Режиссер из 45г V

Глава 8

Январь 1958 года накрыл Манхэттен снежным саваном. Ветер с Атлантики превращал улицы в ледяные туннели, но внутри особняка на Пятой авеню царила вечная весна. Здесь пахло хвоей, дорогим табаком и, самое главное, здесь пахло деньгами.

Владимир Леманский стоял на балконе второго яруса, глядя вниз, в торговый зал.

Это была уже не просто премьера. Это был конвейер.

Люди входили с улицы, стряхивая снег с пальто, и замирали. Тишина, свет, хрусталь люстры и золотой Спутник действовали как гипноз. Они подходили к стойкам, где девушки в строгих костюмах оформляли не покупки, а вступление в новую жизнь.

Схема работала безупречно.

Подписка на сервисное обслуживание «Вятки» стала модным аксессуаром. Иметь дома советскую машину и не иметь контракта на обслуживание стало признаком дурного тона. Это означало, что ты купил железо, но не купил статус.

Роберт Стерлинг поднялся на балкон, держа в руках толстую папку из тисненой кожи. Он выглядел уставшим, но это была приятная усталость человека, который таскает мешки с золотом.

— Отчет за декабрь, — Стерлинг с глухим стуком положил папку на перила. — Мы перевыполнили план на двести сорок процентов. Чикаго требует открытия филиала. Они обрывают телефоны. Мэр Дэйли лично звонил послу, спрашивал, почему русские игнорируют «Второй Город». В Сан-Франциско наша агентура докладывает, что местные битники начали носить рабочие кепки а-ля Ленин. Это становится эпидемией.

Леманский не открыл папку. Цифры он знал и так. Они были в голове.

Валютная выручка за квартал превысила доходы от экспорта нефти за полгода. Хрущев в Москве, должно быть, танцует гопак на столе в своем кабинете.

— Открываем Чикаго в феврале, — произнес Леманский, не отрывая взгляда от зала. — Помещение уже найдено?

— Найдено. Бывшее здание банка на Ла-Саль стрит. Мрамор, сейфовые двери, все как ты любишь. Монументально.

— Хорошо. Сейфы оставить. Будем продавать там часы.

— Часы? — Стерлинг оживился, вскинув брови.

— Да. — Архитектор наконец повернулся к собеседнику. — Время. Самый дефицитный ресурс в Америке. Вы все время бежите, Роберт. Вы боитесь опоздать. Мы будем продавать вам время, которое никуда не спешит.

Он жестом пригласил Стерлинга в кабинет.

На столе лежали образцы.

Часы «Полет».

Не те, что шли в советские универмаги. Экспортная серия, созданная в закрытых цехах Первого часового завода под личным контролем КБ «Будущее».

Тонкий золотой корпус. Черный циферблат. Никаких цифр. Только золотые риски и тонкие стрелки. Механизм, скопированный с лучших швейцарских калибров, но доработанный инженерами до абсурдной надежности. И надпись кириллицей: *ПОЛЕТ. Сделано в СССР*.

Стерлинг взял часы в руки. Взвесил на ладони.

— Тяжелые. Золото настоящее?

— Высшей пробы. Это золото партии, Роберт, переплавленное в стиль. — Леманский сел в кресло, расстегнув пуговицу пиджака. — Цена — тысяча долларов.

— Тысяча⁈ — рекламщик чуть не выронил хронометр. — Володя, «Ролекс» стоит триста! «Патек Филипп» — шестьсот! Тысяча долларов за русские часы?

— За «Ролекс» платят те, кто хочет показать, что у них есть деньги. За «Полет» будут платить те, кто хочет показать, что они управляют временем. — Архитектор достал портсигар. — Мы запустим рекламную кампанию. Слоган: «Время первых». На фото — рука пилота в гермоперчатке, и на запястье — эти часы. Никаких лиц. Только космос и точность.

Стерлинг покрутил часы, приложил к уху. Тиканье было едва слышным, ровным, успокаивающим ритмом вечности.

— Тысяча долларов… — пробормотал он. — Это безумие. Но после того, как ты продал им подписку на стирку… я верю. Чикаго возьмет это. Гангстеры и банкиры любят дорогие игрушки.

Расширение шло по спирали.

«Вятка» была тараном, пробившим стену недоверия. Теперь в пролом хлынули другие товары.

Фотокамеры «Зенит-С». Тяжелые, в литом металлическом корпусе, с оптикой, сваренной из лучшего немецкого стекла — трофейные технологии и специалисты Йены не пропали даром. Их позиционировали не как камеры для семейных фото, а как инструмент правды. Камера репортера. Камера шпиона. Камера для тех, кто хочет видеть мир без прикрас.

Автомобиль «Волга» ГАЗ-21.

Черная, с хромированной решеткой, напоминающей пасть акулы, и оленем на капоте.

Она не могла конкурировать с «Кадиллаками» в мощности и мягкости хода. Но Леманский и не пытался.

В шоу-руме на Пятой авеню стояла всего одна машина.

Цена — десять тысяч долларов. Дороже «Роллс-Ройса».

Продажи — только по предварительной записи.

Очередь — полгода.

Когда Скурас из «Фокс» спросил, почему так дорого за машину с механической коробкой передач, Леманский ответил:

— Вы платите не за комфорт, Спирос. Вы платите за ощущение, что вы управляете танком в смокинге. Эта машина не прощает ошибок. Она для мужчин, у которых есть стальные яйца, чтобы переключать передачи вручную.

Скурас купил две.

Но деньги были лишь топливом. Главная игра шла на поле образов.

Голливуд, почуяв запах успеха и новизны, начал кружить вокруг Леманского, как акулы вокруг китобойного судна, с которого сбрасывают приманку.

Звонок раздался в среду, ближе к полудню.

Секретарь, девушка из МГИМО с английским лучше, чем у королевы, сообщила:

— Мистер Леманский, на линии Джек Уорнер. Warner Brothers.

— Соединяй.

Голос Уорнера был скрипучим и властным, привыкшим отдавать приказы миллионным бюджетам.

— Мистер Леманский! Я слышал о вашем триумфе. Кирк Дуглас ходит в вашем пиджаке и отказывается снимать его даже в постели. Это чертовски хорошая работа. Но я звоню не за пиджаком.

— Я слушаю вас, мистер Уорнер.

— Я видел «Ермака». Мне устроили копию. Послушайте, я в этом бизнесе сорок лет. Я видел все. Но то, как вы работаете со светом… Как вы строите кадр… Это не советская пропаганда. Это живопись. Это Караваджо с кинокамерой.

— Вы льстите мне, Джек. Это работа оператора.

— Не скромничайте. Я знаю, кто стоит за кадром. Архитектор. Это ведь вы утверждали раскадровки? Вы ставили свет? Мне сказали, вы лично заставили переснимать сцену переправы пять раз, пока вода не стала выглядеть достаточно черной.

— Допустим.

— У меня есть проект. — Уорнер понизил голос до интимного шепота заговорщика. — «Война и мир». Мы хотим экранизировать Толстого. Масштабно. Огромный бюджет. Батальные сцены. Одри Хепберн в роли Наташи. Но нам нужен режиссер, который понимает этот масштаб. Который понимает русскую душу, но умеет говорить с западным зрителем.

— Вы предлагаете мне кресло режиссера?

— Я предлагаю вам карт-бланш. Двадцать миллионов бюджета. Любые звезды. Полный контроль над монтажом. Вы сделаете величайший фильм в истории, Владимир. Вы покажете миру настоящую Россию, а не ту клюкву, что мы снимали раньше. И гонорар… Скажем так, вы сможете купить свой особняк Вандербильтов, а не арендовать его.

Леманский молчал.

Предложение было искусительным. Стать легитимным творцом. Получить «Оскар». Вписать свое имя в историю кино золотыми буквами. Вырваться из клетки чиновника и стать художником мирового масштаба, независимым от капризов ЦК.

Но Функция внутри него холодно рассмеялась.

Снимать кино? Имитировать реальность?

Он уже снимал кино. Только его съемочной площадкой был весь мир. Его актерами были нации. Его сценарием была история второй половины двадцатого века.

— Джек, — произнес он мягко, но твердо. — Я польщен. «Война и мир» — великая книга. Но я не режиссер.

— Вы можете им стать. У вас есть глаз.

— У меня есть другая работа. Я строю мосты, Джек. А кино… Кино — это иллюзия. Мне интересна реальность.

— Реальность скучна, Владимир! — воскликнул Уорнер. — Поэтому люди и ходят в кинотеатры! Подумайте. Не говорите «нет» сразу. Мы можем подождать. Пообедаем в «21»?

— Мы пообедаем. Но режиссера вам придется искать другого. Попробуйте Бондарчука. Он справится.

— Кто? — переспросил Уорнер, шурша бумагой.

— Сергей Бондарчук. Запишите имя. Если дадите ему бюджет и свободу, он снимет вам шедевр.

Уорнер повесил трубку, разочарованный, но заинтригованный.

Леманский откинулся в кресле.

В его реальности, в будущем, Бондарчук снял великий фильм. Здесь, с деньгами Уорнера, он снимет его раньше и лучше. Это тоже часть экспансии. Культурная дипломатия чужими руками.

Вечером того же дня в особняк прибыл курьер из Вашингтона.

Человек из посольства, с серым лицом и глазами, которые ничего не выражали. Он прошел в кабинет Леманского через служебный вход, минуя сверкающий торговый зал.

На стол лег запечатанный пакет. Диппочта.

— Из Москвы. Лично в руки.

Леманский вскрыл конверт.

Внутри был не приказ. Внутри был отчет.

Суммы, переведенные со счетов магазинов в Цюрих и далее — в Латинскую Америку.

Цифры были колоссальными.

Сеть магазинов — Нью-Йорк, Чикаго, на подходе Сан-Франциско — генерировала поток наличности, который превращался в оружие.

Винтовки для кубинских повстанцев. Подкуп чиновников в Венесуэле. Финансирование забастовок во Франции.

Его «Вятки» и «Полеты», его эстетика и стиль, его философия уюта превращались в свинец и тротил.

Он отложил отчет. Подошел к сейфу, достал бутылку коньяка.

Плеснул в стакан.

Это была цена.

Он строил Империю Смыслов, но фундамент этой империи стоял на старом, добром насилии. Хрущев не был визионером. Он был прагматиком. Если красота приносит деньги, мы купим на эти деньги динамит.

Дверь открылась без стука. Вошел Стерлинг.

Он сиял, как начищенный цент.

— Володя! Ты не поверишь! Звонили из «General Motors». Они хотят коллаборацию! Хотят, чтобы КБ «Будущее» разработало дизайн салона для их нового «Кадиллака»! Они готовы платить роялти! Ты понимаешь? Американский автопром просит русских нарисовать им приборную панель!

Леманский посмотрел на Стерлинга сквозь янтарную жидкость в стакане.

— Соглашайся, Роберт. Выстави им тройной ценник. И условие: на приборной панели часы должны быть марки «Полет».

— Ты серьезно? — Стерлинг замер. — Они на это пойдут?

— Пойдут. Они в панике. Они видят, что их хром и плавники выходят из моды. Они хотят прикоснуться к нашей строгости. Пусть платят.

Стерлинг убежал, окрыленный.

Леманский выпил коньяк залпом.

«Кадиллак» с советскими часами. Американские домохозяйки, стирающие в «Вятках». Голливудские звезды в пиджаках «Тайга».

Мир менялся.

Троянский конь не просто вошел в город. Он стал любимой игрушкой горожан.

Февраль принес оттепель и открытие магазина в Чикаго.

Город Ветров встретил Леманского настороженно. Здесь не было нью-йоркского снобизма, здесь ценили силу и конкретику.

Здание банка на Ла-Саль стрит подошло идеально.

Леманский не стал играть в ренессанс, как в Нью-Йорке.

Здесь он сыграл в Технократию.

Огромные стальные сейфовые двери остались на месте. За ними, в бронированных ячейках, лежали часы «Полет» и камеры «Зенит».

Покупатель входил в хранилище. Свет был холодным, неоновым. Звук шагов по металлическому полу отдавался эхом.

Это был бункер. Убежище для ценностей.

На открытии не было шампанского. Был чистый спирт и черная икра.

Мэр Дэйли, плотный мужчина с лицом бульдога, выпил стопку, крякнул и хлопнул Леманского по плечу.

— Ты мне нравишься, русский. — Дэйли вытер губы тыльной стороной ладони. — Ты не пускаешь пыль в глаза. Это мужской магазин. Здесь пахнет сталью. Я куплю здесь часы для всех своих начальников департаментов. Пусть знают цену времени.

Чикаго пал.

Выручка за первую неделю побила нью-йоркский рекорд.

Гангстеры, профсоюзные боссы, юристы — все хотели носить на руке «Полет». Это стало знаком принадлежности к касте тех, кто не болтает, а делает.

Но чем выше поднималась волна успеха, тем сильнее становилось одиночество.

В Нью-Йорке, в своем номере, Леманский часто подолгу стоял у окна.

Письма от Алины приходили регулярно. Сухие, деловые сводки о работе Останкино. Но между строк он читал другое.

Тревогу. Тоску.

*«Громов держится, но начал уставать. Ему трудно врать в эфире, зная правду. Мы запустили сериал про физиков, рейтинги высокие. Но без твоей руки картинка плывет. Возвращайся»*.

Он не мог вернуться. Не сейчас.

Машина, которую он запустил, требовала ручного управления.

Нужно было открывать Сан-Франциско.

Нужно было готовить визит Дугласа на Байконур.

Нужно было следить, чтобы Хрущев не потратил все деньги на революции, оставив КБ без финансирования.

В один из вечеров, когда Леманский работал с документами, в номер позвонили.

Не по телефону. В дверь.

Охрана внизу должна была доложить. Но телефон молчал.

Леманский достал из ящика стола пистолет. «Вальтер». Еще один трофей, холодная сталь которого успокаивала.

Подошел к двери.

— Кто?

— Свои, Владимир Игоревич.

Голос был знакомым до боли.

Он открыл.

На пороге стоял Степан.

Его личный оператор и телохранитель, которого он оставил в Москве присматривать за Алиной.

Степан был в мокром плаще, с потертым чемоданом в руке. Лицо серое, под глазами залегли глубокие тени.

— Степан? — Леманский опустил пистолет. — Что ты здесь делаешь? Случилось что-то с Алиной?

— Нет. С Алиной все в порядке. — Степан вошел, тяжело ступая, словно нес на плечах весь груз ответственности. — Я привез почту. Личную. Которую нельзя доверить дипкурьерам.

Он прошел в комнату, поставил чемодан на пол.

— Вас хотели отозвать, Владимир Игоревич. Вчера было заседание Президиума. Суслов кричал, что вы строите культ личности. Своей личности. Что вы стали слишком популярны на Западе. Что вы — потенциальный предатель.

— И что?

— Хрущев его остановил. Сказал: «Пока корова дает молоко, мы ее не режем. Но привязать надо крепче».

Степан открыл чемодан.

Внутри, среди свежих рубашек, лежал бархатный сверток.

— Никита Сергеевич прислал вам подарок. Сказал передать лично.

Леманский развернул бумагу.

Это была коробка. Палехская шкатулка с жар-птицей на крышке.

Внутри лежал орден.

Герой Социалистического Труда. Золотая звезда на красной ленте.

И записка, написанная корявым, размашистым почерком Хрущева:

*«Работай, Володя. Родина помнит. Родина все видит. Не забывай, где твой дом»*.

Это была метка.

Награда и предупреждение. Золотой поводок.

Степан смотрел на него исподлобья.

— Они боятся вас, Владимир Игоревич. Боятся и завидуют. Если вы вернетесь сейчас… вас могут сожрать. Или повысить так, что вы ничего не сможете решать. Посадят в золотую клетку в Барвихе.

— Я знаю, Степан. Я знаю.

Архитектор подошел к окну. Звезда Героя жгла ладонь.

Он создал государство в государстве. Торговую империю, которая кормила Советский Союз. Но он оставался заложником.

Выход был один.

Стать настолько большим, чтобы сожрать его было невозможно.

Сделать так, чтобы мир не позволил его тронуть.

— Степан, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра мы летим в Сан-Франциско. Мы будем открывать третий магазин. И мы сделаем это так громко, что услышат даже на Марсе.

И свяжись с Дугласом. Скажи ему, что поездка на Байконур переносится на месяц. Сначала мы снимем ролик. Здесь, в Долине Смерти. Он будет рекламировать наши кондиционеры. «Холод, который побеждает ад».

— А если он откажется?

— Не откажется. Он уже наш.

Леманский сжал золотую звезду в кулаке так, что острые лучи впились в кожу.

Они хотят, чтобы я помнил, где мой дом? Я помню.

Мой дом там, где я строю будущее.

И сейчас этот дом здесь.

Он повернулся к Степану. Лицо было спокойным, маска Функции снова была на месте, непроницаемая и холодная.

— Закажи ужин. И водки. Настоящей. Сегодня мы пьем за Родину. Которая любит нас так сильно, что готова задушить в объятиях.

Ночь опустилась на Нью-Йорк.

Внизу, на улицах, горели огни. Среди них, белым холодным светом, сияла вывеска на Пятой авеню.

Флагманский корабль флотилии, которая шла на штурм реальности.

И капитан этого корабля не собирался сходить на берег, пока не перепишет карту мира до неузнаваемости.