Режиссер из 45г V

Глава 14

Утро после суда выдалось серым, как тюремная роба.

Магазин на Пятой авеню напоминал склеп, в который вандалы принесли мусор. Электричества не было. ЦРУ держало слово: рубильник вырубили на подстанции, сославшись на «аварию». В огромном зале царил холодный полумрак, пахнущий застоявшимся табаком и безнадежностью.

Спутник под потолком висел мертвым грузом. Его антенны больше не ловили сигналы будущего, они указывали на грязный пол, усыпанный осколками стекла и конфетти вчерашней битвы.

Владимир Леманский сидел на ящике из-под телевизоров.

Перед ним, на перевернутой бочке, горела керосиновая лампа. Желтый язычок пламени выхватывал из темноты лица остатков «армии».

Роберт Стерлинг. Бледный, небритый, с красными от бессонницы глазами. Он сжимал телефонную трубку, хотя линия была мертва уже три часа.

Кирк Дуглас. Вчерашний триумфатор, сегодня он выглядел как боксер после двенадцатого раунда. Смокинг помят, бабочка потеряна.

Орсон Уэллс спал в углу на горе портьер, укрывшись собственным пиджаком, и храпел так, что дрожали остатки витрин.

— Это конец, Володя, — голос Стерлинга звучал глухо, как из бочки. — Счета заморожены. Только что прислали курьера из банка. Они требуют погашения кредитной линии в течение двадцати четырех часов. Полмиллиона.

Поставщики стекла разорвали контракт. Электрики не едут. Даже уборщики разбежались. Нам нечем платить зарплату.

Мы банкроты.

— Мы не банкроты, — Леманский смотрел на пламя. — Мы в осаде.

— Какая разница⁈ — Стерлинг вскочил, опрокинув стул. — Нас задушат голодом! Через два дня здесь будут приставы. Они опишут имущество. Заберут «Вятки», заберут часы, заберут твои чертовы костюмы! А нас вышвырнут на улицу как бродяг!

Дуглас поднял голову.

— У меня есть сбережения. Немного. Я могу…

— Не хватит, Кирк, — отрезал Архитектор. — Твоих денег хватит на неделю аренды этого дворца. А нам нужна война. Война стоит дорого.

Леманский встал. Подошел к забитому фанерой окну. Сквозь щели пробивался свет Нью-Йорка. Города, который жил, торговал, спешил, не замечая, что в его сердце умирает мечта.

Москва предала. Вашингтон объявил вендетту.

Он остался один.

Сирота с амбициями императора.

— У нас нет денег, — произнес он тихо. — Но у нас есть кое-что дороже золота.

Репутация.

Вчера мы показали им шоу. Сегодня они хотят продолжения.

Мы продадим им не товары. Мы продадим им причастность.

Он резко повернулся к Стерлингу.

— Сколько у нас рекламных плакатов на складе? Тех, с Гагариным и тайгой?

— Тысячи. Зачем они тебе? Нами топить будем?

— Мы будем на них печатать.

Леманский взял со стола маркер. Подошел к стопке плакатов. Перевернул один. Чистая, плотная, белая бумага.

Быстрым, уверенным движением начертил прямоугольник. В центре — глаз в треугольнике. Но зрачок глаза — объектив кинокамеры.

Снизу размашистая подпись: «1 АКЦИЯ. КБ БУДУЩЕЕ. ЦЕНА СВОБОДЫ — $1».

— Что это? — Стерлинг поправил очки.

— Это наши деньги, Роберт.

Мы объявляем о создании Открытого Акционерного Общества.

Мы выходим на биржу. Но не на ту, где сидят жирные коты в Уолл-Стрит.

Мы выходим на улицу.

Мы продадим миллион акций. Обычным людям. Таксистам. Студентам. Домохозяйкам. Тем, кто вчера слышал «Рубин» и понял, что их обманывали.

Мы станем первой в мире Народной Корпорацией.

— Это незаконно! — взвизгнул пиарщик. — Комиссия по ценным бумагам нас посадит! Нужна регистрация, проспект эмиссии, андеррайтеры…

— Мы пираты, Роберт! — гаркнул проснувшийся Уэллс. Он поднялся с груды тряпья, огромный и лохматый. — Пиратам не нужны андеррайтеры. Пиратам нужен черный флаг и попутный ветер.

Мне нравится дизайн. Глаз. Всевидящее око, которое подмигивает Системе. Гениально.

Леманский бросил маркер.

— Печатать. Прямо сейчас.

Найдите подпольную типографию. Битники помогут. У них есть выходы на анархистов в Бронксе.

К утру мне нужен миллион листов.

Завтра мы устроим IPO, которого этот город еще не видел.

Бронкс. Промзона.

Гараж, где пахло мазутом, типографской краской и сыростью. Дождь барабанил по жестяной крыше, создавая ритм для безумной работы.

Здесь кипела жизнь.

Битники, инженеры КБ, безработные актеры (друзья Дугласа) работали как единый механизм.

Старый ротапринт стучал как пулемет, выплевывая листы.

На глянцевой стороне — улыбающийся советский космонавт. На обратной — печать «ПИРАТЫ» и номинал.

Каждая акция подписывалась вручную. Стерлинг, Дуглас, Уэллс и Леманский сидели за длинным столом и ставили автографы, пока не сводило пальцы.

В углу гаража Петр Ильич колдовал над грузовиками доставки.

Синие фургоны с надписью «Вятка» превращались в броневики информационной войны.

На крыши варили сваркой огромные рупоры, снятые со списанных полицейских машин (купленных на свалке за ящик водки). Борта обшивали листами фанеры — защита от камней.

Леманский ходил между станками. Он был спокоен, собран, холоден.

Но внутри горел огонь.

Нужны были деньги на краску. На бензин. На взятки копам, чтобы те не накрыли типографию раньше времени.

Касса была пуста.

Он вышел на улицу, под дождь.

Там стояла его «Волга». Черная, блестящая, хищная. Его личный танк. Символ его статуса.

Рядом курил старый механик-итальянец, владелец гаража.

— Тони, — Леманский похлопал по капоту машины. — Сколько дашь?

Итальянец поперхнулся дымом.

— За «Волгу»? Мистер Леманский, вы шутите? Это же… это ваша кожа.

— Кожа новая нарастет. Мне нужен кэш. Сейчас.

И часы.

Архитектор расстегнул браслет. Снял «Полет». Тяжелое золото. Первый экземпляр серии.

— И за это.

— Володя! — Стерлинг выбежал из гаража. — Ты что творишь⁈ Ты продаешь машину? Ты продаешь часы?

Это же символы! Если люди увидят тебя пешком, они решат, что ты сдался!

— Символ — это я, Роберт. — Леманский бросил ключи итальянцу. — А машина — это железо. Железо должно воевать.

Тони, давай деньги. Все, что есть в сейфе.

Итальянец молча вынес пачку долларов. Мятые, пахнущие чесноком и смазкой купюры.

Леманский взял их.

Подошел к ротапринту. Бросил деньги на стол печатника.

— Еще пятьдесят тысяч экземпляров. И заправьте грузовики под завязку.

Мы выступаем на рассвете.

Дуглас, наблюдавший эту сцену, медленно снял с пальца перстень с бриллиантом.

Положил его на стол рядом с деньгами.

— Я тоже в деле. Этот камень мне подарила студия, когда я подписал рабский контракт. Пусть теперь он послужит свободе.

Уэллс пошарил по карманам. Достал початую бутылку виски.

— А я могу пожертвовать вдохновением. Кто будет пить?

Смех. Нервный, злой, веселый смех людей, которым нечего терять.

Армия оборванцев в смокингах готовилась штурмовать Уолл-Стрит.

Ночь над Нью-Йорком.

Крыша разгромленного магазина на Пятой авеню.

Дождь лил стеной, заливая аппаратуру, укрытую брезентом.

Петр Ильич совершил чудо. Из деталей трех «Рубинов», антенны от «Кадиллака» и какой-то матери он собрал передатчик.

Мощность — дикая. Частота — плавающая. Она перебивала сигнал официальных радиостанций в радиусе десяти миль.

— Готово, — прохрипел инженер, вытирая руки ветошью. — Лампы выдержат минут двадцать. Потом сгорят.

— Двадцати минут хватит, чтобы поджечь мир, — ответил Орсон Уэллс.

Режиссер стоял перед микрофоном, замотанным в целлофан. Он был мокрым насквозь, вода текла по его огромному лицу, но он выглядел счастливым.

Это была его стихия. Радио. Голос. Тьма.

— Включай.

Щелчок тумблера. Гул. Эфир зашипел.

Уэллс набрал воздуха в легкие. Его грудная клетка раздулась, как кузнечный мех.

— Граждане Готэма! — его бас, усиленный электроникой, ворвался в приемники таксистов, в радиолы ночных кафе, в спальни бессонных клерков.

— Говорит Орсон Уэллс. Говорит Тень.

Вы спите? Проснитесь.

Они хотят купить ваши сны. Они хотят продать вам ваше же будущее в кредит.

Ваши банкиры говорят, что деньги любят тишину.

Ложь! Деньги любят правду!

Голос гремел над городом. Люди останавливались на улицах. Поднимали головы к небу, откуда, казалось, звучал этот гром.

— Мы построили Ковчег. Но они хотят его потопить. Они перекрыли нам воздух, потому что мы отказались торговать вашей свободой.

Завтра утром мы выйдем на ступени Биржи.

Мы не просим милостыню. Мы предлагаем долю.

Долю в пиратском корабле, который поплывет против течения.

Один доллар.

Один доллар за право сказать «Нет» их системе.

Один доллар за акцию Лаборатории Свободы.

Приходите. Приносите свои мятые бумажки. Мы превратим их в пули для войны со скукой.

Эфир затрещал. Лампы передатчика начали краснеть, готовые лопнуть.

— Завтра. Девять утра. Уолл-Стрит.

Не будьте манекенами. Будьте живыми.

Конец связи.

Взрыв. Одна из ламп лопнула. Искры. Дым.

Эфир замолк.

Леманский стоял в темноте. Он слышал, как город внизу изменил ритм. Гудки машин стали яростнее. Где-то вдалеке завыли сирены.

— Ты разбудил их, Орсон.

— Я просто прочитал им сказку на ночь, — усмехнулся великий режиссер. — Страшную сказку. Теперь они не уснут до утра.

Четыре часа утра. Самое темное время.

Леманский вышел на задний двор магазина. Ему нужно было покурить. Нервы звенели, как высоковольтные провода.

Переулок был узким, заваленным мусорными баками. Здесь пахло гнилью и кошками.

Он чиркнул зажигалкой.

Огонек осветил фигуру, стоявшую в тени пожарной лестницы.

Человек в плаще. Лицо скрыто шляпой. Руки в карманах.

Леманский не вздрогнул. Он знал этого человека.

Майор Волков. Старый знакомый. Снайпер. Человек, который не задает вопросов.

— Здравствуй, Володя, — голос Волкова был тихим, будничным. Как будто они встретились в курилке на Лубянке.

— Пришел закрыть контракт, Саша?

— Приказ. Ты вышел из берегов. Суслов считает, что живой Леманский в руках американцев — это угроза. Ты слишком много знаешь о схемах финансирования компартий.

Волков сделал шаг вперед. В его руке тускло блеснул вороненый ствол. «ТТ» с глушителем.

— Ничего личного. Ты сам выбрал этот путь.

У тебя есть выбор. Пуля. Или… — он протянул левой рукой маленькую ампулу. — Инфаркт. Быстро. Чисто. Герой труда умер от перенапряжения. Тебя похоронят у Кремлевской стены.

Леманский затянулся сигаретой. Выпустил дым в лицо дождю.

— У Кремлевской стены холодно, Саша. Я предпочитаю тепло.

Я не умру сегодня. У меня завтра IPO.

— Не дури. — Волков поднял пистолет. — Я не промахиваюсь.

Щелчок.

Не выстрела. Хруст кости.

Из темноты за спиной Волкова возникла тень. Огромная, молчаливая.

Степан.

Телохранитель Леманского. Человек, приставленный Москвой следить за Архитектором.

Удар ребром ладони по шее. Волков рухнул на мокрый асфальт, выронив пистолет.

Степан наступил тяжелым ботинком на руку киллера.

— Степа? — Волков хрипел, пытаясь вдохнуть. — Ты что… Ты предал?

Степан поднял пистолет. Проверил обойму.

Посмотрел на Леманского.

В его глазах не было сомнений. Была простая, мужицкая верность тому, кто кормил, кто уважал, кто давал смысл жизни. КГБ был далеко. Архитектор был рядом.

— Уходи, майор, — пробасил Степан. — Скажи им, что не нашел. Скажи, что он исчез. Растворился.

— Они пришлют других…

— Пусть шлют. Здесь Нью-Йорк. Здесь джунгли. А я в джунглях лучше ориентируюсь.

Проваливай.

Волков, держась за сломанную ключицу, поднялся. В его глазах был ужас. Система дала сбой. Винтики взбунтовались.

Он поплелся к выходу из переулка, растворяясь в дожде.

Леманский подошел к Степану.

— Ты понимаешь, что ты сделал? Ты подписал себе приговор.

— А я, Владимир Игоревич, всегда мечтал в Америке остаться, — Степан сплюнул. — Нравится мне тут. Машины хорошие. И люди… веселые.

А Суслов… да пошел он.

Вы лучше скажите, мне акцию дадут? За доллар?

Леманский улыбнулся.

— Тебе — бесплатно, Степа. Пакет привилегированных.

Пошли. Нам нужно подготовить броневики.

Девять утра.

Уолл-Стрит — узкое ущелье между небоскребами, храм Золотого Тельца — был парализован.

Обычно здесь царил порядок. Клерки спешили на работу, лимузины подвозили боссов.

Сегодня здесь царил хаос.

Толпа.

Тысячи людей.

Студенты в джинсах. Докеры в промасленных куртках. Домохозяйки с колясками. Клерки, сбежавшие из офисов. Черные парни из Гарлема.

Они заполнили улицу от Бродвея до Ист-Ривер.

Море голов. Гул, от которого дрожали стекла в офисах «Морган Стэнли».

В центре этого моря стояли три синих грузовика.

На крыше головной машины, как Ленин на броневике, стоял Леманский.

Рядом — Дуглас и Уэллс.

Ветер с залива трепал плащ Архитектора.

Полиция выстроила кордон у входа на Биржу. Конная полиция гарцевала, нервно сдерживая лошадей.

Начальник полиции орал в мегафон:

— Это незаконное собрание! Разойдитесь! Или мы применим силу!

Леманский взял микрофон. Рупоры на крыше рявкнули, перекрывая вой сирен.

— Силу⁈

Он показал на толпу.

— Вот сила!

Мы пришли не грабить вас! Мы пришли купить вас!

Вы закрыли мне вход на Биржу? Плевать! Я открываю свою биржу! Прямо здесь! На асфальте!

Он поднял руку. В ней была пачка акций.

— Кто хочет купить долю в будущем? Один доллар! Цена чашки кофе!

Но этот доллар станет пулей в сердце скуки!

Толпа взревела.

— Мне! Сюда!

Лес рук.

Люди протягивали деньги. Мятые банкноты. Монеты.

Дуглас и Уэллс спрыгнули в толпу. Они работали как разносчики газет.

— Бери! Передавай дальше!

Акции — листы с глазом-камерой — летели над головами, как белые птицы. Деньги плыли обратно, к грузовикам.

Мешки наполнялись кэшем.

Полиция попыталась прорваться.

Конники двинулись клином.

Но толпа не отступила.

Докеры встали цепью, сцепившись локтями. Студенты запели.

Это был не бунт разрушения. Это был карнавал.

Полицейские лошади пугались шума. Копы, видя, что перед ними не коммунисты с красными флагами, а их собственные соседи, покупающие какие-то картинки, опускали дубинки.

Из окон небоскребов смотрели банкиры.

Они видели то, что пугало их больше всего.

Деньги шли мимо них.

Капитал формировался стихийно, без комиссий, без брокеров, на чистом доверии и драйве.

Леманский украл у них саму суть капитализма — азарт.

К полудню грузовики были пусты. Миллион акций продан.

В кузовах лежали мешки.

Гора денег. Живых, грязных, настоящих денег.

Леманский стоял на крыше, глядя на это море.

Он победил.

Он не просто нашел финансирование. Он получил армию акционеров, которые теперь будут защищать его бизнес как свой собственный.

Вечер.

Сейфовая комната магазина (единственное, что уцелело при погроме).

Стальная дверь толщиной в полметра была открыта.

Внутри, на полу, прямо на пачках денег, сидела «Банда».

Стерлинг, пьяный от счастья и виски, пересчитывал купюры.

— Миллион двести тысяч… Миллион триста…

Володя, мы богаты. Мы чертовски богаты!

Мы можем оплатить долги. Мы можем купить новый завод. Мы можем купить остров!

Уэллс лежал на мешке с двадцатками, куря сигару.

— Остров — это скучно. Купим телеканал. Свой собственный. Пиратский. Будем крутить «Процесс» 24 часа в сутки.

Дуглас рассматривал свои руки, черные от типографской краски.

— Знаете, парни… Я никогда не чувствовал себя таким… чистым.

Я продавал себя студиям за миллионы. Но сегодня, продавая эти бумажки по доллару, я понял, что такое настоящая цена.

Леманский сидел у стены.

Он держал в руках одну акцию. Последнюю. Оставил себе.

Глаз-камера смотрел на него.

Он вспомнил рисунок углем. Алина под дождем.

Где она сейчас? На Лубянке? В ссылке?

Он спас свое дело. Но он потерял ее.

Эта мысль жгла, но он загнал ее глубоко внутрь. Сейчас нельзя было показывать слабость.

Он встал.

Подошел к карте мира, висевшей на стене сейфа.

Флажки СССР и США торчали в Москве и Вашингтоне.

Он достал из кармана черный маркер.

Нарисовал жирный крест на Нью-Йорке.

Потом — на Лос-Анджелесе.

Потом — на Париже.

— Мы не покупаем острова, Роберт, — сказал он тихо. — Мы создаем архипелаг.

Мы больше не зависим от Москвы. Мы не зависим от Вашингтона.

Мы — государство в государстве.

Акционерное Общество «Пираты».

Наши законы — стиль и правда.

Наши границы — там, где ловит наш сигнал.

Он налил виски в бумажный стаканчик.

— За свободу.

И за то, что мы только что приватизировали душу капитализма.

Они чокнулись.

В пустом, темном, разрушенном магазине, на куче денег, сидели четверо безумцев, которые только что изменили мир.

Завтра начнется новая эра.

Завтра Леманский начнет снимать свой Главный Фильм.

А пока…

Пока они были королями ночи.