Режиссер из 45г V

Глава 11

Чемодан из дубленой кожи, купленный неделю назад в «Бергдорф Гудман», лежал на кровати раскрытой пастью. Он был пуст.

В номере люкс «Уолдорф-Астории» царила тишина, свойственная местам, откуда ушла жизнь. Вещи уже не принадлежали этому пространству. Книги сложены в стопки. Пепельницы вымыты. На столе — ни одной лишней бумажки, только пишущая машинка «Remington» и чистый лист, вставленный в каретку.

Пальцы зависли над клавишами.

Нужно напечатать всего несколько строк. Рапорт.

'В Центральный Комитет КПСС. Лично Товарищу Хрущеву.

Докладываю: миссия выполнена. Фундамент заложен. Механизм отлажен. В связи с ухудшением здоровья и необходимостью творческого переосмысления прошу…'

Прошу отпустить.

Слова не шли. Не потому что было жаль оставлять Империю. Жаль не было. Была усталость металла, готового лопнуть.

Взгляд скользнул к окну.

Нью-Йорк за стеклом жил своей муравьиной жизнью. Желтые такси, серые плащи, неоновые вывески. Карта зачищена. Уровень пройден. Здесь больше нечего строить, кроме собственных амбиций, а они давно удовлетворены.

В голове уже шумели березы Тарусы. Скрипело крыльцо. Пахло мокрыми яблоками и углем для рисования.

Удар по клавише.

Буква «В».

Удар.

«С».

«В связи с…»

Дверь распахнулась без стука.

В номер ворвался Роберт Стерлинг.

Обычно он влетал как вихрь, пахнущий дорогим одеколоном и успехом. Сегодня он пах потом и страхом. Галстук сбит набок. Лицо серое, как асфальт на Бродвее. В руках — мятая шляпа, которую он комкал, как школьник перед директором.

— Володя. Бросай всё.

Леманский не обернулся. Продолжал смотреть на недописанную строку.

— Я занят, Роберт. Пишу эпилог.

— К черту эпилог! — Стерлинг подбежал к столу, ударил ладонью по машинке. Каретка дзинькнула. — Ты не понимаешь. Нас вызвали. Не «Дженерал Электрик». Не Уорнеры. Нас вызвали те самые.

— Кто? Масоны? Иллюминаты? Или налоговая служба?

— Хуже. — Стерлинг понизил голос до шепота, оглядываясь на телефонный аппарат. — «RAND Corporation». Лаборатория в Джерси. Они работают на Пентагон и на большие табачные компании. Человек оттуда звонил пять минут назад. Сказал: «Привезите русского. Мы хотим показать ему будущее. Если он откажется, будущего у него не будет».

Архитектор медленно повернулся в кресле.

В глазах Стерлинга плескалась паника. Роберт был отличным продавцом, но плохим бойцом. Он умел улыбаться клиентам, но пасовал перед настоящей, холодной властью.

— И что они хотят показать? Новую бомбу?

— Нет. Они сказали… Они сказали: «Мы нашли способ обойтись без витрин». Володя, я не знаю, что это значит, но голос у этого парня был такой… Как у хирурга, который собирается делать лоботомию. Без наркоза.

Леманский посмотрел на чемодан. На чистый лист.

Таруса ждала. Тишина ждала.

Но любопытство — профессиональная болезнь Архитектора — кольнуло под ребра. Обойтись без витрин? Без эстетики? Без игры?

Это был вызов.

Или блеф.

Леманский выдернул лист из машинки. Скомкал. Бросил в корзину.

— Ладно. Поехали. Посмотрим на твоих хирургов. Но если это презентация новой соковыжималки, я скормлю им их галстуки.

— Боюсь, Володя, там мы будем в роли фруктов.

«Линкольн» черного цвета, без номеров дипломатического корпуса, вез их через туннель Линкольна в Нью-Джерси.

Город остался позади. Пейзаж изменился. Промышленные зоны, склады, дымящие трубы нефтеперегонных заводов. Изнанка американской мечты. Здесь не носили смокинги, здесь носили робы.

Машина свернула к неприметному бетонному кубу, окруженному сеткой-рабицей. Никаких вывесок. Только будка охраны и камеры по периметру.

— Добро пожаловать в ад, — пробормотал Стерлинг, вытирая лоб платком. — Здесь придумывают, как заставить нас курить две пачки в день вместо одной.

Их встретили не секретарши с ногами от ушей.

Их встретил молодой человек. Лет тридцать. Худой, в очках в роговой оправе, в белой рубашке с коротким рукавом и узком черном галстуке. Типичный «яйцеголовый». Технократ. Инженер человеческих душ, который считает, что душа — это просто набор электрических импульсов.

— Мистер Леманский. — Человек не протянул руки. Просто кивнул. — Джеймс Викари. Психолог. Маркетолог. Ваш поклонник.

— Не похоже, — Леманский оглядел стерильный холл. Бетон, стекло, холодный флуоресцентный свет. Запах озона и перегретого пластика. — Я предпочитаю дерево и мрамор. А вы, похоже, предпочитаете морг.

— Эстетика — это костыль для старого мира, — Викари улыбнулся одними губами. Улыбка вышла похожей на разрез скальпелем. — Вы тратите миллионы на создание атмосферы. Вы соблазняете клиента. Вы играете с ним в прелюдию. Это долго. Дорого. И ненадежно. Клиент может сказать «нет».

— В этом суть торговли, мистер Викари. Свобода выбора.

— Свобода — это погрешность в системе. Мы нашли способ ее устранить.

Он жестом пригласил следовать за ним.

Длинный коридор. Двери с кодовыми замками. За стеклами — люди в белых халатах у осциллографов. Крысы в лабиринтах. Обезьяны с электродами в головах.

— Мы изучаем стимулы, — пояснял Викари на ходу. — Рефлексы. Павлов был гением, но он работал с собаками. Мы работаем с избирателями и потребителями. Разница невелика.

Стерлинг шел сзади, вжимая голову в плечи. Ему здесь не нравилось. Здесь не пахло деньгами. Здесь пахло контролем.

Они вошли в темный зал.

Это был кинотеатр. Небольшой, мест на двадцать.

Но вместо обычных кресел — жесткие стулья с фиксаторами для рук. К подлокотникам тянулись провода.

За зеркальным стеклом во всю стену сидела группа людей.

Обычные американцы. Домохозяйка в шляпке, рабочий в кепке, студент, пожилой клерк. Фокус-группа.

— Наблюдайте, — Викари подошел к пульту управления. — Сейчас они будут смотреть кино. Документальный фильм о жизни лосося. Скучнейшее зрелище.

— Зачем? — спросил Леманский.

— Чтобы вы поняли. Контент не важен. Важен сигнал.

Свет в зале за стеклом погас.

На экране поплыли рыбы. Монотонный голос диктора рассказывал о миграции, нересте и порогах.

Скука. Смертная скука.

Люди в зале начали зевать, ерзать. Студент достал жвачку.

— А теперь, — прошептал Викари, положив палец на тумблер. — Мы включаем тахистоскоп.

Щелчок.

На экране ничего не изменилось. Те же рыбы. Тот же голос.

Но Леманский почувствовал ритм.

Едва уловимое мерцание. Глаз не успевал зафиксировать картинку, но мозг… мозг получал удар.

Раз в секунду.

Тук. Тук. Тук.

— Что вы делаете? — спросил Стерлинг.

— Вставляем двадцать пятый кадр. — Викари смотрел на приборы. Стрелки осциллографов дрогнули и поползли вверх. — Экспозиция — 1/3000 секунды. Сознание не успевает это обработать. Барьер критического восприятия обойден. Информация попадает прямиком в подкорку. В лимбическую систему. Туда, где живут голод, страх и секс.

— Что на кадрах? — голос Леманского стал жестким.

Викари нажал кнопку на контрольном мониторе.

Теперь Леманский видел вставки.

Черные буквы на белом фоне. Примитивные, рубленые фразы.

ТЫ ГОЛОДЕН.

ЕШЬ ПОПКОРН.

ПЕЙ КОЛУ.

СЛУШАЙСЯ.

В зале за стеклом происходило страшное.

Зевота исчезла.

Люди замерли. Их позы стали напряженными, неестественными.

Глаза расширились. Зрачки — как черные дыры. Они не моргали. Они поглощали.

Домохозяйка начала облизывать губы. Рабочий сжал кулаки.

Они выглядели не как зрители. Они выглядели как наркоманы, которым только что ввели дозу, но не дали кайфа.

— Пульс сто двадцать, — комментировал Викари бесстрастно. — Выделение желудочного сока повышено на триста процентов. Уровень агрессии растет. Они не понимают, что с ними происходит. Они просто чувствуют… непреодолимую жажду.

Фильм закончился.

Свет включился.

В зал вошли ассистенты с подносами. На подносах — стаканы с колой и коробки с попкорном.

Люди не стали разговаривать. Не стали спрашивать цену.

Они набросились на еду.

Домохозяйка пихала попкорн в рот горстями, роняя кукурузу на платье. Рабочий выпил колу залпом и потянулся за вторым стаканом, оттолкнув студента.

Это было не потребление. Это было кормление скота.

Механическое. Животное. Бездумное.

Стерлинга замутило. Он отвернулся.

— Господи… Они как зомби.

— Они идеальные потребители, Роберт, — поправил его Викари. — Никаких сомнений. Никакого сравнения цен. Никаких «я подумаю». Им дали команду «хотеть» — и они хотят.

Викари повернулся к Леманскому. В его очках отражались лампы, делая глаза белыми пятнами.

— Вот что я предлагаю вам, Архитектор. Зачем строить дворцы? Зачем возить Дугласа на Байконур? Зачем играть в стиль?

Давайте вставим кадры в вашу рекламу. «Вятка — это счастье». «Покупай Волгу». «Люби СССР».

Через месяц мы продадим весь ваш склад. Через год — они будут голосовать за коммунистов, если вы впишете это в код.

Мы предлагаем вам ключ от их мозга.

Тишина в аппаратной стала вязкой. Слышно было только чавканье за стеклом и гудение трансформаторов.

Леманский смотрел на Викари. Долго. Изучающе.

Как смотрят на насекомое, которое оказалось ядовитым.

— Вы называете это ключом? — тихо спросил он. — Я называю это отмычкой. Грязной, ржавой отмычкой взломщика.

— Результат тот же, — пожал плечами психолог. — Дверь открыта. Деньги в кассе.

— Результат разный. — Леманский подошел к стеклу. Посмотрел на женщину, которая доедала попкорн с пола. — Я продаю им мечту, Викари. Я даю им возможность стать лучше. Купив мой пиджак, мужчина расправляет плечи. Купив мою машину, он чувствует себя пилотом. Я возвышаю их. Я обращаюсь к их достоинству.

А вы?

Вы опускаете их до уровня собаки Павлова. Вы не продаете товар. Вы убиваете Человека, оставляя только желудок и гениталии.

— Человек переоценен, — фыркнул Викари. — Большинство людей — идиоты, Владимир. Им не нужен выбор. Им нужен приказ. Мы просто делаем приказ эффективным. Это прогресс. Это наука. Вы, русские, должны это ценить. Вы же материалисты.

— Мы материалисты, которые строят рай на земле, — голос Архитектора стал ледяным. — А вы строите скотобойню. Скотобойню для душ.

Вы думаете, вы управляете ими? Нет. Вы создаете монстров. Сегодня вы прикажете им есть попкорн. Завтра — убивать соседей. И они пойдут. Потому что вы вырезали у них предохранитель. Совесть.

Викари снял очки, протер их краем халата.

— Вы сентиментальны. Это неожиданно. Я думал, вы циничный делец. А вы… художник? Проповедник?

— Я Архитектор. Я строю структуры, которые стоят веками. А то, что делаете вы… Это вирус. Он сожрет носителя.

— Это будущее, Леманский. Хотите вы этого или нет. «Дженерал Моторс» уже подписали контракт. «Кока-Кола» в доле. Политики в очереди стоят. Мы запустим это везде. В кино, в новостях, в мультфильмах для детей. Через пять лет мир будет таким, каким мы его запрограммируем. И в этом мире не будет места вашим мраморным магазинам и сложным щам.

— Значит, война? — Леманский сунул руки в карманы плаща. Кулаки сжались.

— Эволюция, — улыбнулся Викари. — Динозавры вымирают. Млекопитающие приспосабливаются. Адаптируйтесь, Владимир. Или станьте ископаемым.

Улица встретила их дождем.

Холодный, косой ливень хлестал по бетонному двору, смывая пыль, но не в силах смыть ощущение грязи, прилипшей к коже.

Стерлинг дрожал. Не от холода. Его трясло.

Он прислонился к машине, пытаясь закурить. Спички гасли.

— Володя… — его голос срывался. — Ты видел? Видел ее глаза? Той женщины? Пустые. Стеклянные.

Они сделают это. Они реально это сделают. «Кока-Кола», политики… Им плевать на этику. Им нужна власть. Абсолютная власть.

Через год вся Америка превратится в зомбиленд. А потом и Европа. И ваши…

Стерлинг наконец зажег сигарету, затянулся жадно, до кашля.

— Нам конец. Твой стиль, твоя эстетика… Кому это нужно, если можно просто нажать кнопку «КУПИ» прямо в мозгу?

Ты уезжаешь в Тарусу? Забери меня с собой. Я буду копать картошку. Я не хочу жить здесь. Я не хочу бояться собственного телевизора.

Леманский стоял под дождем. Вода текла по лицу, по волосам, за шиворот.

Он не чувствовал холода.

Внутри, там, где час назад была выжженная пустыня усталости, теперь разгорался пожар.

Таруса.

Тишина. Яблоки. Туман над Окой.

Рай для дезертира.

Уйти сейчас — значит оставить их.

Оставить ту женщину с попкорном. Оставить Бетти Миллер на ее кухне. Оставить Китона. Оставить миллионы людей, которые поверили ему, поверили в то, что красота спасет мир.

Оставить их наедине с Викари и его осциллографами.

Сдать человечество в утиль.

Позволить превратить планету в управляемый барак, где счастье вкалывают внутривенно через экран.

Это было не бизнес-решение. Это было объявление войны.

Леманский сунул руку во внутренний карман.

Достал сложенный вчетверо лист. Тот самый, из машинки. Рапорт об отставке.

Бумага намокла мгновенно. Чернила потекли.

Он посмотрел на расплывающиеся буквы. «Прошу отпустить…»

Резкое движение.

Лист разорван пополам.

Еще раз.

И еще.

Белые клочки полетели в лужу, смешиваясь с грязью и бензиновыми разводами.

— Роберт, — голос Леманского перекрыл шум дождя. Спокойный. Властный. Голос, который отдавал приказы батальонам в сорок третьем.

— А? — Стерлинг поднял мокрое лицо.

— Мы не уезжаем.

— Что? Но ты же… Таруса… Пенсия…

— К черту Тарусу. К черту пенсию. — Леманский подошел к нему, взял за лацканы промокшего пиджака. Глаза Архитектора горели темным, страшным огнем. — Мы остаемся.

— Зачем? Чтобы смотреть, как они побеждают?

— Чтобы не дать им победить.

Леманский отпустил его, повернулся к бетонному кубу лаборатории.

— Мы меняем стратегию, Роберт. Хватит играть в «доброго дядюшку». Хватит мягкой силы.

Мы должны создать иммунитет.

Мы будем делать искусство такой силы, что оно будет прожигать их фильтры. Мы будем кричать правду так громко, что она заглушит их шепот.

Мы научим людей видеть 25-й кадр. Мы научим их сопротивляться.

— Но как? У них наука! У них ЦРУ!

— А у нас — душа. И поверь мне, Роберт, это оружие пострашнее атома, если уметь им пользоваться.

Завтра утром собирай всех. Дугласа, Уайлдера, писателей, художников. Всех, у кого есть талант.

Мы создаем не просто магазин. Мы создаем Сопротивление.

Культурный фронт.

Мы покажем им такое кино, после которого их зомби-команды будут просто мусором.

Леманский сел в машину. Хлопнул дверью.

— Садись, Роберт. Хватит мокнуть. У нас много работы.

Нам нужно спасти этот чертов мир от самого себя.

Машина рванула с места, разбрызгивая лужи.

В зеркале заднего вида бетонный куб лаборатории казался маленьким и серым.

Архитектор вернулся.

И теперь он был злым.

ИНТЕРЛЮДИЯ. МЕХАНИКА ДУШИ

Нью-Джерси. Лаборатория прикладной психологии.

Час спустя.

Дождь за окном не имел значения. Здесь, внутри бетонного периметра, погода была величиной регулируемой: двадцать градусов по Цельсию, влажность сорок процентов, стерильность операционной.

Джеймс Викари снял очки. Протер линзы краем халата.

Машина с русским уехала. Красные огни растворились в ливне, как угасающие нейронные связи.

— Романтик, — произнес он вслух. Слово упало в тишину лаборатории, как диагноз.

Архитектор разочаровал.

От человека, построившего торговую империю за полгода, ожидалось больше гибкости. Ожидалось понимание эффективности. А он начал читать проповеди о достоинстве и свободе воли.

Свобода воли…

Какой архаизм.

Нет никакой воли. Есть биохимия. Есть электричество. Есть набор базовых инстинктов: жрать, размножаться, доминировать, бояться.

Все остальное — поэзия, религия, искусство — просто красивая обертка для этих четырех кнопок. Русский тратит миллионы на обертку. Викари нажимал прямо на кнопки.

Он вернулся к пульту управления.

За зеркальным стеклом все еще сидели испытуемые.

Эксперимент закончился полчаса назад, но их не выпускали. Нужно было замерить фазу отката.

Домохозяйка в шляпке (объект №4) сидела неподвижно. Коробка из-под попкорна была пуста. Ее руки лежали на коленях, взгляд уперся в погасший экран.

Она выглядела опустошенной. Словно из нее вынули батарейку.

Викари включил микрофон внутренней связи.

— Объект номер четыре. Как вы себя чувствуете?

Женщина медленно подняла голову.

— Я… я не знаю, — голос был вялым, безжизненным. — Я хочу пить. И… мне страшно.

— Чего вы боитесь?

— Тишины. Включите кино. Пожалуйста. Включите что-нибудь. Я не хочу думать.

Викари выключил микрофон.

Занес данные в журнал.

«Постгипнотическая апатия. Снижение когнитивных функций. Высокая зависимость от внешнего стимула. Результат: идеальный избиратель».

В углу аппаратной зазвонил телефон. Черный, бакелитовый, без диска набора. Прямая линия.

Викари снял трубку.

— Слушаю.

Голос на том конце был сухим, лишенным возраста и пола. Голос Системы.

— Как прошла встреча?

— Отказ, — доложил Викари, глядя на дрожащие стрелки осциллографов. — Субъект Леманский проявил агрессию. Назвал технологию «скотобойней». Сотрудничать не будет.

— Причина?

— Моральные предрассудки. Устаревшие этические нормы. Он считает, что продает людям «мечту», а мы — «приказ». Он объявил, что будет сопротивляться. Создавать «иммунитет».

В трубке помолчали. Слышался только треск статики.

— Это проблема?

— Напротив, — Викари усмехнулся. — Это возможность. Нам нужна контрольная группа. Пусть русский строит свои храмы. Пусть снимает свои фильмы. Мы увидим, что победит: сложная эстетика или прямой сигнал в подкорку. Это отличный полигон, сэр.

— Мы не можем позволить ему дискредитировать метод.

— Он не сможет. Кто ему поверит? Он коммунист. Если он начнет кричать про зомбирование, мы объявим это паранойей. Скажем, что русские сами используют психотронное оружие, а на нас клевещут. Зеркальная проекция. Общество поверит нам, потому что мы покажем им это в новостях. С 25-м кадром.

— Хорошо. Продолжайте тесты. Увеличьте экспозицию. Пентагон хочет знать, можно ли заменить команду «Ешь» на команду «Убей».

— Работаем, сэр.

Щелчок. Гудки.

Викари положил трубку.

Он подошел к тахистоскопу.

Маленькая коробочка с линзой. Проектор теней.

Русский назвал это «отмычкой». Глупец. Это не отмычка. Это скальпель.

Мир слишком сложен. Слишком много шума. Слишком много мнений. Демократия стала неуправляемой, рынок — хаотичным.

Люди устали выбирать. Выбор — это стресс. Выбор — это ответственность.

Он, Джеймс Викари, принесет им избавление.

Великую тишину.

Мир, где каждый счастлив, потому что ему приказали быть счастливым. Мир, где никто не бунтует, потому что бунт не прописан в программном коде.

Он снова посмотрел через стекло.

Женщина плакала. Тихо, беззвучно. Слезы текли по щекам, размывая пудру.

Она плакала не от горя. Она плакала от пустоты, которую больше нечем заполнить.

Викари нажал кнопку интеркома.

— Ассистент. Загрузите кассету номер семь.

— Какую, доктор? «Агрессия»?

— Нет. «Умиротворение». И добавьте команду «Покупай стиральный порошок». Надо же как-то окупать электричество.

Проектор застрекотал.

На экране появились цветы.

Замерцал невидимый ритм. Тук. Тук. Тук.

Женщина за стеклом перестала плакать. Ее лицо разгладилось. Рот приоткрылся в бессмысленной, блаженной улыбке.

Она больше не была личностью. Она была приемником, настроенным на нужную волну.

Викари удовлетворенно кивнул.

Пусть Леманский воюет. Пусть снимает свое великое кино.

Война уже выиграна.

Потому что человеку проще быть сытым зомби, чем голодным героем.

Это наука.

Ничего личного.