Я хочу эту штуку! Если она охлаждает так же круто, как они шутят, я куплю ее своей теще!

Кирк Дуглас залпом допил виски.

— Ну что, Архитектор, — он повернулся к Леманскому. — Ты был прав. Это не реклама. Это манифест. Завтра меня назовут предателем в «Геральд», но послезавтра мне дадут Оскар.

— Оскар тебе дадут за другое, Кирк. Готовься к поездке. Байконур ждет.

К столику подошел Роберт Стерлинг. Он был бледен, но счастлив.

— Володя… Телефоны в студии обрывают. Звонили из «Дженерал Моторс». Они хотят выкупить рекламное время *после* нашего ролика. Говорят, аудитория разогрета до предела. Мы сломали рынок.

Леманский встал.

Функция выполнена. Эмоциональный удар нанесен.

Америка проглотила наживку. Теперь, покупая советский кондиционер, обыватель будет чувствовать себя победителем в Холодной войне. Своей личной, маленькой войне с жарой.

— Роберт, — тихо сказал Архитектор. — Поднимай цены.

— Что? Сейчас?

— Именно сейчас. Завтра утром «Баку» должен стоить шестьсот долларов. Спрос рождает цену. А спрос будет бешеным.

Он направился к выходу.

Ему нужно было позвонить в Москву.

Рассказать Алине, что он только что объявил окончание войны по национальному телевидению США, и никто не нажал красную кнопку.

Они просто рассмеялись и полезли за кошельками.

На улице падал снег.

Леманский поднял воротник пальто.

Он чувствовал себя режиссером, который поставил пьесу в сумасшедшем доме, и пациенты признали его главным врачом.

Оставалось только одно: не сойти с ума самому.

Интерлюдия. Взгляд из Кремля

Москва. Кабинет Хрущева.

На столе стоял трофейный кинопроектор.

Никита Сергеевич смотрел ролик в пятый раз. Рядом сидели Суслов (серый и недовольный) и Микоян (хитрый и внимательный).

Титр: **COLD WAR IS OVER. WE WON.**

Хрущев ударил кулаком по столу.

— Наглец! — закричал он. — Какой наглец! Вы посмотрите! «Мы победили»! Прямо в рожу им плюнул!

— Никита Сергеевич, это политическая ошибка, — зашипел Суслов. — Это авантюризм. Американцы могут воспринять это как ультиматум.

— Дурак ты, Михаил Андреевич, — Хрущев вытер выступившие от смеха слезы. — Какой ультиматум? Это торговля! Он продает им холод! А они думают, что покупают мир!

Первый секретарь встал и подошел к карте мира.

— Ай да Леманский. Ай да сукин сын. Он сделал то, что не смогли сделать все наши дипломаты. Он заставил их смеяться над страхом.

Хрущев повернулся к Микояну.

— Анастас, готовь орден Ленина. Нет, подожди. Не поймет он орден.

Шли ему ящик сала. И напиши: «За победу в Холодной войне. Лично от Никиты».

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь стрекотанием проектора, который крутил пустую пленку.

Механизм истории, смазанный иронией и жадностью, начал вращаться в другую сторону.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ВЗГЛЯД С ДРУГОЙ СТОРОНЫ

Февраль 1958 года

Лонг-Айленд, Левиттаун. Типовой пригород.

Девять утра в Левиттауне пахли жареным беконом, полиролью для пола и отчаянием, спрятанным за накрахмаленными занавесками. Все дома здесь были одинаковыми. Все газоны были подстрижены под одну гребенку. Все жизни текли по одному расписанию: муж на электричку, дети в школу, жена к плите.

Бетти Миллер, идеальная блондинка в платье с цветочным принтом, стояла посреди своей кухни. Кухня была мечтой из каталога «Сирс»: розовый холодильник, бирюзовые шкафчики, линолеум в шашечку. Но Бетти смотрела не на них.

Она смотрела на угол, где раньше стояла громоздкая, шумная стиральная машина «Дженерал Электрик», которая прыгала при отжиме, как необъезженный мустанг.

Теперь там стояла Она.

«Вятка-Люкс».

Белая, глянцевая, с хромированным люком, похожим на иллюминатор батискафа. Она не гудела. Она тихо, едва слышно мурлыкала, переваривая белье семьи Миллер.

В дверь позвонили. Не в парадную, а в заднюю, кухонную.

Бетти поправила прическу, одернула передник и открыла.

На пороге стояла Пегги, соседка справа. В руках у Пегги был пирог с вишней, но в глазах — зеленая, ядовитая зависть.

— Привет, Бетти. Я увидела машину службы сервиса. У тебя что-то сломалось?

— Нет, дорогая. — Бетти улыбнулась той самой улыбкой, которой акулы улыбаются тюленям. — Это плановый визит. Профилактика. Ты же знаешь, русские очень педантичны.

Она отступила, пропуская соседку.

У машины, стоя на одном колене, работал техник.

На нем был темно-синий комбинезон, сидящий так, словно его шили на Сэвил Роу. На спине — серебряная вышивка: *KB Future. Service Crew*.

Парень был молод, высок, с русыми волосами и профилем античного бога.

Он поднялся, услышав женщин. В руках у него был не гаечный ключ, а какой-то сложный прибор с мигающими лампочками.

— Доброе утро, мэм, — произнес он на идеальном английском, но с едва заметным, твердым акцентом, который делал его голос похожим на рокот далекого грома. — Система в норме. Я заменил ионизирующий фильтр. Ваше белье будет пахнуть озоном.

— Озоном? — переспросила Пегги, глядя на техника, как на кинозвезду.

— Запахом грозы, мэм. Чистотой.

Он достал из чемоданчика маленький флакон.

— И еще, миссис Миллер. Подарок от фирмы. Концентрат для полоскания. «Кедр и морозная свежесть».

Он не сунул флакон ей в руки. Он поставил его на стол аккуратно, как драгоценность. Потом достал белоснежный платок, протер панель машины, на которой не было ни пылинки, и щелкнул замками чемодана.

— Всего доброго, дамы.

Он кивнул и вышел.

Пегги смотрела на закрывшуюся дверь. Потом перевела взгляд на свою подругу.

— Бетти… — прошептала она. — Он… он поцеловал тебе руку в прошлый раз?

— Конечно. Это протокол. — Бетти небрежно коснулась сенсорной панели «Вятки». Машина отозвалась мелодичным переливом. — Знаешь, Пегги, Боб хочет купить новый «Кадиллак», но я сказала ему: зачем нам эта баржа? Лучше оформим подписку на их кондиционер. Говорят, его устанавливают те же парни.

Пегги посмотрела на свой пирог. Он вдруг показался ей вульгарным и слишком сладким.

— Я тоже хочу, — тихо сказала она. — Я хочу, чтобы у меня пахло грозой.

Вашингтон, округ Колумбия.

Штаб-квартира ФБР. Кабинет заместителя директора.

Воздух здесь был синим от сигаретного дыма и тяжелым от паранойи.

Клайд Толсон, правая рука Эдгара Гувера, сидел за столом, заваленным рапортами. Напротив него, на жестком стуле, ерзал специальный агент Митчелл.

— Вы хотите сказать, Митчелл, что мы не можем ничего сделать? — голос Толсона был тихим и опасным.

— С чем, сэр? — Митчелл вытер потный лоб. — С тем, что они открыли магазин? У них все лицензии в порядке. Налоги платят день в день. Профсоюзы их обожают, потому что они платят грузчикам двойную ставку.

— Они не магазин открыли, идиот! — Толсон швырнул на стол папку. — Они открыли вербовочный пункт! Прямо на Пятой авеню! Вы видели этот ролик с Дугласом? «Холодная война окончена. Мы победили». Это же плевок в лицо нации!

— Сэр, юристы смотрели ролик. Формально там не к чему придраться. Это реклама климатической техники. Свобода слова. Первая поправка.

— Свобода слова… — Толсон встал и подошел к карте США, висевшей на стене. — Знаете, что мне докладывают из Чикаго? Местные боссы мафии начали носить их часы. Аль Капоне в гробу перевернулся бы. Русские часы на руке американского гангстера! Это значит, что они контролируют время, Митчелл. Символически.

Агент молчал. Ему нечего было сказать. Вчера его собственная жена устроила скандал, потому что он отказался записываться в лист ожидания на русскую стиралку. Она сказала, что он неудачник и не заботится о семье.

— Мы поставили жучки в их магазине? — спросил Толсон.

— Да, сэр. Везде. В стенах, в телефонах, даже в туалете.

— И что?

— Ничего, сэр. — Митчелл развел руками. — Они говорят о поставках. О дизайне. О качестве стекла. О том, как лучше выставить свет. Ни слова о политике. Ни слова о бомбе.

Иногда этот их главный, Леманский… Он читает стихи. Сам себе. Маяковского. Или просто молчит. Сэр, у меня ощущение, что они знают про жучки. И издеваются над нами. Они ведут себя так, словно им нечего скрывать, потому что они уже победили.

Толсон подошел к окну. Вашингтон был серым и унылым под февральским дождем.

— Найдите что-нибудь, Митчелл. Грязь. Налоги. Санитарные нормы. Связь с коммунистами в Голливуде. Хоть что-то. Мы не можем позволить им сделать коммунизм модным. Если американская мечта станет носить русский пиджак, нам конец.

— Есть, сэр. Будем рыть.

Митчелл вышел.

Толсон остался один.

Он посмотрел на свои часы. Дорогой швейцарский хронометр.

Вдруг ему захотелось снять его и выбросить в урну. Потому что вчера в клубе он видел сенатора от Техаса с черным циферблатом «Полета» на запястье. И сенатор выглядел чертовски уверенным в себе.

Нью-Йорк, Мэдисон-авеню.

Бар «Отель Рузвельт». Время ланча, плавно перетекающего в запой.

Дон Дрейпер (или кто-то очень на него похожий, ведь типаж был один) крутил в руках стакан с «Олд Фэшн». Напротив сидел Роджер, партнер по агентству. Они были королями рекламы. Они продавали Америке счастье в ярких коробках.

Но сегодня короли выглядели как свергнутые монархи.

— Ты видел цифры по продажам «Вирпул»? — спросил Роджер, закуривая.

— Видел. Падение на тридцать процентов в Нью-Йорке.

— А «Дженерал Электрик»?

— Еще хуже. Их новый тостер назвали устаревшим хламом в «Нью-Йорк Таймс».

Роджер выпустил струю дыма в потолок.

— Этот русский… Леманский. Он нас сделал, Дон. Он сделал нас на нашем поле. Мы годами учили людей, что счастье — это когда много вещей. Что чем ярче упаковка, тем лучше. А он пришел и сказал: вещи — это тлен. Важен стиль. Важна тишина. Важен космос.

— Он не продает вещи, — Дон сделал глоток. — Он продает религию. Ты был у них в магазине?

— Был. Жена затащила.

— И как?

— Похоже на музей. Или на церковь. Там хочется говорить шепотом. И там нет ценников, Дон. Ты должен спросить цену, и тебе ее назовут так, словно оказывают услугу. Это унизительно. И это чертовски привлекательно. Мы продаем доступность. Они продают недоступность.

Роджер наклонился через стол.

— Знаешь, что мне сказал вице-президент «Форда» вчера? Он хочет, чтобы мы сделали им кампанию в русском стиле. Минимализм. Черно-белые фото. Суровые лица.

— И что ты ответил?

— Я ответил, что мы не можем. Потому что мы — американцы, Дон. Мы не умеем быть суровыми. Мы умеем улыбаться во все тридцать два зуба и делать вид, что у нас все о’кей. А у русских… у них за плечами война, холод и этот их Достоевский. У них есть глубина, которой у нас нет. Мы — пластик. Они — гранит.

Дон посмотрел в окно. По улице проехала черная «Волга». Она выделялась в потоке пестрых американских машин как черная пантера в стае попугаев.

— Нам придется меняться, Роджер. Или мы научимся продавать смыслы, или мы станем историей.

Кстати, ты записался в лист ожидания на часы?

Роджер виновато отвел глаза.

— Через две недели обещали привезти. Золотые. Говорят, они не спешат.

Дон усмехнулся. Грустно и зло.

— Закажи мне тоже. Если мы не можем их победить, давай хотя бы будем знать точное время нашей капитуляции.

Официант принес еще по одной.

За окном шел снег. Такой же, как в Москве, только здесь он падал на неоновые вывески, которые начинали казаться слишком яркими, слишком кричащими и слишком ненужными в этом новом, холодном и стильном мире.