Режиссер из 45г V

Глава 18

Северное море отвергало цвет. Вокруг — лишь кипящая ртуть. Токсичная, тяжелая, готовая раздавить любого нарушителя границ. Волны здесь не накатывали — били. Водяные молоты крушили борта, заставляя обшивку стонать, а пассажиров — вспоминать забытые молитвы.

Леманский стоял на корме сейнера «Мария». Ветер, густой от соли и гниющих водорослей, рвал полы плаща, стараясь сбросить человека в ледяную кашу. Брызги летели шрапнелью, мгновенно превращаясь в корку льда на щеках. Взгляд — только вперед.

Туда, где из серой мглы проступала Стена.

Не корабль. Плавучий континент.

Супертанкер «Титан». Триста метров окисленной стали. Пятьдесят тысяч тонн водоизмещения. Мертвая туша, брошенная после Суэцкого кризиса.

Громада нависала над водой черной скалой. Борта, изъеденные коррозией, напоминали шкуру древнего ящера, покрытую язвами и шрамами. Ватерлиния обросла ракушками — метровый слой морской проказы.

Ни огней. Ни флагов.

Только черная гора, дышащая в ритме шторма.

— Подходим! — хрип Ганса тонул в реве дизеля. — Дальше нельзя! Разобьет «Марию»! Прыгать на штормтрап!

Архитектор обернулся.

Алина на ящике с канатами, под брезентом. Лицо — маска из серого воска, губы в трещинах. В глазах — не страх, а жуткое, религиозное благоговение перед стальным идолом.

Страха высоты нет. Есть ужас перед землей. Здесь земли нет.

Степан, зеленый от качки, с автоматом на шее, уже готовил крюки.

Удар волны. Катер швырнуло вверх.

Стена нависла, закрывая небо.

Внизу, у самой воды, плясала веревочная лестница. Скользкая, в мазуте.

— Пошел!

Шаг в пустоту.

Перчатки вцепились в мокрый канат. Холод прожег шерсть до костей. Танкер жил. Корпус вибрировал низким, утробным гулом — в глубине ворочались дизели.

Рывок.

Волна ударила в ноги, пытаясь утащить в пучину. Мышцы взвыли. Подъем.

Взгляд вниз.

Степан вязал Алину страховочным тросом. Женщина вцепилась в перекладину до белых костяшек.

— Не смотреть вниз! — крик сорвался с губ. — Только наверх! В небо!

Вечность на вертикали.

Ветер бил в спину, отрывая от лестницы. Ржавая крошка сыпалась в глаза.

Рука нащупала леер. Рывок.

Перекат через борт.

Удар о палубу.

Твердь. Сталь.

Запах. Густой, тяжелый дух сырой нефти, въевшейся в металл на молекулярном уровне.

Через минуту рядом рухнул Степан, втаскивая Алину.

Спутница хватала ртом воздух, давясь кашлем. Мокрые седые волосы липли к ржавчине.

Леманский помог встать.

Группа замерла на палубе, уходящей в туман. Трубопроводы змеились под ногами венами гиганта. Вентили размером с колесо грузовика торчали красными грибами. Надстройки терялись во мгле.

Индустриальный собор. Храм ржавчины.

Из тумана — тени.

Шесть фигур.

Бушлаты, вязаные шапки, стволы. Не охотничьи — армейские FN FAL и «Томпсоны».

Наемники. «Псы войны», купленные Стерлингом. Люди без родины, работающие за кэш.

Впереди — командир. Ван Дорн.

Огромный бур: пивная бочка с ногами и рыжей бородой. Шрам через лицо превращал улыбку в трещину на асфальте.

— Добро пожаловать на «Летучий Голландец», — бас звучал скрежетом гравия в бетономешалке. — Ждали вчера. Ставки на утопление были пять к одному. Проиграл двадцатку.

— Рад разочаровать. — Рука в кармане. Здесь не здороваются. — Доклад.

— Доклад? — хохот. — Посреди океана на куске металлолома, текущем в трех местах. Радар сдох. Крысы с кошку сожрали проводку. Повар — китаец, варит суп из отработки.

Не доклад. Сводка выживания.

Но периметр чист. Ни души.

Тяжелый взгляд наемника пополз на Алину.

Оценивающий. Голодный. Животный.

— А это кто? Королева пиратов?

Видок — краше в гроб кладут. Ей бы бульона и в койку.

Сухой щелчок затвора.

Степан шагнул вперед. Стволы наемников дернулись вверх.

Воздух сгустился.

В нейтральных водах аргумент один: калибр.

— Жена, — голос Леманского тихий, но режет сталь. — Совладелец судна.

Любой косой взгляд — за борт. На корм крабам.

Ясно, Ван Дорн?

Бур посмотрел на Степана. На ледяные глаза Архитектора.

Усмешка. Плевок коричневой слюной под ноги.

— Предельно. Уважаю. Баба на корабле — к беде, баба босса — к деньгам.

Двигаем. Апартаменты готовы. Люкс с видом на шторм и ароматом солярки.

Марш по лабиринту.

«Титан» подавлял размерами. Десять минут пути по гудящему железу. Ветер выл в вантах, как банши.

Алина шла молча, вцепившись в локоть спутника.

Взгляд по сторонам.

Ржавые лебедки. Черные провалы люков. Серая бездна за бортом.

— Страшно, — шепот. — Все мертвое. Железное кладбище.

— Оживим. Пустим ток.

Смотреть не на ржавчину. На потенциал.

Здесь спрячется армия. Здесь встанет город.

Мостик.

Святая святых.

Панорамные окна в грязных потеках. Штурвал — бронзовое колесо, отполированное сотнями ладоней. Приборы с разбитыми стеклами. Карты на полу вперемешку с окурками.

В углу — керосинка. Тени пляшут по стенам.

На столе — вскрытая ножом банка тушенки, ром.

Ван Дорн плюхнулся в кресло.

— Быт спартанский. Свет только в трюме и на камбузе. Тепла нет. Вода техническая, соленая.

Инженер, очкарик этот… Петрович? Внизу. Колдует над ракетой.

Сказал: включим обогрев — сварка встанет. Мерзнем ради науки.

Леманский у окна.

С высоты тридцати метров море — черная пасть с пенистыми зубами.

Ладони на холодный металл.

Штаб-квартира.

Не небоскреб. Не шале.

Ржавая коробка в эпицентре шторма.

Но — своя.

Нет налоговой. Нет ФБР. Нет Суслова.

Только человек и стихия.

— Сбор. Через час. Кают-компания.

Всех. Наемников, инженеров, коков.

Установка правил.

— Правила? — палец чешет бороду. — Одно правило: плати вовремя, не мешай пить вне вахты.

— Здесь Республика, — резкий поворот. Лицо в свете лампы — маска. — В Республике пьют по праздникам.

Алкоголь — за борт. Или под замок.

Нарушение — карцер. Саботаж — расстрел.

Довести до личного состава.

Найти каюту даме. Теплую. Рядом.

Ван Дорн перестал скалиться. Курорт кончился. Хозяин на борту.

— Есть. Каюту капитана освобожу.

Каюта капитана.

Койка привинчена к полу. Железный шкаф. Стол с бортиками. Иллюминатор зарос солью.

Холод собачий. Пар изо рта клубами.

Степан разжег примус. Синее шипение — призрак уюта.

Алина на койке. Матрас жесткий, пахнет плесенью и чужим потом.

Пальцы скользят по стене.

Краска хлопьями, под ней — рыжая язва металла.

— Тюрьма, — голос глухой, безжизненный. — Одиночка. ШИЗО.

Вместо вертухаев — волны.

Из одной клетки в другую.

Леманский рядом. Взял ледяные ладони, дыханием греет.

— Не тюрьма. Ковчег.

Ной строил не из красного дерева. Из того, что было. Чтобы выжить в потопе.

Угол зрения смени.

Сталь. Броня.

Защита.

Глаза поднялись. В зрачках отразился синий огонек.

— Самое страшное в лагере — не голод. Звуки.

Скрежет засова. Шаги сапог. Лай.

Здесь звуки другие.

Рев моря. Свист ветра. Стон железа.

Чистые.

Легла не раздеваясь. Комок под драповым пальто.

— Спать.

Разбудишь, когда построим рай.

Или когда пойдем ко дну. Без разницы.

Плащ на плечи. Поцелуй в холодный лоб.

Выход.

Коридор. Полумрак. Степан.

— Владимир Игоревич. Прошел по низам.

Народ разношерстный. Наемники — звери, дело знают. Инженеры — чудики, в трюме паяют, на мир не глядят.

Проблема.

— Суть?

— Рация.

Ван Дорн сказал — радар сдох. А радист в рубке сидит, наушники греет.

Зашел тихо. Тот частоту менял. Журнал спрятал, дернулся.

Гнилью пахнет.

Если стучат… Кому?

Прищур.

В нейтральных водах предательство — самый ходовой товар.

— Следить. Глаз не спускать.

Не трогать. Пока.

Связь нужна.

Стук ЦРУ — перекупим. Стук КГБ — акулам.

— Принял.

— Еще. Флаг.

— Какой?

Из кармана — сверток. Черный шелк.

Серебром — треугольник. Внутри — Глаз. Фиолетовый, всевидящий.

Не масоны. Архитектор. Линза.

— На грот-мачту. Выше всего.

Пусть видят: «Титан» сменил хозяина.

Не танкер.

Суверенная территория.

Земля Леманского.

— Исполню.

Одиночество.

Вибрация палубы через подошвы. Сердцебиение Левиафана.

Пробуждение монстра.

Заставить работать. Заставить ржавчину стать золотом.

Шаг в трюм.

В брюхе кита Петр Ильич собирал Иглу, готовую пронзить небо.

Кают-компания офицеров.

Некогда — салон колониальной роскоши. Красное дерево, бархат, латунь. Теперь — склад утиля, занесенный пылью и пропитанный запахом тлена. Обивка диванов прогнила, зеркала потускнели, покрылись сеткой трещин, в которых дрожало отражение штормового моря за иллюминаторами.

Роберт Стерлинг втащил тяжелый фанерный ящик. Грохот удара об пол эхом разлетелся по пустому помещению. Пиарщик вытер пот со лба рукавом дорогого пальто, уже испачканного ржавчиной.

— Студия, — жест рукой, обводящий разруху. — Голливуд на воде.

В голосе — сарказм, смешанный с отчаянием.

— В Роттердаме пришлось брать все, что не приколочено. Камеры «Bolex», монтажные столы списанные, микрофоны, помнящие речи Черчилля.

Мусор.

С этим мусором предстоит завоевывать мир.

Леманский стоял у стола, счищая ножом нагар с подсвечника.

— Не мусор. Инструмент.

Главное — не камера. Главное — глаз, смотрящий в видоискатель.

Где Алина?

Дверь скрипнула.

В проеме — фигура.

Драповое пальто расстегнуто. Под ним — грубый свитер, найденный в рундуке боцмана. Седые волосы стянуты в тугой узел обрывком провода.

Лицо бледное, но взгляд изменился. Исчезла пустота лагеря. Появился холодный, расчетливый блеск.

Осмотр помещения.

Взгляд скользнул по ободранным стенам, по ящикам с оборудованием, по мутной темноте иллюминаторов.

— Здесь, — голос твердый. — Эхо хорошее. Звукоизоляция не нужна. Шум шторма станет фоном.

Это правильно. Мы не в студии с кондиционером. Мы в море. Зритель должен слышать волны.

Стерлинг пнул ящик.

— Зритель должен видеть картинку! Шоу! Девочек, музыку, викторины!

Чтобы продать рекламу мыла, нужно развлечение.

А у нас что? Ржавые стены и философские беседы?

Мы прогорим через месяц. Солярка стоит денег. Еда стоит денег. Наемники, черт бы их побрал, просят виски и баксы.

Алина подошла к столу. Взяла микрофон. Тяжелый, хромированный, на массивной подставке.

Подула. Пыль взметнулась облаком.

— Никакого мыла.

Никакой рекламы.

Никаких викторин.

Стерлинг поперхнулся воздухом.

— Прости?

Мы — пиратская станция! Мы должны зарабатывать!

Если не реклама, то что?

— Смыслы.

Микрофон с глухим стуком опустился на стол.

— Мир тонет в шуме, Роберт. Газеты врут. Радио продает таблетки от кашля и лояльность правительству. Телевидение превращает людей в идиотов.

Дефицит не в мыле. Дефицит в Правде.

Люди голодны. Им не дают думать. Им дают жевать.

Мы откроем Университет.

Лекции. Запрещенные книги. Музыка, которую не пускают в эфир. Разговоры о том, о чем молчат на кухнях.

Без купюр. Без цензуры.

Мы будем вещать для тех, у кого есть мозг, а не только желудок.

— Это самоубийство! — Стерлинг всплеснул руками. — Интеллектуалы не платят! У них нет денег!

Нам нужна масса! Домохозяйки! Рабочие!

— Рабочие не идиоты. — Взгляд Алины стал жестким. — Я видела рабочих в лагере. Профессоров, которые валили лес. Поэтов, которые рыли канавы.

Они выжили, потому что думали.

Масса хочет стать личностью.

Если дадим им шанс — они отдадут нам души. А деньги придут следом.

Володя?

Леманский перестал чистить подсвечник.

Нож воткнулся в дерево стола.

— Она права, Роберт.

Мы не строим NBC. Мы строим Ковчег.

Если начнем продавать мыло — станем такими же, как они. Только мокрыми.

Финансирование — моя проблема.

Твоя задача — заставить этот хлам работать.

Стерлинг выругался. Достал портсигар.

— Безумцы. Два безумца на ржавом корыте.

Ладно.

Технически… можно собрать пульт. Можно поставить свет.

Но контент? Кто будет говорить? Ты? Она?

У нас нет штата.

— У нас есть мир, — Алина подошла к ящику с книгами, который привезла с собой. — Я буду читать.

Салтыков-Щедрин. Оруэлл. Хемингуэй. Пастернак.

«Доктор Живаго».

Его запретили в Союзе. Мы будем читать его вслух. Каждую ночь. Главу за главой.

Это взорвет эфир почище рок-н-ролла.

Женщина подошла к стене. Ободранная переборка, следы от сорванных картин.

Из кармана — свернутый лист.

Разворот.

Карта.

Обычная туристическая карта Москвы. Помятая, с заломами на сгибах.

Кнопка нашлась на столе.

Карта прибита к стене. Прямо в центр, в сердце Садового кольца.

Палец провел линию. Нашел дом.

Маленькая точка в лабиринте улиц.

Там, за тысячу миль, за стенами границ и цензуры, остался мальчик.

Сын.

Алина прижалась лбом к карте.

— Я буду говорить с ним.

Каждый эфир — письмо.

Я не могу послать конверт. КГБ перехватит.

Но радиоволну перехватить нельзя.

Он услышит. И поймет.

И тысячи других матерей, сыновей, разлученных, забытых, униженных — они тоже услышат.

Это будет наша аудитория, Роберт.

Отверженные.

Тишина в кают-компании.

Только гул шторма за бортом и скрип переборок.

Стерлинг смотрел на карту. На седой затылок женщины.

Цинизм пиарщика дал трещину.

В этом была сила. Страшная, иррациональная сила отчаяния.

Такое нельзя купить. Такое нельзя сыграть.

Это работало лучше любой маркетинговой стратегии.

— Хорошо, — выдохнул американец. — «Доктор Живаго» в прямом эфире.

Суслов подавится утренним кофе.

Я… я попробую настроить звук так, чтобы твой голос звучал как у пророка. Низкие частоты. Реверберация.

Сделаем из этого мистику.

— Не надо мистики. — Поворот. Глаза сухие. — Только чистота.

Здесь будет стол. Здесь микрофон.

Свет — одна лампа.

Аскетизм.

Мы — монахи новой веры.

Володя, мне нужен доступ к радиорубке. Прямо сейчас. Я хочу проверить частоты.

Леманский кивнул.

— Степан проводит.

Но, Алина…

В эфир пока нельзя. Спутник не готов. Антенна слабая.

Только тест.

— Мне плевать на спутник. — Рука поправила выбившийся локоть свитера. — Я буду говорить в пустоту.

Надо тренировать голос.

После трех лет молчания связки забыли, как звучит свобода.

Шаги к выходу.

У двери — остановка.

— И, Роберт.

Найди мне пишущую машинку.

Не электрическую. Механическую.

Я хочу чувствовать удар литеры по бумаге.

Как выстрел.

Дверь захлопнулась.

Стерлинг опустился на диван, подняв облако пыли.

— Она… пугает меня, Володя.

В ней нет тормозов.

Она сожжет нас всех ради этой идеи.

— Она сожжет ложь, Роберт.

Леманский выдернул нож из стола.

— А мы просто поднесем спички.

Собирай аппаратуру.

Завтра начинаем вещание. Даже если слушать нас будут только рыбы.

Рыбам тоже полезно знать правду.

Архитектор подошел к карте на стене.

Москва.

Точка на Садовом.

Взгляд задержался.

Там, в холодной коммуналке, рос человек, который смотрел на мир через фиолетовое стекло.

Связь восстанавливалась.

Не через провода. Через боль.

— Работаем.

Спуск в чрево Левиафана напоминал путешествие к центру Земли. Железные трапы звенели под сапогами. Воздух становился гуще, тяжелее, насыщался запахами сварки, озона и перегоревшей изоляции. Шум шторма наверху стихал, сменяясь гулом вентиляции и треском электрических разрядов.

Трюм номер четыре.

Некогда — резервуар для тысяч тонн сырой нефти. Теперь — кафедрал технократии.

Стены, отмытые от мазута струями пара под давлением, блестели тусклым, свинцовым блеском. Высота — двадцать метров. Пространство, в котором можно спрятать пятиэтажный дом.

В центре, в лесах из титановых труб, стояла Она.

Игла.

Ракета-носитель «Зенит-1».

Не изящная белая стрела, как у НАСА. Не серебряный обелиск, как у Советов.

Монстр Франкенштейна.

Корпус — матовый, темно-серый, чтобы не бликовать на спутниковых снимках. Двигатели — списанные французские «Вероника», купленные через подставные фирмы в Алжире. Электроника — японская, контрабандная. Топливная система — плод безумного гения инженеров-изгоев.

Оружие возмездия, нацеленное не на города, а на умы.

Леманский остановился на галерее, нависающей над сборочным цехом.

Внизу суетились люди. Маленькие фигурки в оранжевых комбинезонах. Сварщики высекали каскады искр, падавших на бетонный пол (залитый поверх стали для устойчивости). Механики тянули кабели толщиной в руку.

Здесь не было хаоса. Был ритм. Ритм завода, работающего на пределе возможностей.

Встречающий на мостике отсутствовал. Петр Ильич нашелся внизу, у сопел двигателей.

Главный инженер КБ «Будущее» изменился. Исчез лоск столичного ученого. Комбинезон в масляных пятнах, на лбу — сдвинутые защитные очки, руки черные от графитовой смазки.

Но глаза за стеклами очков горели фанатичным огнем.

— Владимир Игоревич! — Крик перекрыл визг болгарки. — Осторожно, кабель! Здесь триста восемьдесят вольт, изоляция времянка!

Архитектор спустился вниз.

Тепло. Жарко. Тепло от прожекторов и работающих агрегатов.

— Доклад, Петрович.

Взгляд на ракету. Вблизи конструкция подавляла. Двенадцать метров сжатой энергии.

— Корпус собран. Гидравлика в норме. — Инженер вытер руки ветошью. — Топливо загрузим перед стартом. Керосин и жидкий кислород. Опасно, черт возьми. Танкер качает. Если плеснет мимо… станем сверхновой звездой прямо на воде.

— Стабилизация?

Главный вопрос. Запустить ракету с земли сложно. Запустить с качающейся палубы в шторм — задача для самоубийц.

Петр Ильич усмехнулся. Жест рукой в сторону странной конструкции у основания стартового стола.

Гигантская платформа на шарнирах. Массивные маховики вращались внутри кожухов, создавая гул, от которого вибрировали зубы.

— Гироскопы.

Сняты с немецкой подводной лодки U-boat, которую резали на металл в Гамбурге.

Плюс наша доработка. Электронная коррекция горизонта.

Датчики считывают волну. Компьютер (да, мы собрали ЭВМ из того, что привез Стерлинг!) рассчитывает контр-импульс. Гидравлика компенсирует крен.

Теоретически, даже в девятибалльный шторм ракета будет стоять вертикально, как вкопанная.

— Теоретически?

— Практически не проверяли. Ждем шторма посильнее.

Инженер похлопал по стальной опоре.

— Но главное не старт. Главное — груз.

Пойдемте. Покажу «Глаз».

Подъем на лифте-платформе к головному обтекателю.

Вершина Иглы.

Здесь было тише. Стерильная зона. Инженеры в белых халатах и шапочках работали пинцетами.

Обтекатель был снят.

Внутри, в ложементе из амортизаторов, висел Спутник.

Не шар с усами-антеннами.

Призма.

Треугольная конструкция, обшитая солнечными панелями.

А в центре — Линза.

Леманский подошел вплотную.

Стекло.

То самое. Фиолетовое. Бронированное. Стекло Маккензи, секрет которого стоил миллионы.

Оно закрывало оптический сенсор и передатчик лазерной связи.

— Зачем лазер, Петрович? Мы же вещаем радиоволны.

— Радиоволны — для людей. Лазер — для управления.

Петр Ильич коснулся фиолетовой поверхности пальцем в перчатке.

— Этот малыш висит на геостационаре. Принимает сигнал с танкера. Усиливает. И бьет вниз. Широким лучом.

Покрытие — от Урала до Скалистых гор.

Но чтобы его не заглушили… мы придумали хитрость.

Плавающая частота.

Кристалл внутри меняет модуляции тысячу раз в секунду. Обычные глушилки просто сойдут с ума, пытаясь поймать «писк». А наши приемники на земле — синхронизируются.

Это стекло… оно не просто защита. Это фильтр. Оно отсекает шум.

Архитектор смотрел в глубину фиолетового глаза.

Вспомнился Юра.

Мальчик с осколком стекла.

Сын смотрел через него на мир, чтобы видеть сказку.

Отец поставит такое же стекло на орбиту, чтобы сын мог слышать правду.

Замкнутый круг.

— Сколько времени до готовности? — Вопрос сухой, деловой.

— Неделя. — Инженер нахмурился. — Нужно отладить софт гироскопов. И… топливо.

Керосин есть. Кислород везут.

Но есть проблема с кадрами.

— Какая?

— Люди устали, Владимир Игоревич.

Спим по четыре часа. Еда — консервы. Качка выматывает.

А вчера…

Петрович понизил голос.

— Вчера нашли перерезанный кабель. Питание насоса охлаждения.

Аккуратный разрез. Не крысы. Ножом.

Леманский замер.

Саботаж.

Ожидаемо. В команде из шестидесяти человек, набранных по объявлениям в портовых кабаках и уволенных из НИИ, крот неизбежен.

ЦРУ? КГБ? Или просто псих?

— Кто имел доступ?

— Все. Трюм проходной двор. Наемники Ван Дорна шатаются, проверяют посты. Инженеры бегают. Кок носил обед.

— Восстановить кабель. Поставить охрану. Лично Степана.

К ракете никого не подпускать, кроме проверенной группы.

Списки утвердить через час.

Леманский отвернулся от спутника.

Взгляд упал вниз, в бездну трюма, где искрила сварка.

Империя строилась на вулкане.

Снаружи шторм. Внутри предатели. В центре — тонна взрывоопасного топлива.

Идеальные условия.

— Петрович.

— Да?

— Если эта штука взорвется на старте…

— То «Титан» расколется пополам. И мы пойдем на дно вместе с секретами.

— Хорошо. Это мотивирует.

Сделай так, чтобы она полетела.

Денег на вторую попытку нет.

Архитектор направился к выходу.

Спина прямая. Шаг твердый.

Но внутри — холод.

Крысу надо найти. До пуска.

Иначе фиолетовый глаз навсегда останется слепым на дне Северного моря.

В кармане сжался кулак.

Где-то здесь, среди стука молотков и гула генераторов, ходит человек с ножом.

Охота началась.

Не на китов. На крыс.

Ночь на танкере не наступает. Она просачивается из трюмов, выползает из вентиляционных шахт, смешивается с мазутом и застывает черной коркой на металле. Внешняя тьма — лишь продолжение внутренней.

Единственный свет — тусклые аварийные лампы в коридорах, заливающие пространство мертвенно-красным сиянием.

Степан вошел в каюту без стука. Лицо мокрое от пота и конденсата. В руке — портативный пеленгатор, самодельная коробка с антенной-рамкой, собранная инженерами за полчаса. Стрелка прибора дергалась в агонии.

— Есть сигнал, — шепот, перекрываемый скрипом переборок. — Короткие импульсы. Шифровка.

Идет из машинного отделения. Уровень «Г». Генераторная.

Леманский встал. Кобура на поясе потяжелела.

— Кто?

— Источник движется.

Почерк профессиональный. Передача — три секунды, потом смена частоты.

Но пеленгатор не обманешь. Крыса там.

— Брать живым. Нужен заказчик.

Ствол «Вальтера» скользнул в ладонь. Холодная сталь успокаивала.

— Ван Дорна не звать. Пока.

Если наемники замешаны — начнется бойня. Справимся сами.

Спуск в преисподнюю.

Трапы скользкие от масла. Перила вибрируют. Шум нарастает с каждым пролетом. Рев вспомогательных дизелей, качающих воду и дающих свет, превращается в физическое давление на уши.

Тень за тенью. Два охотника в лабиринте труб.

Шаги бесшумные. Подошвы мягкие.

Уровень «Г».

Жара. Здесь, в сердце корабля, температура под сорок. Воздух густой, жирный, пахнет горелой изоляцией и раскаленным металлом.

Степан поднял руку. Кулак сжат. Стоп.

Впереди, в полумраке, среди переплетения кабелей и маховиков, мелькнул свет.

Лучик карманного фонаря. Тонкий, как игла.

Кто-то копался в щитовой главного распределителя.

Там, где сходились силовые линии на насосы, освещение и… стартовый стол ракеты.

Леманский прищурился.

Фигура в мешковатом комбинезоне. Лица не видно. Руки работают быстро. Блеск кусачек. Щелчок.

Красная искра — перерезанный провод.

Вторая искра — подключение «жучка».

Диверсант не просто ломал. Диверсант минировал систему. Готовил короткое замыкание в момент пуска.

Кивок Степану.

Телохранитель, несмотря на габариты медведя, двигался как тень. Рывок вперед.

Скрипнула половица (рифельная сталь под ногой).

Фигура у щитка дернулась. Резкий разворот.

Луч фонаря ударил по глазам.

Вспышка выстрела? Нет. Крыса не стала стрелять. Испугалась взрыва паров топлива.

Бросок в сторону. В темноту, под трубы.

— Стоять! — рык Степана перекрыл гул дизелей.

Погоня.

Короткая, яростная.

Бег по мосткам над вращающимися валами. Пар бьет из пробитого сальника, обжигая лицо.

Диверсант юркий. Знает корабль. Ныряет в люк технического лаза.

Степан не пролезет. Плечи шире люка.

Леманский — да.

Прыжок в черноту узкой трубы.

Скрежет локтей о ржавчину. Запах затхлой воды.

Впереди — топот удаляющихся ботинок.

Выход на нижнюю палубу. Тупик.

За спиной — стена трюма. Впереди — ледяная вода в трюмном колодце.

Фигура развернулась.

В руке — нож. Монтировочный, с широким лезвием.

Лицо освещено аварийной лампой.

Молодое. Интеллигентное. Очки в роговой оправе, сейчас перекошенные, с трещиной на стекле.

Радист. Тот самый. «Спарки».

Парень из Ливерпуля, нанятый в Роттердаме. Тихий, вежливый, любитель шахмат.

— Не подходи! — голос срывается на визг. — Вскрою вену! Себе или тебе!

Леманский вышел из тени. Пистолет опущен, но палец на спуске.

— Зачем, сынок?

Деньги? Или идея?

— Они знают! — радист трясся. — В Лэнгли знают про ракету! Они сказали: «Уничтожь гироскопы, и мы дадим гражданство и дом во Флориде».

У меня невеста в Майами! Я не хочу гнить на этом корыте!

Вы психи! Вы хотите войны с Америкой!

Сзади, тяжело дыша, появился Степан. Выбрался другим путем. Отрезал отход.

— Флорида, значит? — телохранитель хрустнул костяшками. — Там тепло. Акулы там жирные.

— Брось нож. — Леманский сделал шаг. — Лэнгли обманули. Предателям не дают дома. Им дают пулю.

Мы дадим жизнь. Если сдашь канал связи и куратора.

Радист затравленно оглянулся. Вода черная, маслянистая. Степан — гора мышц. Архитектор — ледяная смерть.

Рука с ножом дрогнула.

— Врешь… Русские всегда врут…

Рывок.

Не на Леманского. К щитку пожарной сигнализации.

Попытка дернуть рычаг. Залить трюм пеной. Устроить хаос.

Выстрел.

Один. Сухой, как щелчок хлыста.

Пуля ударила в плечо. Нож звякнул об пол.

Радист взвыл, сползая по стене. Кровь темным пятном расползлась по комбинезону.

Степан подскочил. Рывком поднял раненого. Встряхнул как куклу.

— Тихо! Орать будешь рыбам!

На шум прибежали.

Топот сапог. Свет мощных фонарей.

Ван Дорн и двое его наемников. Стволы наизготовку.

Увидели картину: босс с дымящимся пистолетом, Степан держит скулящего радиста.

— Какого хрена? — Ван Дорн опустил автомат. — Стрельба на борту? Мы договаривались…

— Саботаж. — Леманский убрал оружие в кобуру. — Твой радист резал кабели питания гироскопов.

Работал на ЦРУ.

За дом во Флориде.

Наемник подошел к радисту. Взял за подбородок грубой ручищей. Заглянул в глаза.

— Спарки… Ты, кусок дерьма. Мы же в карты играли. Ты пил мой ром.

И ты хотел взорвать нас к чертям собачьим?

— Они обещали… — всхлипнул парень. — Ван Дорн, они заплатят… Всем заплатят… Сдайте русского…

Бур отпустил лицо. Вытер руку о штаны, словно испачкался в слизи.

Повернулся к Леманскому.

— Мой человек. Мой косяк.

По кодексу наемников, крысу судит командир отряда.

— Здесь не отряд, Ван Дорн. — Леманский шагнул вплотную к гиганту. — Здесь Республика.

Судит Закон.

А Закон здесь — я.

Но исполнение приговора…

Взгляд на дрожащего радиста.

— Он твой.

Сделай так, чтобы другие поняли: Флорида далеко. А дно близко.

Ван Дорн кивнул. Мрачно. Без улыбки.

— Принято.

Эй, парни. Берите Спарки.

Поведем его смотреть на звезды. С кормы.

Только груз к ногам привяжите. Чтобы течением во Флориду не унесло. Без визы.

Наемники подхватили раненого. Тот уже не кричал. Понял.

Его уволокли в темноту коридора.

Леманский остался стоять.

Степан поднял с пола нож и кусачки.

— Легко отделался, — буркнул телохранитель. — В подвалах Лубянки он бы неделю умирал.

— Мы не Лубянка, Степа. Мы гуманисты.

Архитектор посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

Первая кровь на «Титане» пролита.

Фундамент государства заложен. Как всегда — на костях.

— Проверь щиток. Восстанови цепь.

Завтра пробный эфир.

Электричество должно быть.

Даже если для этого придется сжечь предателя вместо угля.

Шаги прочь из машинного отделения.

В спину бил жар дизелей.

Тень на палубе исчезла.

Но холод в душе стал на градус ниже.

Рассвет не наступил. Небо просто сменило оттенок с черного на грязно-свинцовый. Шторм усилился. Дождь падал стеной, смешиваясь с морской пеной, превращая палубу в бурлящий поток.

Построение.

Шестьдесят человек. Две шеренги.

Слева — наемники Ван Дорна. В прорезиненных плащах, с оружием дулами вниз. Лица мрачные, обветренные. Они знали: Спарки больше нет. Океан умеет хранить тайны, особенно если к ногам привязан колосник. Страх висел над строем плотным туманом.

Справа — инженеры. «Очкарики» в оранжевых жилетах. Дрожат от холода и непривычки. Руки в карманах, взгляды бегают. Они привыкли к кульманам, а не к расстрелам.

Леманский стоял на возвышении — крыше грузового люка.

Черный плащ, мокрые волосы прилипли к лбу. Рядом — Степан, держащий свернутое полотнище. Чуть поодаль — Алина.

Архитектор молчал минуту. Давал дождю и ветру выбить из людей остатки сна.

Взгляд скользил по лицам.

Нужно не просто напугать. Нужно перековать. Страх — плохой цемент для фундамента. Нужна идея.

— Этой ночью, — голос, усиленный мегафоном, перекрыл рев стихии, — мы очистили корабль от гнили.

Предатель получил свое.

Тема закрыта.

Теперь о живых.

Шаг вперед. Вода хлюпает под сапогами.

— Вы думаете, что вы — банда на ржавом корыте. Наемники, ожидающие чека. Инженеры, сбежавшие от долгов.

Ошибаетесь.

С этой минуты «Титан» перестает быть судном.

Мы находимся в нейтральных водах. Здесь не действуют законы США, Британии или Советов.

Здесь действует только мой закон.

А я объявляю суверенитет.

Шепот в рядах. Переглядывания.

Ван Дорн хмурится, жует табак. Суверенитет? Это не оплачивается по тарифу.

— Это больше не танкер, — Леманский указал рукой на горизонт, скрытый пеленой дождя. — Это Республика.

Республика «Sealand».

Вы — не экипаж. Вы — граждане.

Каждый, кто останется здесь, получает долю. Акции. Процент от прибыли.

Мы не возим нефть. Мы возим Правду.

Через неделю мы запустим спутник. И наш голос услышит миллиард человек.

Это стоит дороже золота.

Кто хочет уйти — шлюпка готова. Прямо сейчас. Компенсация, билет до берега и забвение.

Кто остается — получает паспорт нового мира. И защиту.

Здесь вас не достанет ни Интерпол, ни КГБ.

Здесь ваша земля.

Тишина.

Никто не двинулся к шлюпкам.

Наемники переваривали слово «акции». Инженеры — слово «защита». Для тех и других это был шанс перестать бегать.

Алина вышла вперед.

В мужском бушлате, который был ей велик, она казалась маленькой, но странно значимой. Седые волосы, мокрые от дождя, сияли серебром.

Она не взяла мегафон.

Говорила так, полагаясь на акустику металла.

— Вы боитесь.

Я вижу.

Вы думаете: «Мы изгои. Мы пираты».

Да. Мы пираты.

Но посмотрите на берег. Туда, где остались ваши дома.

Там ложь.

Там газеты врут о свободе, пока полиция бьет дубинками несогласных. Там строят ракеты, чтобы сжигать города.

Мы здесь, чтобы построить Маяк.

Единственное место на планете, где можно говорить то, что думаешь.

Мы дадим миру зеркало.

И если мир ужаснется своему отражению — это не наша вина.

Вы строите не ракету, инженеры. Вы строите надежду.

Вы охраняете не железо, солдаты. Вы охраняете право быть человеком.

Ее голос дрожал от холода, но в нем была сталь, более прочная, чем обшивка танкера.

Интеллигенция всегда умела находить слова, превращающие бандитизм в подвиг.

Ван Дорн перестал жевать. Сплюнул. Кивнул.

Идея зашла.

Умирать за деньги — работа. Умирать за «Маяк» — судьба.

— Флаг! — команда Леманского.

Степан развернул сверток.

Потянул фал.

Черный шелк пополз вверх по тросу грот-мачты.

Ветер подхватил полотнище.

Резкий хлопок. Флаг развернулся.

Черное поле.

И в центре — серебряный треугольник.

Внутри — фиолетовый Глаз.

Не масонский. Технологический. Объектив, смотрящий в душу.

Люди задрали головы.

Дождь бил в лица, но никто не отворачивался.

Символ реял над серой бездной. Чужой. Агрессивный. Гордый.

Это было рождение нации.

Нации из шестидесяти отверженных, стоящих на куске ржавого железа посреди ледяного ада.

— Салют! — рявкнул Ван Дорн.

Наемники вскинули оружие.

Залп.

Двадцать стволов ударили в небо. Гильзы посыпались на палубу золотым дождем, звеня о сталь.

Инженеры не стреляли. Они аплодировали. Сначала робко, потом яростно, заглушая шум волн.

Леманский смотрел на флаг.

Пути назад отрезаны.

Теперь они — мишень на всех картах генштабов.

Но мишень, которая умеет стрелять в ответ.

Информацией.

— Разойтись! — приказ Архитектора. — Вахтам — на посты. Инженерам — в трюм.

Спутник должен быть готов к завтрашнему вечеру.

У нас есть страна. Теперь ей нужен Голос.

Строй рассыпался.

Люди расходились по постам иначе.

Исчезла сутулость беглецов. Появилась походка хозяев.

Они шли по своей палубе.

Алина подошла к Леманскому.

Вода текла по лицу, смешиваясь со слезами, которые никто не должен видеть.

— Красиво, — шепот. — Страшно и красиво.

Как в опере Вагнера.

— Жизнь и есть опера, Алина.

Главное — не сфальшивить в финале.

Пойдем. Тебе надо согреться.

Завтра твой выход.

Весь мир будет в партере.

Они ушли с палубы последними.

Над пустой, залитой дождем стальной равниной остался только Флаг.

Глаз смотрел на Север.

Туда, где за горизонтом лежали империи, которые еще не знали, что их монополия на истину закончилась.

Ночь в радиорубке пахла канифолью, дешевым табаком и озоном. За иллюминаторами бушевал шторм, но здесь, в крошечном отсеке, обшитом пробковым деревом для звукоизоляции, царила тишина. Тишина перед взрывом.

Стерлинг сидел за пультом. Не гладкий пластик голливудских студий — нагромождение блоков, спаянных вручную, опутанных проводами, как внутренности киборга. Лампы усилителей тлели тусклым оранжевым светом, согревая воздух. Стрелки индикаторов подрагивали, реагируя на скачки напряжения от корабельного генератора.

— Питание нестабильно, — голос пиарщика хриплый. Нервы на пределе. — Антенна на мачте ходуном ходит. Если ветер порвет кабель — сожжем передатчик.

Мы рискуем, Володя. Спутник не готов. Короткие волны — это стрельба из рогатки по луне.

Леманский стоял у переборки. Руки скрещены на груди. Взгляд прикован к красной лампе «ON AIR», пока еще погасшей.

— Стреляй.

Нужен тест. Нужно знать, слышит ли нас мир. Или мы кричим в подушку.

Алина сидела перед микрофоном.

Старый, хромированный «RCA», на тяжелой чугунной подставке. Перед ней — не печатный текст. Раскрытая книга. Потрепанный томик в синей обложке.

Пастернак.

Запрещенный. Опасный. Живой.

Женщина не дрожала. Лагерь выжег страх сцены. Осталась только концентрация снайпера перед выстрелом.

Пальцы коснулись бумаги.

— Готовность десять секунд, — Стерлинг надел наушники. Щелкнул тумблером. — Напряжение на анод. Модуляция.

Пять. Четыре.

Эфир чист.

Три. Два.

Красная лампа вспыхнула. Кровавый глаз циклопа.

Рука Стерлинга взметнулась.

— Работаем!

Тишина в рубке стала звенящей.

Алина наклонилась к микрофону. Губы почти касались металла.

Вдох.

— Говорит «Свободный Мир».

Голос низкий, грудной. Без пафоса дикторов советского радио. Без истерики западных диджеев. Голос человека, сидящего напротив, за кухонным столом.

— Мы вещаем с нейтральной территории. С точки, которой нет на картах.

Здесь нет цензуры. Нет границ. Нет лжи.

Если вы слышите этот голос — вы больше не одни.

Пауза.

Только шорох помех в динамиках контроля.

Леманский смотрел на индикатор уровня звука. Стрелка прыгала в зеленую зону. Сигнал уходил.

Уходил по кабелю на раскачивающуюся мачту. Срывался с антенны невидимой волной. Летел над черным, кипящим океаном. Пробивал тучи. Отражался от ионосферы.

Куда?

В Лондон? В Париж? В Москву?

Алина перевернула страницу.

— Сегодня мы читаем стихи. Стихи, за которые убивают. Но стихи нельзя убить.

Борис Пастернак. «Зимняя ночь».

Чтение началось.

'Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела…'

Ритм строк совпадал с ритмом волн, бьющих в борт «Титана».

Это была не поэзия. Это был шифр.

Послание тем, кто замерзает в снегах. Тем, кто сидит на кухнях при выключенном свете.

'Как летом роем мошкара

Летит на пламя,

Слетались хлопья со двора

К оконной раме…'

Леманский закрыл глаза.

Он представил.

Москва. Заснеженная Садовая. Окно на пятом этаже. Мальчик, прижавшийся ухом к старому «Рекорду».

Сквозь вой глушилок КГБ (они не ждут сигнала с моря, они глушат «Голос Америки» на других частотах), сквозь треск атмосферного электричества…

Долетает слово.

«Свеча».

Символ надежды в ледяной темноте.

Стерлинг крутил ручки эквалайзера, вытягивая частоты, срезая шумы. Пот тек по виску. Американец делал невозможное — держал канал на оборудовании, собранном из мусора.

Техно-магия.

'…И все терялось в снежной мгле,

Седой и белой.

Свеча горела на столе,

Свеча горела…'

Алина закончила.

Закрыла книгу.

— Это был первый эфир Республики Sealand.

Мы вернемся завтра.

Мы будем говорить, пока горит свеча.

Конец связи.

Красная лампа погасла.

Стерлинг обессиленно откинулся в кресле, сорвав наушники.

— Фух… Вышли.

Мощность падала, но мы пробились.

Вопрос — куда?

Может, нас слышали только селедки в Северном море.

Леманский подошел к приемнику контроля.

Большой армейский аппарат, настроенный на сканирование частот.

— Давай послушаем ответ.

— Какой ответ, Володя? Это радио. Оно работает в одну сторону. У зрителей нет передатчиков.

— У мира есть эхо.

Архитектор начал медленно вращать верньер настройки.

Шипение. Свист. Морзянка какого-то корабля. Обрывки музыки из Голландии.

Пустота.

Минута. Две.

Алина сидела неподвижно, глядя на погасшую лампу. Руки лежали на томике Пастернака.

И вдруг.

Сквозь белый шум.

Далекий, слабый, едва различимый звук.

Не голос.

Ритм.

Стук.

Тук-тук-тук. Тук-тук.

Пауза.

Тук-тук-тук. Тук-тук.

Стерлинг нахмурился.

— Помехи? Статика?

Леманский замер.

Пальцы вцепились в ручку настройки, боясь сбить волну.

— Нет.

Это не помехи.

Это код.

Самый простой. Детский.

Стук в стену.

Когда в коммуналке нельзя говорить, соседи стучат.

Три коротких, два длинных.

«Я слышу».

Стук повторился.

Слабый сигнал. Может быть, радиолюбитель из Норвегии. Может быть, случайность.

А может быть, кто-то в Москве, собравший самодельный передатчик из старого утюга, нажал кнопку ключа.

Мальчик, который знал, что отец слушает.

Алина подняла голову.

Глаза влажные.

— Это… он?

— Это мир, Алина. — Леманский выключил звук. — Мир ответил.

Свеча зажглась.

В рубке стало тихо.

Шторм за окном казался теперь не врагом, а декорацией.

Стерлинг достал фляжку. Сделал глоток. Протянул Леманскому.

— За начало, безумцы.

Вы только что нарушили монополию государств на слово.

Завтра утром в Лэнгли и на Лубянке будет переполох. Они будут искать источник.

А найдут только стихи.

Леманский не пил.

Он подошел к иллюминатору.

Темнота.

Но теперь в этой темноте была нить. Тонкая, невидимая, дрожащая нить, связывающая ржавый танкер с материком.

Первый импульс прошел.

Сердцебиение запущено.

— Спать, — приказ Архитектора. — Завтра тяжелый день.

Загрузка топлива в ракету.

Радио — это хорошо. Но нам нужен спутник.

Чтобы этот стук услышали не только мы.

Чтобы его услышали все.

Леманский вышел из рубки.

Шаги гулко отдавались в металлическом коридоре.

Он шел не спать.

Архитектор шел на палубу. Смотреть на звезды.

И искать среди них место для своего «Глаза».

Остров Свободы начал свое плавание.