Режиссер из 45г V

Глава 16

Корнуолл не встречал гостей. Корнуолл испытывал их на прочность.

Край земли, где Британия обрывалась в Атлантику, напоминал поле битвы, на котором великаны сражались с океаном. Скалы черного гранита, изрезанные шрамами тысячелетних штормов, торчали из кипящей пены как гнилые зубы дракона. Небо лежало на плечах свинцовой плитой, разорванной в клочья шквалистым ветром.

Здесь пахло йодом, гниющими водорослями и древним, сырым камнем.

Владимир Леманский стоял на самом краю мыса Тинтагель.

Ветер бил в грудь с такой силой, что приходилось наклоняться вперед, чтобы устоять. Тяжелый плащ из коллекции «Тайга» — пропитанный воском брезент на кевларовой подкладке — хлопал за спиной, издавая звуки, похожие на пистолетные выстрелы. Брызги ледяной воды долетали даже сюда, на высоту тридцати футов, оседая солью на губах.

Внизу, в узкой расщелине, ревел прибой. Вода цвета старого олова перемалывала камни в песок.

Чуть поодаль, втянув голову в плечи и прижимая к груди кожаную папку, дрожал мистер Пенхаллон. Местный риелтор, человек в твидовом пиджаке и нелепой кепке, явно не привык к клиентам, которые назначают встречи в центре циклона. Его лицо приобрело синюшный оттенок, а дорогие ботинки безнадежно увязли в раскисшей глине.

Роберт Стерлинг стоял рядом с машиной — арендованным «Роллс-Ройсом», который выглядел на этом диком берегу чужеродным блестящим жуком. Стерлинг не выходил. Он смотрел через мокрое стекло на фигуру шефа, и в его взгляде читался животный ужас перед происходящим.

Леманский опустил бинокль.

Линзы «Цейсс» запотели.

Он видел то, что искал. Не пейзаж. Не красоту.

Он видел декорацию для конца света.

Место, где заканчивается цивилизация и начинается миф. Руины замка на острове, соединенном с материком узким перешейком, казались костями доисторического зверя.

Здесь не было уюта. Здесь была только сила. Грубая, первобытная, равнодушная к человеку.

— Мистер Леманский! — голос Пенхаллона срывался на визг, пытаясь перекричать рев стихии. — Сэр! Может быть, вернемся в паб? В «Королевском гербе» отличный камин! Мы не можем обсуждать бумаги под этим душем!

Архитектор медленно повернулся.

Вода текла по его лицу, но он даже не моргнул.

Подошел к риелтору. Сапоги чавкали по грязи.

— Камин — для пенсионеров, мистер Пенхаллон. Историю не делают в тепле.

Вы сказали, что этот участок принадлежит Национальному трасту, но есть лазейка. Какая?

Пенхаллон вытер мокрое лицо рукавом. Он боялся этого русского. Боялся его спокойствия, его глаз, в которых было больше холода, чем в Северном море.

— Это… это сложно, сэр. Земля формально под охраной Короны. Но береговая линия, вот эти пять миль скал и пустоши… Они принадлежат частному фонду лорда Тревельяна. Старый род, полностью разорен. Они продают активы, чтобы заплатить налог на наследство.

Но послушайте! Это мертвая земля! Здесь нельзя строить. Грунт ползет. Нет дорог. Нет электричества. Сюда не поедут туристы. Вы хотите построить отель? Это безумие. Вас смоет первым же штормом.

Леманский усмехнулся. Улыбка вышла похожей на трещину в граните.

— Отель?

Он посмотрел на руины.

— Я не собираюсь продавать здесь койко-места и завтраки. Я собираюсь построить здесь Камелот.

— Простите? — Пенхаллон решил, что ослышался.

— Камелот. Крепость.

Леманский схватил риелтора за лацкан пиджака, притянул к себе.

— Вы, англичане, забыли свою историю. Вы превратили Артура в сказку для детей. Добрый король, волшебник в колпаке, рыцари в сияющих латах. Диснейленд.

Вранье.

Артур не был добрым. Он был римским наемником. Полевым командиром. Бандитом, который понял, что если не остановить хаос, то мир утонет в крови.

Он строил не замок. Он строил бункер. Последний форпост закона посреди океана варварства.

Мне нужна эта земля. Мне нужен этот камень. Мне нужен этот ветер, от которого хочется выть.

Стерлинг, не выдержав, опустил стекло «Роллс-Ройса».

— Володя! — заорал он. — Ты с ума сошел⁈ Пять миль побережья⁈ Это будет стоить миллионы! Мы только начали зарабатывать! Ты хочешь закопать весь кэш в британскую грязь?

Леманский отпустил риелтора. Подошел к машине.

Положил руки на опущенное стекло. Наклонился к лицу Стерлинга.

— Мы не закапываем деньги, Роберт. Мы строим фундамент.

Америка любит героев комиксов. Суперменов в трико. Это дешево.

Европа уважает только королей.

Чтобы вытащить Алину, мне мало быть богатым пиратом. КГБ не ведет переговоры с торговцами. КГБ ведет переговоры с равными.

Мне нужен трон.

И я построю его здесь. На костях Артура.

Он выпрямился. Снова повернулся к Пенхаллону.

— Сколько хочет Тревельян?

— Э-э… — риелтор судорожно вспоминал цифры. — Они просили двести тысяч фунтов. Но это начальная цена, можно торговаться…

— Пятьсот тысяч.

Леманский достал из внутреннего кармана чековую книжку. Она была в непромокаемом чехле.

— Пятьсот тысяч фунтов стерлингов.

Наличными. Перевод через швейцарский банк сегодня вечером.

Условие одно: завтра к утру эта земля моя.

И полное право на строительство.

Никаких инспекторов. Никаких археологов. Я буду рыть котлованы там, где захочу.

Пенхаллон побледнел. Пятьсот тысяч. Это состояние. За кусок скалы, где даже овцы ломают ноги.

— Сэр… Но разрешение… Местный совет…

— Местный совет получит пожертвование на ремонт дороги и новую школу.

Пишите договор. Прямо здесь. На капоте.

Риелтор дрожащими руками достал бумаги. Дождь размазывал чернила, но Леманский выхватил ручку.

Он расписался размашисто, почти порвав бумагу пером.

Ветер рванул лист, пытаясь унести его в море, но Архитектор прижал документ ладонью к холодному металлу.

— Завтра сюда придут бульдозеры.

Найдите мне рабочих. Местных. Тех, кто помнит, как тесать камень. Плачу тройной тариф.

И найдите кузнецов. Настоящих.

— Кузнецов? — Пенхаллон окончательно потерял нить реальности.

— Мне нужно выковать меч.

Не бутафорский.

Меч, которым можно убить.

Леманский отошел от машины. Встал лицом к океану.

Где-то там, за горизонтом, была Америка. Где-то там, за другим горизонтом, была Россия.

Две империи, которые хотели его раздавить.

Он создаст третью. Империю Мифа.

Волны разбивались о скалы с грохотом артиллерийской канонады. Туман полз по склонам, скрывая руины.

В этом тумане Леманский видел не призраков. Он видел кадры.

Крупный план. Грязь на лице. Кровь на лезвии. И глаза человека, который предает всё, что любит, ради того, чтобы это спасти.

Фильм будет называться «Экскалибур».

Но это будет не кино.

Это будет его исповедь.

Лондон. Отель «Савой».

Королевский люкс на пятом этаже был воплощением имперской роскоши, которая начинала гнить, но все еще пахла дорогим парфюмом. Бархатные портьеры цвета бычьей крови, хрустальные люстры, похожие на застывшие водопады, ковры, в которых утопали ноги по щиколотку.

За окном серая Темза несла свои воды мимо Парламента, но здесь, внутри, царил золотой век.

Комната была превращена в оперативный штаб.

На антикварных столиках Людовика XIV лежали не вазы с фруктами, а бобины с кинопленкой, чертежи декораций и пепельницы, переполненные окурками. Воздух был сизым от табачного дыма.

За огромным круглым столом (ироничный выбор места для совещания) сидел Орсон Уэллс.

Великий режиссер и великий обжора занимал сразу два кресла. Он был необъятен. На нем был халат, похожий на римскую тогу. Перед ним высилась гора пустых раковин от устриц и три опорожненные бутылки «Dom Perignon». Уэллс поглощал жизнь с той же жадностью, с какой он создавал шедевры.

Напротив, нервно меряя шагами комнату, ходил Кирк Дуглас.

Он был подтянут, одет с иголочки, но в его движениях сквозило напряжение хищника, запертого в клетке. Он крутил в руках серебряный нож для писем, периодически вонзая его в обивку дивана.

Леманский сидел в центре.

Перед ним не было еды. Только черный кофе и печатная машинка.

Он был спокоен той пугающей неподвижностью, которая бывает у сапера перед разминированием.

— Это безумие, Владимир, — пророкотал Уэллс, вытирая губы салфеткой. Его бас заполнял комнату, заставляя хрусталь звенеть. — Ты хочешь, чтобы я сыграл Мерлина? Я⁈

Я режиссер! Я создатель миров! А ты предлагаешь мне нацепить накладную бороду, взять в руки палку и бормотать заклинания про драконов?

Это пошлость. Это уровень ярмарочного балагана. Я не опущусь до сказки.

— Никаких палок, Орсон.

Леманский не повысил голоса. Он просто перевернул страницу сценария.

— Ты не читал то, что я написал.

Забудь про волшебника в колпаке со звездами. Это чушь для детей.

Мой Мерлин — не маг.

Он — политтехнолог.

Он — последний ученый Рима, который остался на острове, когда легионы ушли. Он хранит знания цивилизации среди варваров.

Он циник. Манипулятор. Серый кардинал.

Он находит мальчишку-бастарда в грязи и решает сделать из него Бога.

Он придумывает миф о Мече в камне, чтобы объединить племена. Он использует фосфор и химию, чтобы создать «магию» для необразованных дикарей.

Ты будешь играть не колдуна. Ты будешь играть создателя королей. Ты будешь играть меня.

Уэллс замер с очередной устрицей у рта.

В его умных, заплывших жиром глазах вспыхнул огонь интереса.

— Политтехнолог в пятом веке… — пробормотал он. — Создатель мифа… Макиавелли в рубище друида.

Хм. Это… это вкусно. Это я понимаю.

Власть как иллюзия. Тень на стене.

Хорошо. Я беру.

— А я? — Дуглас резко остановился, направив нож на Леманского. — Я прилетел через океан не для того, чтобы играть вторую скрипку.

Артур.

Я рожден для этой роли. Я сыграл Спартака. Я сыграл Викинга. У меня есть подбородок, которым можно колоть орехи, и взгляд, от которого падают женщины.

Дай мне корону, Владимир. Я сделаю твоего короля великим.

Леманский покачал головой.

— Нет, Кирк.

Ты слишком красив. Ты слишком… победитель.

У тебя лицо человека, который знает, что он прав. Лицо с плаката.

А Артур — это сомнение. Это боль. Это мальчик, на которого надели доспехи великана, и он сгибается под их тяжестью.

Ты не Артур.

Ты — Ланселот.

— Ланселот⁈ — Дуглас фыркнул, швырнув нож на стол. — Этот французский хлыщ? Рыцарь в белых лосинах, который поет серенады? Ты смеешься надо мной?

— Забудь про лосины.

Леманский встал. Подошел к Дугласу. Взгляд глаза в глаза.

— Мой Ланселот — это зверь. Берсерк. Лучший убийца Европы.

Он приходит к Артуру не ради славы. Он приходит, потому что устал убивать. Он ищет смысл. Ищет идею, которая выше крови.

И он находит эту идею в Артуре. Он любит короля как брата. Как бога.

Но он человек. Человек страсти.

Он влюбляется в королеву. И эта любовь разрушает всё.

Он предает Артура не из злобы. Из слабости. Из-за женщины.

И это уничтожает Камелот.

Это трагедия, Кирк. Ты должен сыграть человека, который собственными руками ломает то, что строил всю жизнь.

Ты должен сыграть Иуду, которого жаль больше, чем Христа.

Это роль не для плаката. Это роль для «Оскара».

Дуглас молчал. Желваки на скулах ходили ходуном. Он представлял это. Ярость. Стыд. Кровь на руках.

— Черт с тобой, — выдохнул он. — Звучит мощно.

Но кто тогда Артур? Кого ты нашел? Брандо? Оливье? Бертона?

— Никого.

Леманский посмотрел на часы.

— Он сейчас войдет.

Дверь люкса распахнулась без стука.

В комнату не вошли. В комнату ввалились.

На пороге стояло существо, которое, казалось, состояло из одних углов, перегара и ярости.

Молодой человек. Высокий, тощий, нескладный. Рыжие волосы торчали во все стороны, как солома после пожара. Лицо — карта Дублина: шрамы, веснушки, сломанный нос.

Одет в дешевый свитер грубой вязки, который был ему велик, и штаны, заляпанные грязью.

От него пахло элем и уличной дракой.

Ричард Харрис. Ирландец. Пьяница. Дебошир. Гений, которого выгнали из трех театров Лондона за то, что он ударил режиссера стулом.

— Кто это? — брезгливо спросил Уэллс, прикрывая нос надушенным платком. — Грузчик из доков? Ты заказал доставку мебели?

Харрис обвел комнату мутным взглядом. Увидел бутылку шампанского на столе.

Молча подошел. Взял бутылку. Отпил из горла, игнорируя бокалы.

Вытер рот тыльной стороной ладони.

— Сценарий — дерьмо, — прохрипел он. Голос звучал как скрежет камней в прибое. — Диалоги картонные. «О, благородный сэр»… Тьфу.

Никто так не говорил в пятом веке. Они говорили матом и рычали.

Дуглас напрягся, готовый вышвырнуть наглеца.

Но Леманский улыбнулся.

— Согласен, Ричард. Мы перепишем диалоги.

Но ты готов сыграть Короля?

— Короля? — Харрис рассмеялся. Злой, лающий смех. — Я сыграю вам дьявола, если нальете еще.

Но если вы дадите мне картонный меч, я засуну его вам в задницу.

— Мечи будут настоящими. — Леманский взял со стола чертеж. — Сталь 40Х. Закалка в масле. Вес — пять килограммов.

И грязь будет настоящей. И холод.

Мы едем в Шотландию. Мы будем жить в палатках. Мы будем мерзнуть.

Ты будешь сниматься босиком на льду.

Я хочу, чтобы зритель чувствовал запах твоего пота, Ричард. Я хочу видеть безумие в твоих глазах.

Ты — Артур. Бастард. Никто. Который вытащил меч и заставил мир подчиниться.

Харрис посмотрел на Леманского. В его голубых, ледяных глазах на секунду прояснилось. Он увидел в русском то же самое безумие, что жило в нем самом.

— Босиком на льду… — прошептал он. — А платите чем? Золотом или обещаниями?

— Славой, Ричард. И чеком с шестью нулями.

Харрис поставил бутылку.

— Идет. Но если этот жирный, — он ткнул пальцем в Уэллса, — начнет меня учить играть, я его съем.

Уэллс расхохотался. Громко, басисто, до слез.

— Мне нравится этот парень! Он настоящий! Он сырой, как бифштекс с кровью!

Камера, мотор, господа!

Мы сотворим историю.

Леманский подошел к окну.

Темза внизу казалась черной артерией.

Команда собрана.

Серый кардинал. Предатель-герой. И безумный король.

Идеальный состав для государственного переворота. Или для создания шедевра.

Осталось только построить декорации, которые выдержат вес их амбиций.

— Завтра вылет, — бросил он, не оборачиваясь. — Спите.

Потому что в Камелоте ночей не будет. Будет только работа.

До крови.

Шотландия. Хайленд. Долина Гленко.

Место, где Господь, похоже, тренировался в создании мира, но бросил работу на полпути, оставив только камень, воду и небо, которое лежало на вершинах гор, как промокшее сукно.

Здесь не было времени. Здесь была только вечность, и вечность эта была мокрой, холодной и враждебной человеку.

Но сегодня вечность отступила.

Долина гудела. Низкий, вибрирующий инфразвук, от которого дрожали стекла в окнах редких фермерских домиков и выли пастушьи собаки за десять миль.

Это работали генераторы.

Десять судовых дизелей, снятых со списанных эсминцев, переделанных инженерами КБ в мобильные электростанции. Они стояли периметром вокруг озера Лох-Торрен, изрыгая в кристальный горный воздух клубы черного дыма.

Леманский стоял на холме, глядя на свою стройку.

Это не напоминало съемочную площадку. Это напоминало секретный объект Манхэттенского проекта или строительство пирамид.

Внизу, у самой кромки воды, возводили Камелот.

Не из фанеры и папье-маше, как привыкли в Голливуде.

Из гранита.

Тягачи тащили огромные серые блоки, вытесанные в местных каменоломнях. Подъемные краны скрипели тросами, укладывая стены толщиной в метр.

Леманский приказал строить крепость, которая выдержит осаду.

Он хотел, чтобы актеры, касаясь стен, чувствовали холод камня, а не пустоту декорации. Он хотел, чтобы эхо в тронном зале было настоящим, гулким, пугающим.

— Включай! — скомандовал он в рацию.

Вспышка.

Долина, погруженная в ранние сумерки шотландской зимы, взорвалась светом.

На мачтах вокруг стройки зажглись прожекторы ПВО. Дуговые лампы чудовищной мощности.

Свет был мертвенно-бледным, жестким, бестеневым. Он выжег все цвета, оставив только графику: черный базальт, свинцовая вода, белые лица рабочих.

«Искусственное солнце». Холодное солнце ядерной зимы. Именно такое освещение нужно было Уэллсу для создания атмосферы обреченности.

К Леманскому подошел Стерлинг. Он был замотан в шарф по самые глаза, на ногах — резиновые сапоги, покрытые грязью.

— Володя, у нас проблемы. Местные.

Он кивнул в сторону дороги.

Там, у шлагбаума, собралась толпа.

Суровые мужчины в килтах (не парадных, а рабочих, из грубой шерсти), в ватниках, с дубинами и вилами.

Горцы. Клан Макдональдов, чьи предки резали глотки Кэмпбеллам в этой самой долине триста лет назад.

Их возглавлял старик с лицом, похожим на корень старого дуба. Ангус Макдональд.

— Они перекрыли дорогу, — стучал зубами Стерлинг. — Грузовики с цементом стоят. Они говорят, что мы оскверняем землю предков. Что наш свет пугает овец. Что мы… дьяволы.

Профсоюз Глазго тоже прислал телеграмму. Грозят забастовкой водителей, если мы не согласуем график смен.

Леманский посмотрел на толпу.

— Дьяволы, значит?

Он спустился с холма. Подошел к шлагбауму. Охрана (ветераны корейской войны, нанятые в Лондоне) напряглась, держа руки на кобурах.

— Убрать оружие, — бросил Архитектор.

Он подошел к Ангусу.

Старик смотрел на него исподлобья. В его глазах была вековая ненависть ко всем чужакам — англичанам, американцам, любым, кто приходил сюда с деньгами и приказами.

— Уходи, — сказал горец. — Это наша земля. Твои машины шумят. Твои огни слепят. Твои деньги нам не нужны.

— Деньги — бумага, — согласился Леманский. — Бумага горит хорошо, но греет недолго.

Он показал рукой на долину, залитую электрическим сиянием.

— Посмотри туда, Ангус.

Ты видишь свет?

У вас в деревне свет есть? Или вы жжете торф и лучины, как ваши деды?

Старик промолчал. Электричество в Хайленде было роскошью. Линии электропередач сюда не тянули — нерентабельно.

— У меня десять мегаватт мощности, — Леманский говорил тихо, но отчетливо. — Этой энергии хватит, чтобы осветить Глазго.

Я не буду платить вам взятки. Я не буду задабривать профсоюзы.

Я предлагаю сделку.

Вы открываете дорогу. Вы даете мне людей — крепких парней, чтобы таскать камни и гонять журналистов.

А я кидаю кабель.

Толстый, бронированный кабель от моих генераторов к вашей деревне.

Бесплатно.

Пока я здесь снимаю — у вас будет свет. В каждом доме. В коровнике. В пабе.

У вас будут работать телевизоры. Стиральные машины.

Вы увидите мир, Ангус.

Или вы можете стоять здесь с вилами в темноте и гордиться своими предками, которые умерли от холода.

Старик перевел взгляд на сияющую долину. Потом на темные силуэты домов своей деревни на склоне.

Это был выбор цивилизаций.

Традиция против Комфорта.

Гордость против Лампочки Эдисона.

— Бесплатно? — переспросил он.

— Пока крутится камера. А когда я уеду, я оставлю вам один генератор. В подарок.

Ангус повернулся к своим. Сказал что-то на гэльском. Резкое, гортанное.

Мужики опустили дубины.

— Открывай, — буркнул старик. — Но если мои овцы перестанут давать молоко из-за твоего шума, я лично перережу этот кабель. И твою глотку.

— Договорились.

Леманский кивнул Петру Ильичу, который уже ждал команды с мотком провода на плече.

— Тяни линию, Петрович. Да будет свет.

Через час блокада была снята. Горцы, еще недавно готовые убивать, теперь работали грузчиками, таская гранитные блоки с таким рвением, словно строили собственный храм.

Леманский купил их лояльность не фунтами. Он купил их Прогрессом.

Ночь. Или то, что здесь заменяло ночь.

Озеро Лох-Торрен.

Вода была черной, мертвой, маслянистой.

Но в центре озера белело пятно.

Лед.

Зима была теплой, озеро не замерзло. Но Леманскому нужен был лед. Символ.

Инженеры КБ привезли установки с жидким азотом. Они заморозили участок воды диаметром в пятьдесят метров. Толстая, мутная, потрескавшаяся корка, от которой шел тяжелый пар.

В центре ледяного круга возвышалась глыба.

В глыбу был вморожен Меч.

Экскалибур.

Его ковали в Питтсбурге, на заводе Маккензи, в экспериментальном цехе.

Это не была бутафория.

Титановый сплав. Лезвие длиной в метр двадцать. Матовое, серое, хищное. Рукоять без украшений, обмотанная кожей акулы.

Это было оружие убийства, а не парадный аксессуар.

Меч весил пять килограммов. Он был холодным, как сама смерть.

На берегу суетилась съемочная группа.

Орсон Уэллс, похожий на медведя в шубе из полярного волка, сидел в режиссерском кресле (усиленном стальными уголками). Перед ним стоял монитор видеоконтроля — еще одно новшество Леманского. Камера передавала сигнал сразу на экран, позволяя видеть кадр в реальном времени.

— Ричард! — ревел Уэллс в мегафон. — Где этот чертов ирландец? У нас лед тает!

Ричард Харрис сидел в вагончике.

Он был пьян. Не в стельку, но до той стадии, когда страх исчезает, уступая место звериной тоске.

На нем были лохмотья — мешковина, грубая шерсть, кожаные ремни.

Он был бос.

Леманский вошел в вагончик.

Харрис поднял на него мутные глаза.

— Я не пойду, — прохрипел актер. — Там минус пять. И азот. Я отморожу себе яйца. Я актер, а не морж.

— Ты Король, Ричард. — Леманский налил ему еще виски. Полстакана. — Выпей. Это для сугрева.

Ты должен понять сцену.

Это не сказка.

Артур идет по льду не потому, что так написано в сценарии.

Он идет, потому что ему больше некуда идти.

За спиной — варвары. Впереди — смерть.

Меч — это не приз. Это проклятие.

Тот, кто возьмет его, обречен на вечную войну.

Ты не хочешь его брать. Ты боишься его. Но ты должен.

Харрис выпил. Скрипнул зубами.

— Ты садист, Леманский. Ты русский садист.

— Искусство требует жертв.

Леманский взял его за плечо. Жестко.

— Пошел. Камера стынет.

Харрис вышел на лед.

Ступни мгновенно побелели. Пар изо рта вырывался клубами.

Прожекторы ударили ему в лицо, ослепляя.

Тишина. Только гул генераторов и треск льда под ногами.

— Мотор! — крикнул Уэллс.

Харрис пошел.

Он не играл. Ему было больно. Реально больно. Каждый шаг обжигал холодом. Он спотыкался, падал, раздирая колени об острые края льдин.

Он полз последние метры.

Слезы текли по лицу и замерзали на щеках.

— Проклятье… — шептал он. — Будь проклят этот холод. Будь проклят этот мир.

Он добрался до глыбы.

Меч торчал из нее, как крест на могиле.

Харрис схватился за рукоять.

Металл прижег ладони холодом.

Актер закричал. Крик боли, переходящий в рык.

Он потянул.

Меч не поддавался. Он был вморожен намертво.

По сценарию лед должен был треснуть от пиропатрона.

Леманский кивнул пиротехнику.

Взрыв.

Глухой, подледный удар.

Глыба раскололась.

Во все стороны полетели осколки, сверкая в свете прожекторов как бриллианты.

Харрис, потеряв равновесие, упал на спину, но меч не выпустил.

Он поднял его.

Лезвие поймало луч прожектора.

Вспышка.

Ослепительный блик пробежал по металлу, ударил в камеру, засвечивая оптику.

Харрис лежал на льду, прижимая к груди кусок титана, и хохотал.

Истерично, страшно.

— Я достал его! Я достал эту суку!

— Снято! — заорал Уэллс. — Одеяла! Спирт! Быстро!

К актеру бросились ассистенты. Его завернули в шубы, потащили в тепло.

Леманский остался стоять у монитора.

Он перематывал пленку. Смотрел дубль.

Крупный план лица Харриса в момент, когда лед взорвался.

В глазах ирландца было не торжество. Там был ужас человека, который понял, что теперь он не принадлежит себе.

Он принадлежит Мечу.

— Это гениально, — прошептал Уэллс, подходя сзади. — Володя, ты выжал из него душу. Он будет нас ненавидеть, но он получит «Оскар».

— Мне не нужен «Оскар», Орсон.

Леманский смотрел на экран, где застыл кадр с сияющим лезвием.

— Мне нужен маяк.

Этот свет… Его увидят.

В Вашингтоне. В Лондоне. В Москве.

Они увидят, что мы достали оружие. И что мы готовы его применить.

К ним подошел Петр Ильич.

— Владимир Игоревич. Звонили из Лондона.

Стерлинг передал. Сенаторы подтвердили прилет. Завтра они будут здесь.

Банкетный зал готов.

— Отлично. — Леманский оторвался от экрана. — Сцена первая снята. Переходим к сцене второй.

«Аукцион душ».

Готовьте вино, Петрович. И приготовьте микрофоны.

Завтра мы будем снимать не кино. Мы будем снимать компромат.

Рыцари Круглого Стола едут в Камелот, чтобы продать свою честь. И мы купим ее оптом.

Он повернулся к строящемуся замку.

В свете прожекторов гранитные стены казались неприступными.

Флаг КБ «Будущее» — глаз в треугольнике на черном фоне — уже развевался над главной башней, трепеща на ледяном ветру.

Империя обрела столицу.

Теперь предстояло наполнить ее подданными. Или заложниками.

Леманский закурил, пряча огонек в ладонях.

Руки все еще помнили холод Тинтагеля. Но теперь в них было тепло власти.

Опасное тепло.

Завтра он сядет за стол с людьми, которые правят миром, и заставит их играть по своему сценарию.

Экскалибур вынут из ножен.

Назад дороги нет.

Большой Зал Камелота не был декорацией. Он был храмом чревоугодия и власти, построенным на костях шотландских скал.

Стены из дикого гранита, закопченные дымом от факелов. Потолок, теряющийся в темноте, где, кажется, гнездились летучие мыши. Огромный камин, в жерле которого ревело пламя, пожирая целые стволы вековых сосен. Жар от огня накатывал волнами, смешиваясь с холодом, идущим от каменного пола, создавая сквозняк, от которого шевелились гобелены с драконами.

Воздух был густым, почти осязаемым.

Пахло жареным мясом — на вертелах шипели туши кабанов и оленей, истекая жиром в огонь. Пахло дорогим вином, пролитым на дубовые столы. Пахло воском, потом и, едва уловимо, страхом.

Смесь ароматов средневекового пира и современного политического заговора.

За длинным П-образным столом сидели люди.

С точки зрения камеры, это были рыцари. Благородные мужи в бархатных камзолах, с тяжелыми золотыми цепями на шеях, с кубками в руках.

С точки зрения реальности, это был срез мировой элиты, купленной оптом.

Сенатор Уильям «Билл» О’Хара, председатель подкомитета по вооружениям Сената США. Человек, от подписи которого зависели миллиардные контракты Пентагона. Сейчас он был облачен в пурпурную мантию, на пальцах сверкали перстни с рубинами (реквизит, но камни настоящие).

Лорд Элистер Кэмпбелл, член Палаты пэров, влиятельный лоббист в британском парламенте. Играл королевского казначея.

Гуннар Свенсон, атташе посольства Швеции, человек, решающий деликатные вопросы нейтралитета.

Банкир из Цюриха, имя которого знали только налоговые службы (и то — вымышленное).

Леманский не сидел за столом.

Он стоял в тени, у колонны, наблюдая за этим спектаклем.

На нем был смокинг. Единственный человек в современной одежде в зале, полном ряженых. Это подчеркивало его статус. Он не был участником карнавала. Он был его хозяином.

— Мотор! — рявкнул Орсон Уэллс.

Режиссер восседал на возвышении, похожем на трон.

— Смейтесь! — орал он в мегафон. — Вы — победители! Вы только что разбили саксов! Вы делите добычу! Я хочу видеть жадность! Я хочу видеть похоть!

Сенатор, хватайте мясо руками! Забудьте про вилку! Вы варвар, черт побери!

О’Хара, пьяный от вина и атмосферы, вгрызся в ножку фазана. Жир потек по его двойному подбородку. Он расхохотался — громко, фальшиво, но с тем оттенком вседозволенности, который дает только абсолютная власть.

Камеры «Arriflex», замаскированные под элементы декора, бесшумно фиксировали каждое движение.

Леманский сделал знак Стерлингу.

Пиарщик, одетый пажом (по приказу Уэллса), подбежал, звеня подносом.

— Приведи ко мне Билла. В перерыве.

— Он уже теплый, Володя. Он в восторге. Говорит, что это лучше, чем инаугурация президента.

— Он еще не знает цены билета. Зови.

Перерыв объявили через двадцать минут.

Уэллс, недовольный светом, пошел орать на осветителей.

Гости расслабились, но не выходили из образов. Им нравилось быть лордами. В этом было что-то архетипическое — сбросить серые костюмы и почувствовать тяжесть меча на поясе.

Сенатор О’Хара, вытирая руки о бархатную скатерть, подошел к Леманскому.

Он шатался. Глаза блестели.

— Владимир! — прогудел он. — Ты гений! Чертов гений!

Я чувствую себя… живым. В Вашингтоне мы все мертвецы. Бумаги, интриги, пресса… А здесь!

Он хлопнул ладонью по эфесу меча.

— Сталь! Настоящая сталь! Я хочу забрать его домой. Повешу в кабинете. Пусть демократы боятся.

Леманский улыбнулся. Тонко.

— Меч ваш, Билл. Это подарок.

Клинок из дамасской стали, рукоять инкрустирована гранатами. Работа лучших мастеров Питтсбурга.

И не только меч.

Леманский жестом пригласил сенатора в нишу, скрытую за гобеленом.

Там стоял небольшой столик. Бутылка коньяка «Louis XIII». Два бокала.

И папка.

О’Хара плюхнулся в кресло, с трудом расправляя складки мантии.

— О, коньяк. Ты знаешь, как ублажить старика.

Что значит «не только меч»?

— Вы великолепны в кадре, сенатор. — Леманский налил янтарную жидкость. — Уэллс говорит, у вас природная харизма. Камера вас любит.

Я хочу расширить вашу роль.

В финальном монтаже у вас будет монолог. Сцена Совета. Вы произнесете речь о мудрости силы. О том, что меч нужен не для войны, а для мира.

Вся Америка увидит вас. Крупным планом. В героическом свете.

Это лучше, чем любая предвыборная агитация. Вы станете символом нации.

Сенатор замер с бокалом у рта.

Политическое чутье, отточенное годами интриг, пробилось сквозь алкогольный туман.

— Монолог? В блокбастере?

Это… это щедро, Владимир. Очень щедро.

Сколько это будет мне стоить?

— Ни цента.

Наоборот.

Леманский открыл папку.

Внутри лежал чек.

Сумма была вписана аккуратным почерком. Пятьдесят тысяч долларов.

«Пожертвование на развитие демократических институтов».

И учредительные документы «Фонда Артура».

— Я хочу поддержать вашу кампанию, Билл. Я верю в ваши идеалы.

Этот чек — первый взнос. Если вы выиграете выборы — а с моим фильмом вы выиграете — фонд продолжит поддержку. Ежегодно.

О’Хара посмотрел на чек. Потом на Леманского.

Пятьдесят тысяч. Огромные деньги. Легальные. Чистые.

— Ты покупаешь меня, русский? — спросил он, но в голосе не было гнева. Был интерес.

— Я инвестирую в дружбу.

И прошу об одной маленькой услуге.

Услуге, которая ничего вам не стоит, но для меня бесценна.

Сенатор отпил коньяк. Закрыл глаза, наслаждаясь букетом.

— Говори. Если это не ядерные коды, мы договоримся.

— Виза.

Леманский достал из кармана фотографию. Черно-белую. Алина. Снято скрытой камерой в парке Горького три года назад.

— Ее зовут Алина Громова.

Она в Москве. Скорее всего, под домашним арестом или в закрытом санатории КГБ.

Мне нужно, чтобы Госдепартамент выдал ей въездную визу в США. Гуманитарную. Срочную. Категория «выдающийся деятель культуры».

И мне нужно, чтобы вы лично, как глава комитета, позвонили советскому послу в Вашингтоне.

О’Хара открыл глаза. Усмешка сползла с его лица.

— Позвонить Добрынину?

Владимир, ты просишь меня влезть в дела разведки.

Если она под колпаком КГБ, значит, она не просто «деятель культуры».

Это международный скандал. Я не могу рисковать карьерой ради… ради твоей подружки.

— Вы не рискуете карьерой, Билл. Вы ее спасаете.

Леманский наклонился вперед. Тень от гобелена упала на его лицо, сделав его похожим на хищную птицу.

— Посмотрите наверх.

Сенатор поднял голову.

В углу ниши, среди каменной кладки, едва заметно поблескивал объектив.

— Мы пишем звук, Билл. И картинку.

Всегда.

Это моя привычка. Профессиональная деформация.

У меня есть запись нашего разговора пять минут назад. Где вы с восторгом принимаете меч стоимостью в десять тысяч долларов.

У меня есть запись вчерашнего вечера, когда вы в бане, с девочками, которых прислал Стерлинг, рассуждали о том, как «пилите» бюджет Пентагона с «Локхид».

И у меня есть этот чек, который вы уже взяли в руки.

О’Хара дернулся, словно его ударили током. Чек выпал из его пальцев на стол.

— Ты… Ты подставил меня?

Это шантаж! Я уничтожу тебя! Я закрою твой бизнес! Я вышлю тебя из страны!

— Тише, Билл. Вы на съемочной площадке. Не выходите из роли благородного советника.

Леманский накрыл руку сенатора своей ладонью.

Его рука была холодной и тяжелой.

— Никто вас не уничтожит.

Эти записи никогда не увидят свет. Они будут лежать в моем сейфе, в Швейцарии. Рядом с негативами фильма.

Пока мы друзья.

А мы ведь друзья, верно?

Вы получите роль. Вы получите деньги на выборы. Вы станете героем Америки.

А я получу Алину.

Сенатор тяжело дышал. Его лицо побагровело. Вены на шее вздулись.

Он был загнан.

Это был капкан, из которого нельзя вырваться, не отгрызв себе ногу.

Он посмотрел на чек. На коньяк. На меч, висевший у него на поясе.

Он уже взял плату.

Сделка с дьяволом была заключена в тот момент, когда он надел этот шутовской костюм.

— Кто она? — прохрипел он. — Почему она так важна? Она шпионка?

— Она — моя жена. Перед Богом, если не перед законом.

И она — заложница.

Ваш звонок послу — это сигнал. Сигнал Москве, что Америка заинтересована. Что ее судьба — это не внутреннее дело СССР, а вопрос международных отношений.

Хрущев сейчас ищет разрядки. Он не откажет влиятельному сенатору в такой мелочи, как выезд одной женщины на премьеру фильма.

Особенно если вы намекнете, что от этого зависит голосование по торговым кредитам.

О’Хара вытер пот со лба бархатным рукавом.

— Ты страшный человек, Леманский.

Я думал, ты бизнесмен. А ты… гангстер.

— Я Артур, Билл.

Я собираю рыцарей. Иногда их приходится тащить за стол силой. Но когда они садятся… они служат общему благу.

Леманский пододвинул чек обратно к сенатору.

— Берите. Это ваши деньги.

Завтра утром я жду подтверждения, что виза готова.

И готовьтесь к монологу. Уэллс хочет снять его на рассвете.

Вы должны будете говорить о чести.

Постарайтесь быть убедительным.

Сенатор медленно, словно во сне, взял бумажку. Спрятал ее в складках мантии.

Допил коньяк залпом.

— На рассвете… Хорошо. Я сыграю.

Но помни, Владимир. Если это всплывет…

— Если это всплывет, мы оба сгорим. Но я привык к огню. А вы?

Леманский встал и вышел из ниши.

В другом конце зала, у камина, Роберт Стерлинг работал со шведом.

Гуннар Свенсон, дипломат, был трезв и осторожен. Он не брал взяток. Он был идеалистом.

Но у каждого идеалиста есть слабое место.

— Мистер Стерлинг, — говорил швед, глядя на огонь. — Я понимаю вашу просьбу. Паспорт Нансена. Документы беженца. Это возможно. Но Швеция — нейтральная страна. Мы не можем просто так выдать документы гражданке СССР, если она не на нашей территории.

— Гуннар, — Стерлинг улыбался своей самой обаятельной улыбкой. — Мы не просим нарушать закон. Мы просим интерпретировать его.

Посмотрите вокруг.

Стерлинг обвел рукой зал.

— Это не просто кино. Это культурный мост.

Леманский строит мир, где нет границ.

Если вы поможете нам…

Мы предлагаем вам не деньги.

Мы предлагаем вам стать соучредителем Нобелевского комитета нового типа.

Леманский учреждает премию «Экскалибур». За вклад в объединение человечества.

Первая церемония — в Стокгольме.

Вы будете председателем.

Это престиж, Гуннар. Это карьера. Вы станете не просто атташе. Вы станете лицом новой дипломатии.

Швед задумался.

Тщеславие — грех более тонкий, чем алчность.

— Председатель… Это звучит достойно.

Но мне нужны гарантии, что это не политическая игра против Москвы.

— Никакой политики. Только искусство.

Стерлинг незаметно нажал кнопку на микрофоне, спрятанном в петлице. Запись пошла.

На всякий случай.

В Камелоте не доверяли никому.

Леманский вернулся на свое место у колонны.

Пир продолжался.

Сенатор О’Хара, уже пришедший в себя, снова смеялся, обнимая какую-то старлетку из массовки. Он уже вжился в роль продажного рыцаря. Ему было комфортно.

Лорд Кэмпбелл спорил с Уэллсом о налогах.

Архитектор смотрел на них.

Куклы.

Дорогие, влиятельные, опасные куклы.

Он дернул за ниточки, и они заплясали.

Он купил законодательную власть Америки и дипломатию Европы за один ужин.

Потратил двести тысяч долларов и три ящика коньяка.

Дешево.

Цена свободы Алины была неизмеримо выше.

К нему подошел Ричард Харрис.

Актер был все еще в гриме — грязный, со шрамом на щеке. Он не участвовал в банкете. Он стоял в стороне, грыз яблоко и смотрел на гостей с нескрываемым презрением.

— Посмотри на них, Владимир, — прохрипел он. — Свиньи.

Ты кормишь свиней трюфелями.

Зачем?

— Потому что свиньи охраняют ворота, Ричард.

А мне нужно пройти через ворота.

— Ты продал душу, да? — Харрис откусил кусок яблока, хрустнув так, словно перекусил кость. — Ты строишь великое кино на грязных деньгах и шантаже.

Разве так поступают короли?

— Короли поступают так, как нужно для королевства.

Чистоплюи умирают в первой же битве. А я собираюсь выиграть войну.

— Ты не Артур, — вдруг сказал Харрис. Он посмотрел Леманскому прямо в глаза своим безумным, пронзительным взглядом. — Ты Мордред.

Ты тот, кто готов сжечь мир ради своей цели.

— Может быть. — Леманский не отвел взгляда. — Но в моем фильме Мордред спасает королеву.

— Тогда налей мне вина, Мордред. — Харрис протянул пустой кубок. — Я выпью за твою королеву. Надеюсь, она того стоит.

Потому что ты только что превратил этот замок в бордель.

Леманский налил вина.

Вино было красным, как кровь.

— Она стоит больше, Ричард. Она стоит всего этого дерьма.

За столом грянул тост.

— За Короля Артура! За Леманского!

Сенаторы и лорды подняли кубки.

Они пили за человека, который их купил.

Они пили за свою собственную продажность, завернутую в красивую обертку легенды.

Леманский поднял свой бокал. Молча.

Он пил не за них.

Он пил за самолет, который должен взлететь из Шереметьево.

Механизм запущен. Шестеренки смазаны жадностью и страхом.

Осталось дождаться рассвета.

И финальной битвы.

Поле под Глазго больше не было Шотландией. Оно стало чистилищем.

Неделя проливных дождей превратила долину в болото. Но Леманскому этого было мало.

Десять пожарных машин, купленных у муниципалитета Эдинбурга, стояли по периметру, накачивая воду из реки и извергая ее в небо через брандспойты. Искусственный ливень смешивался с настоящим, создавая стену воды, сквозь которую мир казался серым, размытым, нереальным.

Грязь.

Она была главным героем этой сцены.

Не голливудская, аккуратно нанесенная гримерами, а настоящая, жирная, ледяная жижа, замешанная на глине и конском навозе. Она засасывала сапоги по колено. Она пахла могилой.

Тысяча человек стояла в этом месиве.

Массовка.

Леманский отказался от студентов и безработных. Ему нужны были те, кто умеет держать строй и убивать.

Два батальона «Royal Scots» — Королевских шотландцев. Резервисты. Парни, прошедшие Малайю и Корею.

Они стояли в доспехах, выкованных в Питтсбурге, но под ними были шерстяные свитера, пропитанные потом. В руках — тупые, но тяжелые мечи и окованные железом копья.

Орсон Уэллс сидел на высокой деревянной вышке, укрытой брезентом. Его голос, усиленный мегафонами, гремел над полем битвы как глас Господень, уставший от своих творений.

— Слушайте меня, пушечное мясо! — ревел режиссер. — Здесь нет хороших и плохих. Артур мертв внутри. Мордред прав по-своему. Вы убиваете друг друга не за идею. Вы убиваете, потому что это единственный способ согреться!

Я хочу видеть не фехтование. Я хочу видеть бойню. Грязную. Тяжелую. Бессмысленную.

Когда я крикну «Мотор», вы забываете, что у вас есть страховки. Вы звери.

Приготовиться!

Леманский стоял внизу, у первой линии камер.

На нем был защитный костюм пожарного, поверх которого наброшен плащ.

Он проверял пиротехнику.

Это была самая опасная часть плана.

По сценарию, в финале битвы магия Мерлина выходит из-под контроля, и поле боя превращается в огненный ад.

Инженеры КБ заложили сотни зарядов. Бочки с бензином. Фугасы с торфом и магнием.

Это было минное поле.

— Володя, ветер меняется, — Стерлинг, бледный, дернул его за рукав. — Дует прямо на декорации деревни. Если полыхнет — мы не остановим.

— Пусть горит, — Леманский затянул ремень на камере «Arriflex», которую решил держать сам. — Мир горит, Роберт. Почему декорации должны уцелеть?

Вся суть Камлана — это конец света. Апокалипсис.

Мы не можем сыграть это аккуратно.

Он посмотрел на актеров.

Ричард Харрис (Артур) сидел на коне. Он был страшен. Гримеры нанесли ему шрамы, но его собственные глаза были страшнее любого грима. В них была пустота человека, который ведет своих детей на убой.

Кирк Дуглас (Ланселот) стоял пешим. Весь в черной грязи. Его белоснежные доспехи (символ чистоты) были специально изуродованы кузнецами, помяты, испачканы. Он опирался на двуручный меч и тяжело дышал.

Они не разговаривали. Они копили ненависть и боль.

— Камера! — заорал Уэллс. — Мотор!

— Начали!

Земля вздрогнула.

Две лавины людей двинулись навстречу друг другу.

Сначала медленно. Чавканье грязи. Лязг амуниции. Тяжелое дыхание тысячи глоток.

Потом — бег.

Крик.

Низкий, утробный вой, который рождается в животе и рвет связки.

Удар.

Когда армии столкнулись, Леманский почувствовал вибрацию подошвами ботинок.

Это было не кино.

Солдаты-резервисты, подогретые холодом и виски (который выдавали перед съемкой для храбрости), забыли, что это игра.

В ход пошли кулаки, щиты, древки копий.

Звук ударов был тошнотворно реальным. Хруст. Звон. Мат.

Дуглас врубился в строй врагов как танк.

Он не фехтовал красиво. Он рубил.

Он вложил в эти удары всю свою злость на студии, на «черные списки», на годы унижений.

Он бил щитом в лицо каскадеру так, что тот отлетел на три метра в грязь.

Он орал, и слюна летела вперемешку с дождем.

Камера Леманского ловила детали.

Сапог, вдавливающий лицо в жижу.

Рука, судорожно сжимающая сломанное копье.

Глаз лошади, расширенный от ужаса.

Это была «Герника», ожившая в грязи.

— Пиротехника! — скомандовал Леманский в гарнитуру. — Давай!

Серия взрывов.

Земля вздыбилась фонтанами черной земли и огня.

Магний вспыхнул ослепительно-белым светом, прорезая пелену дождя.

Лошади обезумели. Строй рассыпался.

И тут случилось то, чего боялся Стерлинг.

Порыв ветра подхватил огненный шар от взрыва бочки с бензином и швырнул его на деревянные постройки «деревни», стоявшей на заднем плане.

Дерево, пропитанное маслом для фактуры, вспыхнуло мгновенно.

Это был не спецэффект. Это был пожар.

Пламя взметнулось на двадцать метров вверх, гудя как реактивный двигатель.

Жар ударил в спины сражающихся.

— Стоп! — заорал Уэллс с вышки. — Пожар! Остановить съемку! Пожарные, на выход!

Но никто не остановился.

Шум битвы, крики и рев огня заглушили команду.

Люди продолжали драться, думая, что так и задумано. Они были в трансе.

Огонь начал окружать площадку.

Операторская тележка, стоявшая на рельсах ближе всего к огню, накренилась. Грунт поплыл от воды и вибрации.

Тяжелая конструкция рухнула.

Оператор, молодой парень по имени Том, оказался прижат станиной к земле. Прямо на пути огненного ручья, текущего из разбитой бочки.

Он закричал.

Леманский был ближе всех.

Он не думал. Рефлексы фронтовика сработали быстрее разума.

Он бросил свою камеру на кофр (мягко, профессионально — даже в аду нельзя бить оптику) и рванул вперед.

Жар опалил лицо. Брови свернулись. Плащ задымился.

Он подбежал к тележке.

Стальная балка весила сотню килограммов.

— Держись, сынок!

Леманский уперся плечом. Рывок.

В спине что-то хрустнуло. Боль пронзила позвоночник.

Но балка подалась.

— Ползи! — заорал он. — Ползи, мать твою!

Том выполз, волоча сломанную ногу.

К ним уже бежали пожарные в асбестовых костюмах, заливая пламя пеной.

Леманский оттащил парня в безопасную зону.

Упал на колени, хватая ртом воздух. Легкие горели от дыма.

Вокруг царил хаос.

Массовка разбегалась. Лошади без всадников носились сквозь дым.

Съемка была сорвана.

Казалось бы.

Леманский поднял голову.

И увидел.

В центре площадки, в кольце настоящего огня, который еще не успели потушить, остались двое.

Харрис и Дуглас.

Они не убежали.

Они были настолько глубоко в образе, что реальная опасность стала для них лишь катализатором.

Артур лежал в грязи, опираясь на сломанный меч. Из раны на лбу (настоящей, полученной в свалке) текла кровь, заливая глаза.

Ланселот стоял над ним на коленях. Он отбросил шлем. Его лицо было черным от копоти.

Вокруг них горели декорации. Искры падали на их плечи, но они не стряхивали их.

Леманский понял: это тот самый момент.

Единственный. Неповторимый.

Если он сейчас не снимет это — фильм мертв.

Он забыл про боль в спине.

Он пополз обратно к своей камере.

Она лежала в грязи, но мотор работал. Красная лампочка горела.

Он поднял ее. Тяжелый «Arriflex» на плечо.

Шатаясь, подошел к актерам. Вплотную.

В зону огня.

Жар плавил резину на бленде объектива.

Леманский навел фокус.

Руки дрожали, но кадр стоял как влитой.

— Говори… — прошептал он пересохшими губами. — Говори, Ричард.

Харрис поднял глаза.

В них не было актерской игры. В них была смерть.

— Посмотри… — его голос был тихим, но микрофон-пушка ловил каждое слово. — Посмотри, что мы наделали, Ланс.

Мы хотели построить рай.

А построили костер.

Дуглас плакал.

По-настоящему. Слезы прочерчивали светлые дорожки на черном лице. Его трясло.

Он взял руку Харриса. Грязную, в крови. Прижал к своему лицу.

— Я любил тебя, Артур.

Больше, чем ее. Больше, чем Бога.

Прости меня.

Прости нас всех.

Это была не легенда.

Это был реквием.

Реквием по поколению, которое прошло две мировые войны и стояло на пороге третьей.

По друзьям, которых предали. По любви, которую разменяли на политику.

Харрис уронил голову в грязь. Его тело обмякло.

Дуглас завыл.

Дикий, звериный вой, полный отчаяния, перекрыл треск пожара.

Он поднял лицо к небу, в которое били струи воды, и закричал. Без слов.

Леманский держал кадр.

Он видел, как огонь на заднем плане обрушил стену декорации, подняв сноп искр.

Это был идеальный фон для смерти короля.

— Снято… — выдохнул он, когда пленка в кассете кончилась.

Только тогда он позволил себе опустить камеру.

Силы кончились. Он сел прямо в грязь.

Пожарные наконец прорвались к центру, заливая огонь пеной. Белые хлопья падали на черную грязь, как грязный снег.

К нему подбежал Уэллс.

Режиссер был без шляпы, его халат был забрызган грязью. Он выглядел потрясенным.

— Ты жив? Володя, ты жив?

— Пленку… — прохрипел Леманский. — Забери кассету. Прояви лично. Никому не давай.

— Ты псих, — Уэллс помог ему подняться. — Ты сгорел бы там.

Но… Боже мой.

Я видел это в монитор.

Это… это Шекспир. Нет, это выше. Это жизнь.

К ним подошли Харрис и Дуглас.

Они шатались, поддерживая друг друга.

Харрис сплюнул кровь.

— Если ты скажешь «Еще дубль», русский, я тебя убью этим мечом.

— Дублей не будет, — Леманский вытер копоть с лица. — Король умер. Да здравствует монтаж.

Он посмотрел на поле битвы.

Дымящиеся руины. Стонущие статисты (ушибы, ожоги, переломы — врачи уже работали). Грязь, смешанная с пеной.

Это была картина полного уничтожения.

Но именно из этого уничтожения рождался Миф.

К Леманскому пробился Стерлинг.

— Володя! Страховая компания нас повесит! Убытков на миллион! Декорации сгорели! Три лошади погибли!

— Плевать на лошадей. — Леманский похлопал по камере. — У нас в этой коробке лежит миллиард долларов. И три визы.

Сенатор О’Хара видел этот пожар?

— Видел. Он сидел в шатре. Он в ужасе. Он спрашивал, не настоящая ли это война.

— Отлично.

Страх — лучший мотиватор.

Скажи ему, что если он не добудет визу, я устрою такой же пожар в его карьере.

Скажи ему, что Ланселот уже едет за ним.

Леманский заковылял к машине.

Ему нужно было выпить. Много.

И ему нужно было позвонить в Швейцарию.

Битва при Камлане выиграна.

Теперь оставалась последняя битва. Битва за Алину.

Она была сложнее. Там нельзя было использовать пиротехнику. Там нужно было использовать компромат.

— Степан! — крикнул он. — Готовь самолет.

Мы летим в Цюрих.

Я везу им кино, которое они не смогут забыть.

Лондон. Октябрь 1959 года.

Вечер премьеры.

Площадь Лестер-сквер не была видна. Она исчезла под ковром из зонтов, мокрых плащей и человеческих тел. Двадцать тысяч человек собрались под дождем, чтобы увидеть рождение новой религии.

Фасад кинотеатра «Odeon» пылал.

Огромные неоновые буквы: «EXCALIBUR: AGE OF WOLVES».

И ниже, меньше, но весомее: «A LEMANSKY PRODUCTION».

Это был не просто показ. Это была коронация.

Полиция не справлялась. Конные констебли, с трудом сдерживая лошадей, пытались создать коридор для лимузинов. Вспышки фотоаппаратов сливались в одну сплошную, ослепительную молнию, от которой слезились глаза. Казалось, что в центре Лондона взорвалась сверхновая звезда.

Владимир Леманский вышел из «Rolls-Royce Phantom».

На нем был черный смокинг, сшитый на Сэвил-Роу, но сидел он на нем как доспех. Белая рубашка, черная бабочка. Никаких украшений, кроме простых стальных часов «Полет» на запястье.

Рев толпы ударил в уши физической волной.

— ЛЕ-МАН-СКИЙ! ЛЕ-МАН-СКИЙ!

Они не звали актеров. Они звали Создателя. Того, кто продал им право на бунт и мечту о справедливости.

Он шел по красной дорожке.

Слева шел Кирк Дуглас — сияющий, вернувший себе статус полубога. Справа — Ричард Харрис, уже пьяный, в расстегнутой рубашке, посылающий воздушные поцелуи и средние пальцы одновременно. Чуть позади плыл Орсон Уэллс, похожий на дирижабль в бархатном плаще.

Леманский улыбался. Той самой улыбкой волка, которую они репетировали.

Он пожимал руки. Он кивал герцогу Эдинбургскому, который ждал в фойе.

Но внутри него была ледяная пустыня.

Весь этот шум, этот блеск, эти миллионы долларов (предпродажи билетов уже окупили бюджет трижды) были лишь дымовой завесой.

Декорацией для одной-единственной встречи.

Фильм начался.

Зал погрузился в темноту.

Экран ожил.

Первый кадр: крупный план глаза, в котором отражается горящий Рим. Голос Уэллса: «Когда закон умирает, рождается легенда…»

Зрители замерли. Они перестали дышать.

Леманский не стал смотреть.

Он тихо встал и вышел из королевской ложи, шепнув Стерлингу: «Держи оборону».

Он прошел по пустым коридорам кинотеатра, мимо охраны, которая вытягивалась в струнку при виде его тени.

Вышел через черный ход.

Там, в переулке, где пахло мокрым кирпичом и мусорными баками, его ждала обычная черная «такси-кэб».

Он сел на заднее сиденье.

— Отель «Claridge’s».

Люкс 212.

Тишина здесь была плотной, дорогой, ватной. Ни звука с улицы. Только тиканье напольных часов.

Леманский сидел в кресле. Перед ним на столике стоял стакан воды.

Он ждал.

Ровно в 21:00 в дверь постучали.

Три коротких удара.

— Войдите.

Дверь открылась.

Вошел человек.

Он был настолько незаметным, что глаз скользил по нему, не задерживаясь. Серый костюм, серое пальто, лицо без особых примет. Возраст — от сорока до шестидесяти.

Господин Шмидт.

Посредник. Человек из Женевы. Тот, кто передает послания между Кремлем и Белым домом, когда «красный телефон» слишком горяч.

— Добрый вечер, мсье Леманский, — голос Шмидта был сухим, как осенний лист. — Поздравляю с триумфом. Говорят, королева в восторге. Ватикан в ярости. Это успех.

— Мне не нужны рецензии, Шмидт. Садитесь.

Шмидт сел. Положил на колени портфель.

— Я пришел, потому что вы просили. Но боюсь, вы тратите мое время. И свое.

Позиция Москвы неизменна. Алина Громова — гражданка СССР. Она осуждена закрытым трибуналом за соучастие в хищении государственных средств. Срок — пятнадцать лет. Лагеря.

Она не продается.

Ни за какие деньги. Даже если вы предложите весь бюджет вашего фильма.

Для товарища Суслова это вопрос принципа. Вы — предатель. Она — наказание.

Леманский сделал глоток воды.

— Я знаю про принцип, Шмидт. Идеология дороже золота.

Поэтому я не предлагаю золото.

Он наклонился и достал из-под стола папку.

Толстую. Черную. Кожаную.

На обложке не было надписей. Только тиснение: глаз в треугольнике. Логотип «Пиратов».

Он бросил папку на столик перед посредником.

Звук падения был тяжелым. Как будто упал кирпич.

— Что это? — Шмидт не притронулся к коже.

— Это сценарий, Шмидт.

Только не фильма. Реальности.

Сценарий краха западной политической системы. И восточной агентурной сети.

Откройте.

Шмидт помедлил. Потом открыл.

Первая страница. Фотография.

Сенатор Билл О’Хара. В костюме рыцаря. Пьяный. Берет чек из рук Леманского.

Вторая страница. Расшифровка аудиозаписи.

«…Я позвоню Добрынину. Мы протащим визу. Но мне нужны деньги на перевыборы…»

Шмидт поднял брови.

— Компромат на сенатора? Это грязно, но банально. О’Хару уберут, поставят другого.

— Листайте дальше.

Третья страница.

Лорд Кэмпбелл. Член комитета по обороне Великобритании.

Фотографии из спальни в замке Камелот. Мальчики. Несовершеннолетние. Которых ему «поставили» люди Стерлинга (по его же просьбе).

И запись разговора, где он обсуждает продажу секретов королевского флота за пакет акций КБ «Будущее».

Шмидт нахмурился.

— Это уже серьезнее. Это правительственный кризис в Лондоне.

— Дальше.

Середина папки.

Схемы. Банковские проводки.

Офшоры на Кайманах.

Через которые ЦРУ финансирует свои «черные операции» в Италии и Франции. Покупка профсоюзов, убийства коммунистов.

Леманский нашел эти схемы, когда покупал стекольный завод в Питтсбурге. Маккензи был болтлив, а бухгалтеры КБ умели копать глубоко.

— Откуда у вас это? — голос Шмидта стал жестче.

— Я купил много информации, Шмидт. У меня свой департамент разведки.

Но самое интересное — в конце.

Шмидт перевернул последние страницы.

И побледнел. Впервые за вечер его серое лицо изменилось.

Фотокопии телеграмм.

Шифровки советского посольства в Лондоне.

Переписка посла с Сусловым.

О том, как они используют западные банки для отмывания партийного золота. О финансировании левых радикалов. О планах по дестабилизации фунта стерлингов.

И… личная характеристика на Хрущева, написанная резидентом КГБ. «Волюнтарист. Некомпетентен. Опасен для Партии».

— Это… — Шмидт закрыл папку. Его руки дрожали. — Это война.

Если это попадет в прессу…

В Москве полетят головы. Посол. Резидент. Может быть, сам Суслов.

В Вашингтоне начнется «Уотергейт» до Уотергейта.

В Лондоне падет кабинет министров.

— Именно. — Леманский откинулся в кресле. — Это ядерная бомба, Шмидт. Информационный термояд.

Я собрал всех: капиталистов, коммунистов, монархистов.

Я снял их всех. Я записал их всех.

У меня есть копии. В Цюрихе. В Нью-Йорке. В сейфе у нотариуса, который вскроет конверт, если я не позвоню ему завтра в полдень.

Шмидт молчал. Он смотрел на папку как на ядовитую змею.

Он понял.

Перед ним сидел не режиссер. И не торговец.

Перед ним сидел самый опасный человек в мире. Человек, который держал за яйца обе сверхдержавы.

— Чего вы хотите? — спросил посредник тихо. — Денег? Власти? Неприкосновенности?

— Мне плевать на власть. У меня ее больше, чем у ваших президентов.

Мне нужна Алина.

Леманский наклонился вперед.

— Условия сделки:

Первое. Завтра утром, в 10:00, из Шереметьево вылетает спецборт «Аэрофлота». Рейс Москва — Цюрих.

На борту — один пассажир. Алина Громова.

Живая. Здоровая. Без следов допросов. С чистыми документами.

Второе. Все обвинения против нее сняты. Ее имя вычеркнуто из всех баз данных. Официально — она никогда не была арестована.

Третье. Вы лично, Шмидт, встретите ее у трапа. И позвоните мне.

Только когда я услышу ее голос…

Я отдам вам ключ от ячейки в Цюрихе, где лежат негативы и пленки.

И я уничтожу копии.

Я забуду все, что знаю. Я снова стану просто эксцентричным богачом, который снимает кино.

— А если нет? — спросил Шмидт. — Если Москва откажется? Суслов упрям.

— Тогда премьера фильма «Экскалибур» будет продолжена.

Только во второй части я покажу не рыцарей.

Я покажу ваши лица.

Я опубликую это везде. На своем пиратском канале. В «New York Times» (я куплю полосу). Я разбросаю листовки с самолетов над Красной площадью.

Я устрою такой хаос, Шмидт, что Карибский кризис покажется вам детской ссорой в песочнице.

Мир рухнет.

И вы, Шмидт, рухнете вместе с ним. Потому что вы — посредник, который не смог предотвратить катастрофу.

В комнате повисла тишина.

Шмидт встал. Взял папку.

— Вы безумец, Леманский.

Вы понимаете, что после этого вы станете мишенью номер один? КГБ не прощает шантажа. ЦРУ не прощает унижения.

Вас убьют. Через год. Через пять лет. Но убьют.

— Пусть встают в очередь. — Леманский усмехнулся. — За мной уже охотится половина мира.

Но пока у меня есть эта папка — я бессмертен.

Идите, Шмидт. У вас мало времени. Будить Суслова лучше сейчас.

Посредник поклонился. Сухо, как автомат.

— В 10:00. Цюрих. Молитесь, чтобы погода была летной.

Он вышел.

Дверь закрылась беззвучно.

Леманский остался один.

Адреналин схлынул. Осталась свинцовая усталость.

Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

Он только что объявил войну всему мировому порядку ради одной женщины.

Это было эгоистично. Это было иррационально.

Это было единственно верно.

Он встал. Подошел к окну.

Лондон внизу сиял огнями. Где-то там, на Лестер-сквер, толпа все еще скандировала его имя. Они думали, что празднуют премьеру.

Они не знали, что настоящий финал еще не написан.

Он достал из кармана билет.

«British Airways». Лондон — Цюрих.

Вылет через три часа.

Он не взял багаж.

Все, что ему было нужно, он носил в голове. И в сердце.

Он налил себе еще воды.

Поднял стакан, глядя на свое отражение в темном стекле.

Лицо постарело. В волосах появилась седина. Шрам у глаза стал глубже.

Артур заплатил за корону молодостью.

Он заплатил душой.

— Я иду, Алина, — сказал он тишине. — Ланселот уже в седле.

И он сжег мосты.

Он вышел из номера, не оглядываясь.

Ключ остался на столе.

Рядом с билетом в кино, которое стало его жизнью.

«Экскалибур» был вынут из ножен. Теперь он должен был либо разрубить узел, либо отсечь голову своему хозяину.

Третьего не дано.

4 утра. Пустой терминал.

Леманский сидел в зале ожидания. Вокруг спали редкие пассажиры.

Уборщик возил шваброй по полу, размазывая мыльную пену.

В углу работал телевизор. BBC. Утренние новости.

Диктор с бесстрастным лицом читал:

«…Небывалый успех фильма Владимира Леманского… Очереди… Королева назвала это шедевром…»

Леманский смотрел на экран.

Там показывали кадры с премьеры.

Вот он, улыбающийся, машет рукой. Король.

А здесь, в зале ожидания, сидел уставший человек в помятом смокинге, который ждал самого важного звонка в своей жизни.

К нему подошел Степан.

Верный телохранитель нес два кофе в бумажных стаканчиках.

— Самолет готов, Владимир Игоревич. Пилот ждет.

— Спасибо, Степа.

— Думаете, отдадут? — Степан сел рядом. — Суслов же зверь.

— Отдадут. Звери понимают только силу. А мы показали им клыки.

Объявили посадку.

Леманский встал. Выбросил недопитый кофе в урну.

— Пошли.

В Цюрихе идет дождь. Алина любит дождь.

Он шел к гейту, и его шаги гулко отдавались в пустоте.

В кармане лежал ключ от банковской ячейки.

Ключ от мира. Или от ящика Пандоры.

Это уже не имело значения.

Главное — самолет из Москвы уже рулил на взлетную полосу. Он чувствовал это.

Связь была восстановлена.