Режиссер из 45г V

Глава 4

Серебряная игла Ту-104 прошила низкую облачность над Атлантикой, оставив позади серую муть океана. Внизу, сквозь разрывы в тучах, открылась геометрия иного мира.

Это была не Москва с её радиально-кольцевой логикой, похожей на срез векового дерева. Это была микросхема. Жесткая, прямоугольная сетка улиц, расчерченная безумным инженером, не знающим жалости. Нью-Йорк. Город Желтого Дьявола, как писали в советских хрестоматиях. Город, который Архитектор собирался перепрошить.

Турбины сменили тон с пронзительного свиста на низкий гул. Выпуск закрылков. Самолет, опередивший свое время на десятилетие, заходил на посадку в аэропорту Айдлуайлд.

Для американских диспетчеров этот советский лайнер был НЛО. Пока их «Constellation» и «DC-7» тряслись пропеллерами, сжигая тонны бензина, русские прилетели на чистой реактивной тяге.

Касание. Бетонная полоса, мокрая от ноябрьского дождя, приняла шасси мягко.

В иллюминаторе мелькали ангары, заправочные машины, хвосты самолетов «Pan Am» и «TWA». Все это казалось декорациями из старого кино, которое Леманский смотрел в своей «будущей» памяти. Но теперь он был внутри пленки.

Подали трап.

Архитектор поднялся с кресла. Поправил манжеты сорочки. Взгляд в зеркало в туалетной комнате: идеальный узел галстука, ни тени усталости после десятичасового перелета. Функция готова к работе.

Дверь распахнулась, впуская внутрь запах керосина, океанской соли и чего-то сладковато-гнилостного. Запах больших денег и большой грязи.

Внизу, на летном поле, царил хаос.

Сотни вспышек. Они взрывались, как пулеметные очереди. Репортеры висели на ограждениях, полиция с трудом сдерживала напор. Телевизионные камеры — громоздкие ящики на треногах — поворачивали свои объективы, как орудийные стволы.

Леманский вышел на трап первым.

Он не стал махать рукой, как Хрущев. Не стал улыбаться голливудской улыбкой.

Он просто остановился на верхней площадке и посмотрел на толпу. Спокойно. Оценивающе. Как смотрит хозяин на шумных гостей, пришедших без приглашения.

Его пальто из темно-синего кашемира (КБ «Будущее», коллекция «Осень-57») сидело безупречно. Рядом с ним, на шаг позади, встала его команда — молодые «волки» из внешней торговли, одетые так, словно сошли с обложки журнала, которого в Америке еще не напечатали.

Толпа внизу на секунду затихла.

Они ждали медведей. Они ждали мешковатые штаны, кирзовые сапоги и угрюмые лица комиссаров. А увидели стиль, который заставил бы покраснеть даже портных с Сэвил Роу.

Архитектор начал спуск. Каждый шаг фиксировался сотнями затворов фотоаппаратов.

У подножия трапа ждала делегация.

Впереди — высокий, сутулый мужчина в бежевом плаще и мягкой шляпе. Типичный «человек из Вашингтона». Лицо стертое, глаза цепкие, водянистые.

— Мистер Леманский? — он протянул руку, не снимая перчатки. — Фрэнк Салливан. Государственный департамент. Отдел протокола.

— Очень приятно, мистер Салливан.

Рукопожатие было вялым. Салливан явно не был рад этой встрече. Его глаза сканировали свиту Леманского, выискивая агентов КГБ, но натыкались лишь на улыбчивых молодых людей с планшетами.

— Машины поданы, — буркнул американец, кивая на кортеж черных «Кадиллаков», стоящих чуть в стороне. — Пресса хочет задать пару вопросов, но я рекомендую…

— Мы ответим, — перебил Архитектор.

Он подошел к ограждению, за которым бесновались журналисты. Микрофоны тянулись к нему, как жадные руки утопающих.

— Мистер Леманский! Это правда, что ваша стиральная машина работает на атомной энергии⁈

— Вы привезли бомбу⁈

— Почему вы одеты как капиталист⁈

Леманский чуть наклонился к ближайшему микрофону с логотипом CBS.

— Мы привезли не бомбу, господа. Мы привезли вам будущее. А будущее, как известно, не имеет идеологии. Оно имеет только дизайн.

Вспышки сверкнули с новой силой.

— Что вы собираетесь делать в Нью-Йорке?

— Тратить деньги, — ответил Архитектор с едва заметной усмешкой. — И учить вас их зарабатывать.

Он развернулся и пошел к машине. Салливан семенил следом, выглядя на фоне советского гостя как бедный родственник.

Первый раунд остался за Останкино.

«Кадиллак» плыл по Ван-Вик Экспрессвэй, мягко покачиваясь на рессорах. В салоне пахло старой кожей и сигаретным дымом — въевшимся, застарелым запахом Америки пятидесятых.

За тонированным стеклом проносился Куинс.

Леманский смотрел на город.

Это был шок. Даже для человека с памятью из будущего. Одно дело знать факты, другое — видеть фактуру.

Нью-Йорк был грязным. Обочины дорог завалены мусором. Дома из красного кирпича выглядели уставшими, покрытыми слоем копоти. Ржавые пожарные лестницы, белье на веревках, мелькающие в переулках фигуры бродяг.

Но поверх этой грязи, как яркая обертка на гнилом яблоке, сияла реклама.

Гигантские щиты «Coca-Cola». Улыбающиеся блондинки с сигаретами «Chesterfield». Огромные автомобили с плавниками, похожими на ракеты, забивали хайвей.

Энтропия и Энергия.

Этот город умирал и рождался одновременно, каждую секунду. В отличие от стерильной, упорядоченной Москвы, где каждый кирпич лежал по плану Архитектора, здесь царил Хаос. Живой, пульсирующий, агрессивный Хаос.

— Впечатляет? — спросил Салливан, сидевший на откидном сиденье напротив. В его голосе звучала ревнивая гордость.

— Шумно, — ответил Леманский, не отрываясь от окна. — Слишком много визуального шума. Вы кричите о своих товарах, потому что боитесь, что вас не услышат.

— Это называется конкуренция, мистер Леманский. Свободный рынок.

— Это называется неэффективное расходование ресурса внимания. — Архитектор перевел взгляд на агента. — Когда продукт совершенен, ему не нужна неоновая вывеска размером с дом. Ему нужен шепот.

Салливан хмыкнул, доставая пачку «Lucky Strike».

— Ну, попробуйте пошептать на Пятой авеню. Там, знаете ли, довольно громко. Кстати, о Пятой авеню. Мы согласовали вам помещение. Бывший особняк Вандербильтов, нижние этажи. Аренда астрономическая, но вы же, кажется, хотели размаха?

— Мы платим не за аренду. Мы платим за контекст.

Машина нырнула в туннель Мидтаун. Желтый кафель стен, гул моторов, спертый воздух. А затем — свет.

Манхэттен.

Небоскребы ударили по глазам. Каменные ущелья, на дне которых кипела жизнь. Люди, машины, пар, вырывающийся из люков, вой сирен, запах жареных каштанов и выхлопных газов.

«Эмпайр-стейт» пронзал низкое небо. «Крайслер-билдинг» сверкал стальной чешуей.

Леманский почувствовал, как внутри него просыпается азарт. Не тот холодный, расчетливый азарт игрока в шахматы, который был в Москве. Здесь это было чувство охотника, вошедшего в джунгли.

Систему здесь не нужно было строить. Её нужно было *взломать*. Найти уязвимость в этом монолите капитала и внедрить туда свой код.

«Уолдорф-Астория» встретила их имперским величием ар-деко. Золото, бархат, мрамор. Швейцары в ливреях, похожие на генералов.

В холле, под гигантской люстрой, играл рояль.

— Ваш номер — президентский люкс в Башнях, — сообщил Салливан, передавая ключи портье. — Мы обеспечили… кхм… необходимые меры безопасности.

— То есть нашпиговали номер жучками? — уточнил Леманский.

— Стандартная процедура охраны высокопоставленных гостей, — не моргнув глазом, ответил американец. — Кстати, в 19:00 у вас ужин. Роберт Стерлинг устраивает прием в вашу честь. Клуб «21». Будет весь цвет Нью-Йорка.

— Я буду.

Лифт вознес Архитектора на тридцатый этаж.

Номер был роскошным и безвкусным. Тяжелые портьеры, антикварная мебель, ковры, в которых утопали ноги. Слишком много вещей. Слишком много пыли.

Леманский остался один (если не считать микрофонов в стенах).

Первым делом он снял пиджак. Ослабил галстук.

Подошел к окну.

С этой высоты люди казались муравьями.

*«Ну здравствуй, Вавилон»*, — подумал он. — *«Давай посмотрим, из чего ты сделан».*

Он подошел к тяжелому креслу в стиле Людовика XIV и с усилием отодвинул его в угол. Потом передвинул стол. Убрал вазу с цветами на пол.

Расчистил пространство.

В хаосе нужно создать точку порядка. Свой плацдарм.

Клуб «21» гудел, как улей, в который залили бурбон.

Здесь пахло дорогими сигарами, духами «Chanel No. 5» и стейками. С потолка свисали модели самолетов и грузовиков — подарки от магнатов индустрии.

За столиками сидели люди, которые владели Америкой. Банкиры, промышленники, звезды Бродвея, медиа-магнаты.

Появление Леманского вызвало эффект, сравнимый с появлением марсианина.

Разговоры стихли. Головы повернулись.

Он вошел не как проситель. Он вошел как экспонат.

Смокинг сидел на нем лучше, чем на Джеймсе Бонде (которого, к слову, Флеминг уже придумал, но кино еще не сняли). Алина настояла на бархатной бабочке. И она была права. Это добавляло образу богемности.

Роберт Стерлинг, сияющий, как медный таз, вынырнул из толпы.

— Владимир! Володя! — он фамильярно хлопнул Архитектора по плечу (Леманский едва заметно поморщился, но стерпел). — Ты произвел фурор в аэропорту! «Нью-Йорк Таймс» завтра выйдет с заголовком «Красный Денди». Идем, я познакомлю тебя с нужными людьми.

Стерлинг тащил его сквозь толпу, представляя на ходу.

— Это Дэвид Сарнов, босс RCA. Дэвид, этот парень хочет отобрать у тебя аудиторию!

— Это Генри Форд Второй. Генри, он говорит, что их «Волги» скоро будут летать!

Леманский пожимал руки. Сухие, влажные, твердые, вялые. Он улыбался уголками губ. Отвечал короткими, отточенными фразами.

— Конкуренция — двигатель прогресса, мистер Сарнов.

— У наших машин нет крыльев, мистер Форд, но у них есть душа.

Его изучали. Его оценивали. Женщины смотрели с нескрываемым интересом — для них он был опасным, загадочным русским медведем, который вдруг оказался принцем. Мужчины смотрели с опаской — они чувствовали силу. Не силу денег, к которой они привыкли, а силу иную. Холодную. Интеллектуальную.

— А вы, значит, тот самый Архитектор?

Голос был низким, с хрипотцой. Дымным.

Леманский обернулся.

Перед ним стояла женщина. Лет сорока, но возраст в её случае был лишь огранкой. Высокая, в черном платье, которое держалось на честном слове и законах физики. Короткая стрижка, платиновый блонд. В руке — длинный мундштук.

Глаза — как два осколка льда в стакане виски. Умные. Циничные. Усталые.

— Элеонора Вэнс, — шепнул Стерлинг на ухо. — Главный редактор «Vogue». Мегера. Съедает дизайнеров на завтрак. Осторожнее.

— Владимир Леманский. — Он чуть склонил голову.

— Я знаю, кто вы, — она выпустила струю дыма ему в лицо. — Я видела эскизы вашего КБ. Знаете, что я думаю?

— Мне любопытно.

— Я думаю, что это наглость. — Она подошла ближе, вторгаясь в его личное пространство. — Вы взяли наш стиль, нашу роскошь, выпотрошили из неё всю вульгарность и заполнили каким-то… стерильным смыслом. Это не одежда. Это униформа для рая.

— А вы считаете, что в раю ходят голыми? — парировал Леманский.

Элеонора рассмеялась. Смех был похож на кашель курильщика, но искренний.

— Неплохо. Для большевика — очень неплохо. Вы опасны, милый мой. Стерлинг думает, что вы продаете стиральные машины. А я вижу, что вы продаете стиль жизни. А стиль — это единственное, что имеет значение в этом городе.

Она взяла его под руку.

— Идемте. Я угощу вас выпивкой. Стерлинг — идиот, он будет кормить вас канапе и знакомить с банкирами. А я покажу вам тех, кто на самом деле создает этот город. Художников.

Леманский позволил ей увести себя к дальнему столику.

Это был контакт. Точка входа в культурную элиту. Банкиры дадут деньги, но такие, как Элеонора Вэнс, дадут легитимность. Если «Vogue» напишет, что быть советским — это модно, завтра вся Америка наденет косоворотки. Правда, перешитые под смокинги.

Они пили сухой мартини.

— Скажите мне правду, Владимир, — Элеонора смотрела на него поверх бокала. — Зачем вы здесь? Только не говорите про мир во всем мире. Я слишком старая для сказок.

— Я здесь, чтобы спасти вас от скуки.

Архитектор крутил ножку бокала.

— Вы построили общество потребления, Элеонора. Вы потребили всё. Еду, машины, эмоции, секс. Вам скучно. Вы задыхаетесь в собственном комфорте. Я привез вам новый наркотик. Смысл. Идею о том, что человек может быть чем-то большим, чем просто желудок на ножках.

— Смысл… — она задумчиво прикурила новую сигарету. — Это дорогой товар. Подороже бриллиантов. Но если вы сможете его продать… этот город будет вашим.

Следующее утро началось не с кофе, а с пыли.

Пятая авеню. Особняк Вандербильтов.

Огромные арочные окна были заклеены газетами. Внутри визжали пилы и гулко ухали кувалды.

Леманский стоял посреди зала, в котором раньше давали балы для нью-йоркской аристократии. Пол был усыпан обломками лепнины и паркета.

Американский прораб, здоровенный ирландец по имени Майк, вытирал руки ветошью.

— Мистер, вы уверены? Ломать этот камин? Ему сто лет! Это мрамор!

— Ломать, — голос Архитектора не допускал возражений. — Убрать всё. Лепнину, колонны, перегородки. Мне нужен воздух. Мне нужен объем.

Он развернул на импровизированном столе (ящике из-под инструментов) чертежи.

Проект был радикальным. Конструктивизм, ворвавшийся в классику.

Вместо темных залов — открытое пространство, залитое белым светом. Стены — экраны. Посреди зала — подиум, на котором, как арт-объект, будет стоять одна-единственная «Вятка-Люкс». А вокруг — галерея образов. Манекены в одежде, полки с книгами, зоны, где можно просто сидеть и смотреть советское кино.

— Это не магазин, — объяснял Леманский подошедшему Стерлингу. — Это Храм. Человек должен входить сюда и чувствовать себя причастным к великому. Стены покрасить в матовый белый. Пол — черный наливной. Никакого золота. Никаких завитушек.

— Ты хочешь сделать здесь операционную? — усомнился Стерлинг.

— Я хочу сделать здесь космос.

В проеме двери появился Степан (нет, Степан остался в Москве). Это был новый начальник охраны, прикомандированный посольством. Молодой парень из ГРУ, которого звали Виктор, но для американцев он был просто «Вик».

— Владимир Игоревич, там снаружи… люди.

— Какие люди?

— Обычные. Стоят, смотрят. Кто-то пустил слух, что русские строят здесь свою базу. Там уже толпа человек пятьдесят. И полиция подтягивается.

Архитектор вышел на улицу.

Действительно. У строительных лесов стояли нью-йоркцы. Клерки, домохозяйки, зеваки. Они смотрели на закрытые окна с жадным любопытством.

Им было интересно.

Империя Зла приехала к ним в гости и делает ремонт в доме Вандербильтов. Это было лучше любого шоу на Бродвее.

Леманский подошел к краю тротуара.

В толпе кто-то крикнул:

— Эй, русский! А водку наливать будут?

Архитектор улыбнулся. Впервые за день.

— Будут, — громко ответил он на безупречном английском. — И не только водку. Мы угостим вас звездами.

Он повернулся к Стерлингу.

— Роберт, закажи баннер. Огромный. Во весь фасад. Красный фон. И белые буквы.

— Что написать? «Слава КПСС»?

— Нет. Напиши: «БУДУЩЕЕ ОТКРЫВАЕТСЯ ЗДЕСЬ. ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО».

Вечер опустился на город, как тяжелое бархатное покрывало.

Леманский сидел в своем номере в «Уолдорфе». Свет был выключен. Только огни Манхэттена за окном.

Он налил себе виски. Бурбон. Сладкий, приторный. Не водка.

День прошел в безумном темпе. Встречи, сметы, чертежи, лица, улыбки. Он играл роль светского льва, визионера, загадочного гостя.

Но сейчас маска сползла.

Он снова был Функцией. Одиноким оператором системы, заброшенным в чужую сеть.

Он смотрел на Крайслер-билдинг. Красивый. Хищный. Памятник человеческому эго.

Они построили этот город на жадности и амбициях.

Он пришел, чтобы дать им другую цель.

Зазвонил телефон. Резко, требовательно.

Леманский снял трубку.

— Алло?

Треск помех. Далекий, пробивающийся сквозь океан голос.

— Володя?

Сердце пропустило удар.

— Алина?

— Слава богу. Связь ужасная. Как ты? Как долетел?

— Нормально. — Голос стал мягче. — Я в Нью-Йорке. Вид красивый, но город грязный. Работы много.

— Ты в газетах, — в ее голосе звучала тревога и гордость. — Нам прислали телетайпы. «Таймс», «Пост». Они пишут о тебе как о кинозвезде. Хрущев доволен, ходит гоголем. Говорит: «Наш человек в Гаване, тьфу, в Нью-Йорке».

— Это часть плана, Алина. Витрина должна сиять.

— Как ты сам? — она задала тот самый вопрос. Не про план. Про него.

— Я… работаю. Здесь интересно. Это вызов. Они сильные противники. Но у них нет стержня. Они мягкие внутри.

— Не стань таким же, Володя. Не дай им себя купить.

— Я не продаюсь. Я — экспортер.

Пауза. Шум океана в трубке.

— Рисунок у меня, — тихо сказала она. — Я повесила его в спальне. Смотрю на него. Там идет дождь. У вас там идет дождь?

Леманский посмотрел в окно. За стеклом начинал сыпать мокрый снег.

— Идет.

— Возвращайся, — прошептал голос из Москвы. — Построй им там их магазин, продай им всё, что они хотят, и возвращайся. Башня без тебя пустая. Я… я не справляюсь с тишиной.

— Я вернусь. Обещаю.

Связь прервалась. Короткие гудки.

Архитектор медленно положил трубку.

Одиночество в президентском люксе ощущалось острее, чем в окопе под Сталинградом. Там были свои. Здесь он был один против миллионов.

Но это была его миссия.

Подошел к столу, включил лампу. Достал блокнот.

Записал:

'1. Утвердить дизайн-проект. Белый цвет. Минимум деталей.

2. Элеонора Вэнс. Использовать как рупор. Эксклюзивное интервью.

3. Алина. Прислать ей цветы. Анонимно. Через посольство в Париже, чтобы не отследили цепочку'.

Он захлопнул блокнот.

Город внизу сиял миллионами огней. Миллионы людей спешили, любили, тратили деньги, искали счастье.

Леманский сделал глоток бурбона.

*«Спите спокойно, жители Вавилона»,* — подумал он. — *«Завтра я начну вас будить. И вам это понравится».*

Выключил свет и остался стоять в темноте, глядя на свое отражение в стекле, наложенное на огни чужого города.

Экспансия началась. И дороги назад не было. Только вперед. В будущее, которое он строил своими руками, убивая в себе человека, чтобы спасти человечество.