Режиссер из 45г V

Глава 19

Трое суток эфира. Семьдесят два часа, изменившие плотность воздуха над Северным полушарием.

Радиорубка «Титана» больше не пахла просто канифолью и табаком. Она пахла электрическим безумием. Воздух здесь стал густым, наэлектризованным, словно перед грозой, но источником этой грозы были не тучи, а ламповые усилители, раскаленные докрасна.

Стерлинг не спал третью ночь. Глаза пиарщика провалились, кожа приобрела оттенок старой газетной бумаги, но энергия била ключом. Кофеин и адреналин — топливо медиа-войны.

Рука ударила по столу, прижимая пачку телетайпных лент, перехваченных сканером.

— Цифры, — хриплый голос сорвался на фальцет. — Посмотрите на цифры.

Это не радиостанция. Это вирус. Эпидемия.

Би-Би-Си теряет аудиторию. «Голос Америки» нервно курит в коридоре.

Нас слушают.

В Париже студенты записывают эфиры на магнитофоны. В Гамбурге в доках рабочие включают приемники на полную мощность.

А в Союзе…

Американец развернул длинную ленту.

— ТАСС уполномочен заявить: «Пиратское гнездо провокаторов в Северном море отравляет эфир ложью».

«Правда» вышла с передовицей: «Голос из помойки».

Понимаете? Они реагируют. Империя зла заметила укус комара.

Леманский стоял у иллюминатора. Снаружи — серая мгла, дождь, переходящий в мокрый снег. Шторм не утихал, лишь менял тональность с воя на глухой рокот.

Реакция ожидаема.

Система не терпит конкуренции. Система может простить бомбу, но не может простить Слово.

— Это только начало, Роберт. — Взгляд не отрывался от горизонта. — Мы читаем стихи. Мы еще не включили «Глаз».

Когда заработает видеоканал, когда они увидят картинку… Тогда начнется настоящая охота.

Что с топливом?

— Керосин залит. Кислород… — Стерлинг поморщился. — Петрович говорит, шланги дубеют. Температура падает. Если ударит мороз, клапаны могут не выдержать.

Нужно запускать сегодня. Или никогда.

Дверь рубки распахнулась.

Не вошла — ворвалась тревога.

Степан.

Без автомата, но с лицом, на котором написано больше, чем в любом рапорте.

— Владимир Игоревич. На мостик.

Срочно.

— Что там?

— Гости.

Радар засек цель. Идет полным ходом. Курс — на перехват.

Не торговец. И не рыбак.

Сигнатура военная.

Леманский развернулся. Усталость исчезла. Тело вспомнило режим боя.

— Алина?

— Спит. В каюте.

— Не будить. Стерлинг, оставайся на частоте. Готовь экстренное сообщение.

Если это НАТО — будем торговаться. Если…

Фраза повисла в воздухе.

Если не НАТО, торговаться будет нечем.

Подъем на мостик.

Железные трапы гудели под ногами. Ветер на верхней палубе сбивал с ног, швырял в лицо ледяную крупу.

Ван Дорн уже был там.

Огромный наемник стоял у экрана радара, вцепившись в поручень. Бинокль висел на шее бесполезным грузом — в таком тумане видимость нулевая.

— Доклад, — голос Архитектора перекрыл шум вентиляции.

Ван Дорн ткнул толстым пальцем в зеленый круг экрана.

— Цель одиночная. Скорость тридцать узлов. Идет нагло, без маневров. Прямая линия.

Дистанция — десять миль. Через двадцать минут будет здесь.

— Идентификация?

— Радиомолчание. На запросы не отвечает.

Но судя по профилю… Эсминец.

Класс «Скорый» или «Котлин».

Советы.

В рубке стало тихо. Тише, чем в склепе.

Наемники переглянулись. Воевать с береговой охраной — одно. Воевать с боевым кораблем ВМФ СССР — совсем другое. Это билет на тот свет без пересадок.

Леманский подошел к карте.

Нейтральные воды. Юридически — «ничья земля».

Фактически — кто сильнее, тот и закон.

Советы не признают частную собственность. Для них «Титан» — не Республика. Для них это — беглый преступник, укравший государственные секреты.

Они пришли не арестовывать. Они пришли топить.

— Орудия? — вопрос Ван Дорну.

— У нас? — Бур криво усмехнулся. — Два пулемета «Браунинг» 50-го калибра и ящик коктейлей Молотова.

Против эсминца с его 130-миллиметровыми пушками?

Босс, они разнесут нас в щепки с дистанции пять километров. Мы даже не увидим вспышки выстрела.

— Им не нужны щепки. Им нужен я. И ракета.

Подойти вплотную они не смогут — волна высокая, бортами побьются.

Будут высаживать досмотровую группу. Катера.

А вот катерам мы можем ответить.

— Это война, босс. Настоящая.

Если мы откроем огонь по советским морякам… Нас объявят террористами. Повесят всех.

— Нас и так повесят, Ван Дорн.

Вопрос только в том, успеем ли мы запустить «Зенит» до того, как петля затянется.

Леманский взял микрофон громкой связи.

Нажал кнопку. Голос разлетелся по всем отсекам «Титана», от трюма до клотика.

— Внимание экипажу. Говорит Леманский.

К нам подходят гости. Эсминец под красным флагом.

Они хотят закрыть нашу станцию. Хотят забрать ваши акции и вашу свободу.

Объявляется боевая тревога.

Всем, кто не занят на пуске — к бортам. Вооружаться.

Инженерам — ускорить заправку.

У нас нет времени на проверки.

Пуск — по готовности. Даже если придется стартовать прямо во время боя.

Щелчок тумблера. Связь отключена.

Взгляд на Ван Дорна.

— Твои люди готовы умирать за идею, капитан? Или только за деньги?

Наемник почесал рыжую бороду. В глазах мелькнул недобрый огонек.

— За деньги мы убиваем. За идею…

Он сплюнул на палубу.

— Черт с ним. Мне никогда не нравились коммунисты. Они отобрали у моего деда ферму в Латвии.

Повоюем.

Но цену я подниму. Вдвое.

— Договорились.

Готовь оборону. Водометы, масло на палубу, сетки. Не дай им подняться.

Ван Дорн ушел, грохоча сапогами.

Леманский остался у радара.

Зеленая точка ползла к центру. Неумолимо. Как судьба.

Десять миль.

Восемь.

У «Титана» не было брони. Не было пушек.

Только ржавая сталь и стеклянный глаз на вершине ракеты.

И еще — Слово.

Архитектор повернулся к Степану.

— Иди в трюм. К Петровичу.

Скажи: мне плевать на инструкции. Плевать на замороженные клапаны.

Ракета должна уйти.

Если они захватят «Зенит»… Это конец.

Лучше взорвать танкер, чем отдать технологии.

— Понял.

Степан не спрашивал «а как же мы?». Степан знал: самурай служит до конца.

— Владимир Игоревич… А Юра?

Леманский замер.

Имя сына прозвучало как выстрел.

Там, в Москве, мальчик ждет сигнала.

Если «Титан» утонет — мальчик никогда не увидит правды.

— Юра услышит нас.

Иди.

Одиночество на мостике.

Только писк радара и шум дождя.

Леманский достал из кармана портсигар.

Последняя папироса. «Беломор». Привезенный еще из Союза, сбереженный для особого случая.

Чиркнула спичка.

Едкий дым наполнил легкие.

Вкус Родины. Горький, жесткий, но родной.

Он ждал встречи.

Через двадцать минут он увидит тех, от кого бежал три года.

Своих бывших соотечественников.

Лицом к лицу.

Дверь на палубу открылась ветром.

В проеме стояла Алина.

Проснулась. Почувствовала.

В наброшенном на плечи одеяле, босая.

Она не спрашивала. Она смотрела на радар.

Поняла.

— Пришли? — голос тихий, спокойный.

— Пришли.

— «Беспощадный»?

— Скорее всего.

— Символично.

Она подошла. Встала рядом. Тепло ее тела чувствовалось даже сквозь слои одежды.

— Я не уйду в шлюпку, Володя.

Не проси.

— Я и не собирался просить.

Ты — голос этого корабля.

Иди к Стерлингу.

Включай микрофон.

Когда они подойдут… когда начнется штурм…

Ты будешь комментировать.

Пусть мир слышит каждый выстрел.

Пусть слышат, как империя воюет с поэзией.

Это будет твой лучший репортаж.

Она коснулась его руки. Холодной, твердой руки.

— А ты?

— А я буду держать дверь.

Чтобы ты успела дочитать главу.

Она кивнула.

Поцелуй? Нет. Сейчас не время для нежности. Сейчас время для ярости.

Алина развернулась и пошла к выходу.

Ее босые ноги ступали по холодному металлу уверенно.

Волчица шла защищать логово.

Леманский затушил папиросу о пульт радара.

Зеленая точка была уже совсем близко. Пять миль.

На горизонте, сквозь пелену дождя, проступил силуэт.

Хищный. Серый. Угловатый.

Корабль войны.

Он резал волну, поднимая буруны пены.

Пушки главного калибра смотрели прямо на мостик «Титана».

Архитектор поправил воротник плаща.

Проверил «Вальтер» в кобуре.

Шоу начинается.

Империя пришла за долгами.

Но она не знала, что у должника в рукаве припрятана сверхновая звезда.

— Добро пожаловать в ад, товарищи, — прошептал он в пустоту. — Надеюсь, вы любите тепло. Потому что скоро здесь будет очень жарко.

Рация ожила.

Треск. Шипение. И голос.

Русский. Властный. Металлический.

«Неизвестное судно. Говорит эсминец „Беспощадный“. Приказываю лечь в дрейф. Приготовить трап для досмотра. В случае неподчинения открываю огонь на поражение».

Леманский взял тангенту.

Нажал кнопку передачи.

— «Беспощадный», говорит Республика Sealand.

Трапа нет.

Дрейфа не будет.

Идите к черту.

Он бросил микрофон на пульт.

Рубикон перейден.

Теперь только вперед. Или вверх. Или на дно.

Четвертого не дано.

Стальной Остров превратился в каток. Шторм, набравший силу, швырял на палубу не воду — ледяную крошку. Смесь соли и града моментально застывала на металле, превращая каждый шаг в смертельный аттракцион.

Центр «Титана». Стартовая площадка.

Здесь, в кольце прожекторов, заливающих пространство мертвенно-белым светом, стоял «Зенит».

Черный обелиск. Двенадцать метров смерти и надежды.

Вокруг ракеты, словно муравьи вокруг сахарной головы, суетились люди в оранжевых термокостюмах. Инженеры. Техники. Смертники.

Процесс заправки — не рутина. Это танец на минном поле.

Два шланга толщиной в питона тянулись от заправочных емкостей к брюху ракеты.

По одному тек керосин РГ-1. Высокоочищенная нефть, горючая, как сухая бумага.

По другому — жидкий кислород. Окислитель. Температура минус сто восемьдесят три градуса по Цельсию.

Дьявольский коктейль. Стоит компонентам встретиться вне камеры сгорания — от «Титана» останется только мокрое пятно и эхо взрыва.

— Давление! — крик Петровича потонул в вое ветра. Главный инженер сорвал маску переговорного устройства. Динамики сдохли от влажности. — Давление в баке окислителя! Голосом дублируй!

Техник у манометра, пристегнутый страховочным фалом к лееру, показал пять пальцев.

Пять атмосфер. Норма.

Но кислород капризен.

В контакте с влажным морским воздухом шланги мгновенно покрывались шубой инея. Толстой, рыхлой, белой. Лед трещал, отваливался кусками, падал на палубу, разбиваясь в пыль.

— Дренаж открыт! — вопль со стороны баков. — Клапан травит!

Из бока ракеты вырвалась струя белого пара.

Кислород закипал. Газ рвался наружу через предохранительный клапан, который должен сбрасывать излишки. Но струя была слишком мощной.

Облако ледяного тумана накрыло площадку. Видимость упала до нуля.

— Не дышать! — Петрович бросился в белую мглу. — Всем стоять! Масла на одежде нет?

Вопрос риторический. Если на ком-то есть хоть капля машинного масла или мазута — в чистом кислороде она вспыхнет от простого удара. Человек превратится в факел.

Фигуры в тумане замерли. Призраки в оранжевом.

Слышно только шипение. Змеиное, злое шипение уходящего газа.

Петрович на ощупь нашел вентиль дренажа.

Металл обжигал холодом даже через двойные перчатки.

Ключ.

Накинуть на гайку.

Рывок.

Не идет. Примерзло. Конденсат попал в резьбу и превратился в бетон.

— Кувалду! — рев инженера.

Из тумана вынырнула рука, протягивая тяжелый латунный молот (сталь нельзя — искра убьет всех).

Удар.

Звон.

Еще удар.

Ледяная корка на вентиле треснула.

Петрович навалился всем весом. Сапоги скользили по обледенелой палубе.

Поворот.

Шипение стихло. Белое облако начало редеть, сдуваемое штормовым ветром.

— Есть герметичность! — выдох. Очки запотели изнутри. — Продолжать закачку! До полного!

Ван Дорн наблюдал за этим безумием с верхней галереи надстройки.

Наемник кутался в бушлат, но холод пробирал до костей. Или это был не холод?

Страх.

Ван Дорн видел многое. Видел резню в Конго. Видел перестрелки в джунглях Вьетнама.

Но там враг был понятен. Человек с автоматом.

Здесь врагом была физика.

Рядом встал один из бойцов, сжимая «ФАЛ». Зубы стучали.

— Кэп… Если эта штука бахнет…

— Если бахнет, ты даже испугаться не успеешь, Билли. Просто станешь паром.

— А те… на горизонте?

Боец кивнул в сторону моря.

Там, во тьме, уже были видны огни.

Прожекторы.

Два луча шарили по волнам, приближаясь к «Титану».

«Беспощадный».

— Те будут стрелять, — Ван Дорн сплюнул табак. Слюна улетела за борт. — У них приказ.

— И что нам делать? У нас автоматы против пушек!

— Нам — тянуть время.

Смотри на этих очкариков внизу.

Они сейчас героичнее нас с тобой, Билли.

Они заливают жидкую смерть в трубу, стоя на льду, пока на них наводят главный калибр.

Учись.

Внизу процесс вышел на финишную прямую.

Керосин залит.

Кислород — девяносто процентов.

Ракета курилась дымком испарений. Корпус, остывший до космических температур, потрескивал, сжимаясь. Металл стонал.

Звук был жутким. Словно «Зенит» жаловался на судьбу. Словно просил отпустить его в небо, прочь из этого ледяного ада.

Вдруг — сирена.

Не боевая тревога. Техническая.

Зуммер на пульте заправки.

Инженер у монитора (маленький экран осциллографа) замахал руками.

— Сбой! Датчик уровня! Третий сегмент! Показывает пустоту!

Петрович подлетел к прибору.

Удар кулаком по корпусу.

Линия на экране дернулась, но осталась на нуле.

— Проводка… Где-то перебило сигнал. Или поплавок залип.

Если бак переполнится — кислород пойдет в турбонасос. Гидроудар при старте. Взрыв.

— Остановить закачку? — рука техника на красной кнопке.

— Нет! — Петрович схватил руку. — Остановим — замерзнет магистраль. Потом не запустим.

Качать вслепую.

По времени.

Расчетное время заполнения — двести сорок секунд.

Сколько прошло?

— Двести десять.

— Еще тридцать секунд.

Считай вслух.

Я пойду к баку. Проверю на слух.

— Вы с ума сошли? Как вы услышите уровень в этом грохоте?

— Ушами. И задницей.

Инженер бросился к ракете.

Прижался ухом к ледяному борту. Щека мгновенно прилипла, кожа побелела — ожог холодом.

Но он слушал.

Внутри, за тонкой стенкой алюминиевого сплава, бурлила жидкость.

Гудение нарастало. Тон менялся.

Как чайник перед закипанием.

Звук поднимался выше.

Двести двадцать…

Двести тридцать…

Прожекторы эсминца ударили по глазам.

Советский корабль подошел на дистанцию визуального контакта.

Лучи света, яркие, как сверхновые, выхватили из тьмы палубу «Титана». Ракету. Фигурки людей.

Мыши на сцене под светом рампы.

Тир.

— СТОП! — заорал Петрович, отдирая щеку от металла вместе с лоскутом кожи. Кровь тут же замерзла.

Техник ударил по кнопке.

Насосы замолчали.

Клапаны лязгнули, отсекая магистрали.

Тишина.

Только ветер и гул эсминца за бортом.

Петрович сполз по опоре на палубу.

Полный бак. Под пробку.

Идеально. Или фатально. Узнают через час.

К нему подбежал Степан.

Подхватил под мышки.

— Живой, Петрович?

— Заправлена… — хрип. — Игла готова.

Теперь отстыковка.

Шланги убрать. Фермы отвести.

Степа… там эсминец?

Телохранитель посмотрел на слепящие прожекторы.

— Там жопа, Петрович. Большая, серая, советская жопа.

Уводи людей.

В бункер.

Дальше работаем мы.

Инженеры начали отсоединять заправочные рукава.

Руки дрожали. Гайки падали.

Каждая секунда под прицелом пушек казалась часом.

С «Беспощадного» донесся усиленный мегафоном голос:

«На палубе! Прекратить работы! Отойти от ракеты! Это последнее предупреждение!»

Петрович поднял голову.

Лицо в крови, очки перекошены.

Он показал эсминцу средний палец.

Маленький, жалкий жест на фоне боевой машины.

Но жест свободного человека.

— Отстыковка завершена! — доклад техника. — Шланги сброшены!

— Все в укрытие! — команда Степана.

Площадка опустела.

Остался только «Зенит».

Он стоял, окутанный паром, сверкая инеем в лучах вражеских прожекторов.

Холодный. Заряженный.

Бомба замедленного действия.

Или свеча, готовая зажечься.

На мостике Леманский видел, как последние фигурки инженеров нырнули в люк.

Заправка закончена.

Точка невозврата пройдена.

Теперь топливо внутри. Слить его нельзя. Остановить реакцию окисления нельзя.

Ракета должна улететь.

Или взорваться здесь, забрав с собой и «Титан», и «Беспощадный».

В рации щелкнуло.

Голос капитана эсминца. Теперь без металла. С напряжением.

«Видим заправку носителя. Вы создаете угрозу навигации. Немедленно сбросить давление».

Леманский взял микрофон.

— Давление сбросить невозможно.

Автоматика запущена.

Попытаетесь стрелять — детонация пятидесяти тонн топлива накроет вас ударной волной.

Дистанция двести метров, капитан.

Мы пойдем ко дну. Но вы пойдете с нами.

Ваш ход.

Тишина в эфире.

Шах.

Пока не мат. Но фигура поставлена под бой.

Стальной Остров замер в ожидании выстрела.

Видимости не было. Мир за бронированным стеклом мостика «Титана» исчез, растворился в белом мареве.

Существовал только Свет.

Два луча боевых прожекторов эсминца били в упор. Миллионы свечей, сфокусированных линзами Френеля, прожигали сетчатку, превращали ночь в операционную. Тени внутри рубки стали черными, резкими, живыми. Они метались по стенам при каждом крене судна, создавая пляску смерти.

Леманский щурился.

Рука прикрывала глаза.

На радаре — слияние меток. «Беспощадный» подошел вплотную. Борт о борт.

Дистанция — сто метров.

Слышен даже не гул двигателей. Слышен лязг металла, когда эсминец режет волну. Слышны команды боцмана на чужой палубе.

Дыхание Империи. В затылок.

— Канал открыт, — голос Стерлинга в динамике интеркома дрожал. — Они на общей частоте бедствия. 500 кГц.

Весь океан слышит.

Архитектор взял тангенту.

Холодный бакелит. Тяжелый.

Взгляд на Ван Дорна. Наемник стоял у штурвала, хотя рулить было некуда. На лице Бура — пот. Крупные капли, стекающие в рыжую бороду. Он понимал: калибр 130 мм не оставляет шансов. Если начнется стрельба, «Титан» превратится в дуршлаг за три секунды.

— Говорит Леманский. — Голос спокойный. Сухой. Как треск ломающейся ветки. — Слушаю вас, капитан.

Ответ пришел мгновенно.

Чистый русский язык. Без помех. Мощность передатчика на эсминце подавляла шторм.

'Гражданин Леманский. Говорит капитан второго ранга Волков. Командир эсминца «Беспощадный».

Именем Союза Советских Социалистических Республик.

Вам предъявляется обвинение в хищении государственной собственности, измене Родине и создании угрозы международному судоходству.

Приказываю:

Первое. Заглушить двигатели.

Второе. Спустить флаг.

Третье. Обеспечить прием досмотровой партии.

Время на исполнение — пять минут.

Отсчет пошел'.

Ультиматум.

Классика.

Четко, по уставу. Без эмоций. Волков не видел в собеседнике человека. Видел цель. Мишень на полигоне.

Леманский нажал кнопку передачи.

— Капитан Волков.

Вы находитесь в нейтральных водах.

Ваши законы здесь — просто бумага.

«Титан» — суверенная территория. Республика Sealand.

Любая попытка высадки будет расценена как акт агрессии.

Как пиратство.

Как объявление войны.

В эфире — тишина. Секунда. Две.

Смех? Нет. Волков не смеялся.

'Республика?

На ржавой барже нет республик, Леманский.

Там есть только уголовники.

Не играйте словами.

Я вижу ракету на палубе.

Баллистическая? Куда нацелена? Лондон? Вашингтон?

Вы террорист. А с террористами не ведут переговоров. Их уничтожают.

Четыре минуты'.

Леманский посмотрел в амбразуру окна.

Сквозь слепящий свет проступали очертания башен главного калибра. Стволы опускались.

Наводились на ватерлинию.

Умно.

Они не хотят взрывать ракету. Они хотят пробить корпус ниже уровня воды. Затопить машину. Обесточить судно.

«Титан» потеряет ход, ляжет в дрейф. А потом придут катера с морпехами.

— Ракета — космический носитель, — ответ в микрофон. — Мирный пуск.

Спутник связи.

Но баки полны.

Повторяю для тугоухих: пятьдесят тонн топлива.

Тронете нас — взрыв будет виден из космоса.

Вы готовы убить своих людей, Волков? Ради чего? Ради звезды на погонах?

'Ради безопасности Родины.

Три минуты.

Леманский, не будьте идиотом.

У вас нет шансов. Сдавайтесь.

Суд учтет чистосердечное.

Вспомните о сыне.

Он в Москве. Ему будет стыдно, что отец погиб как бешеная собака'.

Удар под дых.

Сын.

Юра.

Волков знал. Ему подготовили досье. Психологическая атака.

Надавить на самое больное.

Пальцы на тангенте побелели.

Ярость. Холодная, белая ярость.

— Моему сыну будет стыдно, если отец сдастся.

А вам, Волков…

Вам будет стыдно перед историей.

Потому что прямо сейчас вас слушает не только штаб флота.

Леманский переключил тумблер на пульте.

— Алина! В эфир!

Щелчок.

Голос женщины ворвался в динамики. Не только на мостике. В эфире всего мира.

На частоте «Беспощадного». На частоте Би-Би-Си. На частоте «Маяка».

Алина сидела в рубке, вцепившись в микрофон, и транслировала диалог.

— Внимание, планета Земля. — Голос вибрировал от напряжения. — Вы слышите это?

Советский военный корабль угрожает уничтожить мирную станцию.

Они угрожают убить безоружных людей. Поэтов. Инженеров.

Они шантажируют ребенка.

Капитан Волков!

Вас слышит Париж. Вас слышит Нью-Йорк. Вас слышит каждая домохозяйка в Лондоне.

Вы хотите войти в историю как убийца?

Стреляйте.

Весь мир будет свидетелем.

На мостике эсминца, наверное, повисла гробовая тишина.

Волков понял.

Ловушка.

Он думал, это приватная беседа. Оперативная работа.

А оказался на сцене глобального театра.

Каждое его слово записано. Каждая угроза задокументирована.

Если он откроет огонь — завтра все газеты мира выйдут с заголовками: «Советы топят радиостанцию».

Дипломатический скандал уровня Карибского кризиса.

Эфир молчал.

«Беспощадный» колебался.

Прожекторы дернулись. Один луч погас. Второй сместился выше, на антенны.

«Отключить передатчик!» — рев Волкова. Теперь в голосе была не сталь, а бешенство. 'Немедленно!

Иначе…'

— Иначе что? — Леманский снова у микрофона. — Убьете нас в прямом эфире?

Давайте.

Рейтинги будут зашкаливать.

'Две минуты!

Приготовить досмотровую группу!

Катера на воду!'

Волков сменил тактику.

Пушки молчат. Работает спецназ.

Захват. Рукопашная.

Выключить рубильник вручную.

Без взрывов. Тихо. Быстро.

Леманский бросил тангенту.

Взгляд на Ван Дорна.

— Они спускают катера.

Начинается.

Твой выход, капитан.

Не стрелять на поражение. Пока.

Водометы. Брандспойты. «Коктейли».

Не дай им зацепиться за борт.

Мне нужно тридцать минут.

Тридцать минут, чтобы Игла ушла.

Ван Дорн оскалился. Шрам на лице растянулся в жуткой улыбке.

— Тридцать минут?

В рукопашную с морпехами ГРУ?

Это будет весело.

Билли! Тащи напалм!

Наемник выбежал с мостика.

Снаружи раздался гром.

Не гром.

Выстрел.

Носовое орудие эсминца плюнуло огнем.

Снаряд прошел над мачтами «Титана».

Ударная волна тряхнула рубку. Стекла зазвенели, но выдержали (триплекс).

В ста метрах за кормой взметнулся столб воды высотой с дом.

Предупредительный.

Последний аргумент королей.

— Они не шутят, — прошептал Стерлинг, сползая под стол с аппаратурой. — Володя… они нас утопят.

— Не утопят.

Леманский смотрел на фонтан воды, оседающий в море.

— Они боятся.

Волков выстрелил в воздух. Значит, нервы сдали.

Он боится ответственности.

А мы — нет.

Архитектор нажал кнопку сирены.

Ревун боевой тревоги завыл над палубой, перекрывая шторм.

Звук войны.

Звук, который будит зверя.

— Степан! — в рацию. — Статус?

«Замки обмерзли, командир! — голос телохранителя сквозь помехи. — Долбим лед! Еще десять минут!»

— У тебя нет десяти минут.

Катера на воде.

Ускоряйся.

Если они поднимутся на борт раньше старта — все зря.

Леманский вытащил пистолет.

Передернул затвор.

— Алина.

Продолжай говорить.

Читай. Пой. Молись.

Не дай эфиру замолчать.

Пока звучит твой голос — мы живы.

Он шагнул к двери.

На палубу.

В шторм. Навстречу десанту.

Дипломатия закончилась.

Началась физика твердых тел.

Свинца и стали.

Море вскипело.

Не от шторма. От винтов.

Четыре катера отделились от борта «Беспощадного». Низкие, хищные силуэты, прыгающие по волнам как бешеные псы. Прожекторы с эсминца били им в спину, создавая коридор света, по которому смерть неслась к «Титану».

Ван Дорн стоял у леерного ограждения правого борта.

Бушлат расстегнут, несмотря на мороз. В руках — не автомат. Пожарный ствол. Брандспойт, подключенный к главной магистрали судовых насосов.

Давление — двенадцать атмосфер.

Рядом — наемники с ломами, топорами и ящиками стеклотары.

— Ждать! — рык Бура перекрыл вой ветра. — Не тратить воду! Пусть подойдут!

Пусть попробуют сталь на вкус!

Катера шли грамотно. Зигзагами. Пулеметчики на носу дали очереди.

Трассеры.

Красные светлячки прошили воздух, ударили в обшивку танкера выше голов защитников.

Звон металла. Искры.

Предупредительный? Нет. На подавление. Чтобы не высовывались.

— Пригнуться! — команда наемника.

Люди вжались в палубу.

Первый катер ударился о борт.

Глухой звук удара. Скрежет кранцев.

Вверх полетели «кошки» — абордажные крюки на тросах.

Один зацепился за леер. Второй. Третий.

Тросы натянулись.

Внизу, в пене и брызгах, черные фигуры в гидрокостюмах начали подъем. Морская пехота. ГРУ. Элита. Они лезли быстро, как пауки.

— Огонь! — Ван Дорн открыл вентиль.

Удар.

Струя воды толщиной с бедро гладиатора вырвалась из сопла.

Это была не просто вода. Это был жидкий молот.

Ледяная забортная вода, температура плюс два градуса. Под давлением, способным ломать кости.

Струя ударила в первого десантника.

Фигуру просто сдуло. Словно тряпичную куклу.

Человек полетел вниз, в кипящую кашу между бортом и катером.

Удар о воду. Крик, заглушенный штормом.

— Второй! Смывай их!

Струи били прицельно.

Ледяной душ в шторм — страшное оружие. Вода мгновенно пропитывала одежду, сковывала движения, превращала людей в ледяные статуи.

Десантники срывались. Падали.

Но катеров было четыре.

Абордажных крюков — десятки.

Всех не смыть.

С кормы заходили еще двое.

Там «мертвая зона». Брандспойты не достают.

Там уже лезли. Первая черная рука в перчатке схватилась за поручень.

За ней — ствол автомата Калашникова.

— Билли! Зажигай!

Наемник чиркнул зажигалкой Zippo.

Тряпка в горлышке бутылки вспыхнула.

Размах.

Бросок.

Бутылка описала дугу и разбилась о палубу катера внизу.

Вспышка.

Бензин вперемешку с маслом и гудроном (фирменный рецепт Ван Дорна) растекся огненным ковром.

Пламя на воде.

Жуткое, неестественное зрелище. Огонь плясал на мокрых волнах, пожирая пластик рубки катера.

Вопли внизу.

Десантникам стало не до штурма. Катер дал задний ход, пытаясь сбить пламя волной. Люди прыгали за борт, спасаясь от огня, чтобы попасть в ледяные объятия океана.

Радиорубка.

Алина не видела огня. Но она слышала.

Звуки боя пробивались через микрофон. Треск очередей. Удары. Крики.

Стерлинг вывел звук с внешних микрофонов в эфир.

— Вы слышите? — голос женщины стал жестким, чеканящим. — Это звук демократии по-советски.

К нам лезут люди с автоматами.

Они хотят выключить рубильник.

Они горят, но лезут.

Мистер Хрущев! Мистер Эйзенхауэр!

Посмотрите на своих солдат.

Вы послали их умирать за то, чтобы никто не прочитал Пастернака?

Это безумие.

Стерлинг смотрел на счетчики.

Стрелки зашкаливали.

Сигнал ретранслировали.

Радиолюбители в Швеции, пиратские станции в Англии, даже коммерческие сети в США — все подхватили волну.

Это было реалити-шоу, какого мир еще не знал.

Война в прямом эфире. Без монтажа.

Где комментатор может получить пулю в любую секунду.

— Роберт, — шепот Алины, прикрывшей микрофон рукой. — Они прорвутся?

— Ван Дорн держится. Но их много.

Читай.

Не останавливайся.

Если замолчим — они победят.

Палуба.

Один прорвался.

Лейтенант морской пехоты. Здоровенный, в мокром гидрокостюме, с ножом в зубах (автомат потерял при падении, но удержался на тросе).

Перемахнул через леер.

Встал.

С него текла вода. Глаза — белые от ярости и соли.

Перед ним — наемник. Щуплый парень из Марселя.

Наемник замахнулся ломом.

Десантник нырнул под удар. Подсечка.

Хруст костей.

Наемник рухнул, воя от боли.

Лейтенант выхватил нож изо рта.

Рывок к надстройке. К рубке.

Цель ясна: обезглавить командование.

На пути выросла гора.

Ван Дорн.

Бур бросил брандспойт.

В руках — пожарный топор.

— Ну иди сюда, Иван! — рев медведя. — Давай потанцуем!

Схватка была короткой.

Лейтенант был быстрее. Техничнее. Самбо против грубой силы.

Выпад ножом. Лезвие чиркнуло по ребрам наемника, разрезая бушлат и кожу. Кровь брызнула на ржавчину.

Ван Дорн даже не поморщился.

Адреналин глушил боль.

Перехват руки с ножом.

Удар лбом в переносицу.

Звук, похожий на треск сухого сука.

Лейтенант пошатнулся.

Ван Дорн размахнулся топором. Обухом.

Удар в грудь.

Десантник отлетел на пять метров. Сбил спиной дыхательный клапан цистерны.

Упал. Не встал.

Живой, но ребра всмятку.

— В карцер его! — Ван Дорн сплюнул кровь (губа разбита). — Остальных — за борт!

Но катера не отступали.

«Беспощадный» подошел еще ближе.

На эсминце взревела сирена.

Новая волна.

Еще два катера. И вертолет.

На корме корабля раскручивал винты Ка-15.

Атака с воздуха.

Против вертолета брандспойты бессильны.

Если высадят десант на крышу рубки — конец.

Ван Дорн посмотрел на небо.

— Босс! — крик в рацию. — У нас проблемы сверху!

Они пускают «стрекозу»!

Нужна помощь! Ракета скоро?

Мостик.

Леманский слышал доклад.

Видел вертолет, поднимающийся над палубой эсминца.

Время истекло.

Оборона периметра прорвана. Через пять минут спецназ будет на крыше.

Оставался один выход.

Пуск.

Немедленно.

Прямо сейчас. Через головы атакующих.

Взгляд на пульт управления пуском.

Лампа «Готовность ферм» горела красным.

Замки не открылись.

Автоматика сдохла. Лед победил электронику.

— Степан! — голос в интерком.

«Слышу, командир!» — на фоне стук металла о металл.

— Замки! Почему горят красным?

'Заклинило намертво, Владимир Игоревич! Гидравлика не тянет!

Придется вручную!

Выбивать пальцы кувалдой!'

— Уходи оттуда! Вертолет на подходе! Сожжет тебя!

'Если уйду — ракета не взлетит! Она зацепится стабилизатором и опрокинется!

Надо бить, командир!

Дайте мне две минуты!'

Леманский сжал кулаки.

Две минуты.

Под винтами вертолета. Рядом с дюзами, из которых сейчас ударит пламя в три тысячи градусов.

Это билет в один конец.

— Степа…

'Не ссы, командир! — веселый, злой голос телохранителя. — Мы ж русские! Нам холод нипочем!

Запускай обратный отсчет!

Я успею!'

Связь оборвалась.

Леманский посмотрел на ключ пуска.

Маленький, никелированный ключ.

Поворот — и начнется ад.

Но если не повернуть — ад придет снаружи.

— Роберт, — голос Архитектора стал пустым. — Камеру на стартовый стол.

— Зачем?

— Мир должен видеть.

Как открывают двери в будущее.

Кувалдой.

На мониторе появилась картинка.

Черно-белая, зернистая, дрожащая.

Основание ракеты. Клубы пара.

И маленькая фигурка человека.

Без скафандра. В одной тельняшке (бушлат сбросил, чтобы не мешал махать).

В руках — огромный молот.

Он стоял у опоры фермы, как мифический кузнец.

Вокруг свистели пули — с катеров заметили движение.

Но он не пригибался.

Он замахнулся.

— Отсчет, — скомандовал Леманский. — Сто двадцать секунд.

Поехали.

Битва за борта закончилась.

Началась битва за высоту.

Бункер управления пуском остался пустым.

Лампы на пультах мигали в одиночестве, отсчитывая секунды до момента, когда физика сменит дипломатию.

Вся жизнь сжалась в одну точку. В квадрат пять на пять метров у основания стартового стола.

Там, где лед встретился с яростью.

Степан не чувствовал холода. Тельняшка промокла от пота и морской воды, липла к спине ледяным компрессом, но внутри ревел котел. Мышцы, накачанные годами тренировок и драк в подворотнях, работали в режиме гидравлических поршней.

В руках — кувалда. Восемь килограммов латуни.

Перед глазами — Враг.

Не люди. Не катера.

Замок.

Стальной палец толщиной в руку, удерживающий ферму обслуживания. Он должен был отстрелиться пиропатроном. Но лед, сковавший механизм, оказался прочнее пороха.

Если ракета пойдет вверх с закрытым замком — ферма распорет бок «Зенита» как консервную банку.

— Девяносто секунд! — голос Леманского в наушнике хрипел, пробиваясь сквозь помехи. — Степа, ускоряйся!

Раз.

Взлет тяжелого молота.

Выдох.

Удар.

Звон, от которого заложило уши даже сквозь рев шторма.

Искры брызнули фонтаном. Латунь мягкая, не дает огня, но удар о сталь рождает вспышку энергии.

Лед треснул. Посыпалась крошка. Но палец не сдвинулся.

— Сука… — рык сквозь зубы.

Второй замах.

Над головой нависла тень.

Громче шторма, громче крови в ушах.

Треск лопастей, рубящих мокрый воздух.

Вертолет.

Советский Ка-15, маленькая юркая «стрекоза», завис над палубой.

Прожектор с брюха машины ударил в лицо, ослепляя. Поток воздуха от винтов прижал к палубе, пытаясь размазать, сбить дыхание.

Пилот вертолета видел цель.

Одинокая фигура у ракеты. Человек с молотом. Дикарь, пытающийся разбить оковы высоких технологий.

Дверь кабины открыта.

В проеме — стрелок. В руках — не пулемет. Обычный автомат Калашникова. Но с дистанции тридцать метров промахнуться трудно.

Степан не смотрел вверх.

Нельзя.

Секунда промедления — и ракета останется на земле.

Удар!

Палец дрогнул. Ржавчина и лед сдались. Штифт вышел на сантиметр.

Рядом, в стальную плиту основания, ударила пуля.

Дзынь!

Свинцовые брызги секанули по щеке. Горячо. Кровь смешалась с дождем.

— Семьдесят секунд! — отсчет в ухе неумолим. — Давление в камерах нарастает! Турбонасос запущен!

Ракета оживала.

Это чувствовалось подошвами сапог.

Гул. Низкий, вибрирующий гул, идущий из самого нутра двенадцатиметрового монстра. «Зенит» дрожал, как гончая перед спуском. Жидкий кислород бурлил в магистралях, требуя выхода.

Из дюз вырывались первые клубы черного дыма — предварительное зажигание.

Степан стоял в зоне смерти.

Если двигатели включатся на полную мощность сейчас — его просто испарит. Превратит в тень на переборке, как в Хиросиме.

Удар!

Штифт вылетел с пушечным звуком.

Есть!

Левая ферма освободилась. Огромная конструкция из труб со скрипом, медленно, неохотно начала отваливаться в сторону, под собственным весом.

Половина дела.

Теперь — правый борт.

Бежать.

Не по ровной дорожке стадиона. По обледенелому решетчатому настилу, перепрыгивая через кабели, скользя на масле.

Сверху снова затрещал автомат.

Очередь прошла по касательной. Пули высекли искры из корпуса ракеты.

Стрелок в вертолете нервничал. Попасть в бегущую мишень на качающейся палубе, когда самого трясет от ветра — задача для снайпера. А там сидел обычный лейтенант.

Степан упал.

Подскользнулся? Нет.

Удар в бедро. Как ломом.

Нога подогнулась.

Попали.

Боли нет. Только онемение. И понимание: бежать больше нельзя.

Ползти.

Три метра до второго замка.

Кувалду из рук не выпустил. Это сейчас важнее жизни.

— Пятьдесят секунд! Степан, уходи! — крик Леманского. Архитектор видел все на мониторе. Видел кровь на настиле. — Бросай! Мы отменим пуск!

— Отмена… не принимается… — хрип в микрофон.

Телохранитель полз.

За собой оставлял темный след, который тут же смывала вода.

Правый замок.

Такой же обледенелый. Такой же равнодушный к человеческой боли.

Встать.

На одной ноге. Опираясь на холодный металл стартового стола.

Вертолет снизился.

Пилот решил добить. Винты почти касались мачт.

Ветер срывал кожу с лица.

Степан поднял голову.

Посмотрел прямо в прожектор.

Оскалился.

В этом оскале не было мольбы. Было торжество.

— Не возьмешь, начальник! — крик в небо. — Русские не сдаются!

Замах.

Вся сила, оставшаяся в теле. Вся злость на этот серый мир, на коммуналки, на допросы, на холод.

Удар!

Мифический Тор позавидовал бы.

Кувалда ударила точно в торец штифта.

Металл не выдержал. Лопнул с оглушительным треском.

Вторая ферма дрогнула и пошла вниз.

Путь свободен.

Оковы сняты.

— Тридцать секунд! — Голос Леманского изменился. Стал стальным. — Продувка камер! Зажигание!

Степа! В укрытие! Немедленно!

Укрытие?

Степан оглянулся.

До бункера — пятьдесят метров. С простреленной ногой — это марафон. Не успеть.

Оставаться здесь — смерть.

Струя пламени из двигателя РД-107 ударит в газоотражатель, отразится, заполнит все пространство котлована. Температура — три тысячи градусов.

Взгляд упал на нишу под стартовым столом.

Технический приямок. Место для слива дренажа.

Глубокая бетонная ванна, прикрытая стальным листом.

Единственный шанс.

Прыжок? Нет, падение.

Степан перевалился через край приямка.

Рухнул в ледяную жижу на дне. Вода, масло, мусор.

Сверху натянул на себя лист железа.

Словно крышку гроба.

— Десять секунд! — гремело над палубой.

Голос Алины из динамиков трансляции смешивался с голосом Леманского.

Мир слушал отсчет.

Мир не видел крови на палубе. Мир ждал чуда.

Девять.

Вертолет шарахнулся в сторону. Пилот понял: сейчас здесь станет жарко. Слишком жарко для дюралевой обшивки.

Восемь.

Семь.

Земля дрожала. Нет, не земля. Сталь.

«Титан» вибрировал, входя в резонанс с просыпающимся вулканом.

В приямке, в темноте и холодной воде, Степан зажал уши руками. Открыл рот, чтобы не лопнули перепонки.

Он сделал свою работу.

Он открыл дверь.

Теперь дело за Архитектором.

Три.

Два.

Один.

— ПУСК!

На мостике Леманский повернул ключ.

Контакт замкнулся.

Электрический импульс пробежал по кабелям, нырнул в чрево ракеты, поджег пиропатроны в камерах сгорания.

Турбонасос взвыл, нагнетая тонны керосина и кислорода в секунду.

Смесь встретилась.

Искра.

Мониторы в рубке ослепли.

Камеры на палубе просто выгорели за долю секунды.

За бронестеклом встало Солнце.

Не метафора.

Реальный кусок звездной плазмы родился на палубе ржавого танкера.

Свет был таким ярким, что прожекторы «Беспощадного» показались спичками.

Грохот пришел с задержкой в мгновение.

Удар молота Бога по кораблю.

«Титан» просел в воду на метр.

Стекла на эсминце вылетели.

Катера десанта, подошедшие слишком близко, перевернуло ударной волной, словно щепки.

Столб огня ударил в небо.

Разорвал тучи. Испарил дождь. Превратил ночь в день на радиусе в десять миль.

Черная игла медленно, мучительно медленно оторвалась от стола.

Она висела на хвосте пламени, балансируя на острие иглы.

Гироскопы внутри, те самые, с немецкой подлодки, вращались с безумной скоростью, удерживая горизонт. Компьютер вычислял поправки, отклоняя рули.

Ракета боролась с ветром, с качкой, с гравитацией.

Она пошла вверх.

Сначала тяжело, набирая скорость.

Потом быстрее.

Быстрее.

Превращаясь в огненную комету, уходящую в зенит.

Леманский смотрел вверх.

Сквозь затемненное стекло.

Он не дышал.

Сердце билось в ритме двигателей.

— Лети, — шепот одними губами. — Лети, милая.

Унеси нас отсюда.

Ракета пробила нижнюю кромку облаков.

Ореол света расширился, подсвечивая тучи изнутри, превращая небо в гигантский светящийся купол.

Звук удалялся, переходя в раскатистый гром, от которого вибрировали легкие.

Тишина возвращалась.

Но не полная.

Звон в ушах. Треск пламени на палубе — горела краска, горели брошенные шланги, горел настил.

И сирена.

Новая.

Зуммер на пульте контроля корпуса.

Ван Дорн, стоявший у окна с открытым ртом, очнулся.

Глянул на панель.

— Босс…

У нас проблемы.

Днище.

В районе четвертого трюма.

Шов разошелся.

Ударная волна. Старушка не выдержала родов.

Мы тонем.

Леманский опустил взгляд от неба к приборам.

Красные лампы. Затопление отсеков.

Вода поступает.

«Титан» выполнил миссию.

И теперь умирал.

— Степан! — крик в рацию.

Тишина.

Только шипение статики.

Приямок был в эпицентре.

Там, где только что бушевал ад.

Архитектор сорвал с себя наушники.

— Алина, Стерлинг — в шлюпку! Документы, записи — с собой!

Ван Дорн — эвакуация!

Всех за борт!

Я за Степаном.

Он выбежал на мостик.

В дым. В гарь. В хаос победы, которая на вкус была как пепел.

Спутник ушел.

Глаз открылся.

Но цена за прозрение была назначена самая высокая.

Мир превратился в парилку.

Стартовый стол, еще минуту назад скованный льдом, теперь светился вишневым светом. Бетон фундамента испарился. Стальные плиты потекли, как воск. Воздух дрожал, искажая пространство, пахло серой, горелым металлом и триумфом.

Леманский бежал сквозь дым.

Подошвы плавились. Жар бил в лицо, высушивая глаза. Дышать нечем — кислород выгорел при старте.

Впереди — черный зев приямка.

Сверху — искореженный лист железа, которым накрылся телохранитель. Лист выгнуло пузырем. Ударная волна сплющила металл, словно фольгу.

Рывок к краю.

Руки в перчатках хватают раскаленный край листа.

Кожа на ладонях шипит даже сквозь кожу перчаток.

Боль? Нет времени на боль.

Напряжение спины. Хруст позвонков.

Лист тяжелый, придавлен обломками фермы.

Крик ярости.

Рывок.

Железо с грохотом отлетает в сторону.

Внизу — пар.

Густой, белый, молочный. Вода в приямке закипела.

— Степа!

Тишина.

Только треск остывающего металла и далекий вой сирены.

Прыжок вниз. В кипяток.

Вода по пояс. Горячая, маслянистая жижа.

Ощупывание дна.

Рука натыкается на что-то мягкое.

Плечо.

Рывок вверх.

Из воды появляется тело.

Лицо багровое. Тельняшка порвана в клочья. На голове — кровавая ссадина. Глаза закрыты.

Мертв?

Леманский прижал ухо к груди гиганта.

Стук.

Слабый, аритмичный, но стук. Сердце медведя не так просто остановить.

Удар по щеке.

— Дыши! Степа, дыши, черт тебя дери!

Веки дрогнули.

Мутный взгляд. Контузия. Перепонки лопнули — кровь из ушей.

Губы шевелятся.

Без звука.

Леманский наклонился.

— … Ушла?

Вопрос читается по губам.

— Ушла! — крик прямо в лицо. — Ушла, родной! В зенит!

Улыбка.

Кривая, окровавленная, безумная улыбка победителя.

Степан попытался встать. Нога — простреленная, раздробленная — подломилась.

Он рухнул обратно на руки Архитектора.

— Тащить! — команда самому себе.

Подъем из ямы — подвиг.

Вытащить сто килограммов живого веса по скользкой стене.

Мышцы рвутся. Жилы трещат.

Помощь пришла сверху.

Руки. Грубые, сильные.

Ван Дорн.

Наемник вернулся. Плюнул на приказ об эвакуации.

— Давай его сюда, босс! — рев Бура.

Рывок.

Степан на палубе.

— Уходим! — Ван Дорн подхватил раненого под мышки. — Корабль ложится на борт! Крен двадцать градусов! Вода в машинном!

Они тащили телохранителя к левому борту.

«Титан» умирал.

Палуба уходила из-под ног. Океан поднимался навстречу.

Корпус стонал. Жуткий, скрежещущий звук ломающегося хребта. Левиафан агонизировал.

У шлюпбалки — давка.

Нет, не паника. Организованный хаос.

Инженеры, наемники, повара — все смешались в одну толпу.

Надувные плоты сбрасывали в воду.

Внизу, в черной пене, уже болталась шлюпка.

В ней — Алина. Стерлинг.

Пиарщик прижимал к груди ящик с аппаратурой телеметрии. Алина смотрела вверх, на горящую палубу.

— Прыгать! — Ван Дорн перевалил Степана через леер.

Внизу на плоту приняли тело.

Следом — наемник.

Леманский задержался.

Секунда.

Взгляд назад.

На стартовый стол.

Пустой. Оплавленный. Почерневший.

Но пустой.

Гнездо опустело. Птенец вылетел.

Взгляд в сторону моря.

«Беспощадный».

Эсминец стоял в полумиле.

Прожекторы шарили по воде, выхватывая оранжевые пятна плотов.

Орудия молчали.

Капитан Волков не стал добивать.

Воин не стреляет в тонущего. Воин смотрит, как умирает равный.

— Володя! — крик Алины снизу перекрыл шум волн. — Прыгай!

Леманский перемахнул через борт.

Полет в пустоту.

Удар о ледяную воду.

Холод — как нож в сердце. Дыхание перехватило.

Вынырнуть.

Соленая горечь во рту.

Руки хватают леер плота.

Сильные рывки за шиворот — втаскивают внутрь.

Он упал на резиновое дно.

Рядом кашлял Степан. Дрожала Алина, накрывая его своим пальто.

Вокруг качались на волнах еще три плота и мотобот.

Вся Республика.

Мокрая, замерзшая, лишенная земли.

— Смотрите… — шепот Стерлинга.

Они обернулись.

«Титан» уходил.

Корма задралась в небо. Винты, огромные бронзовые лепестки, обнажились, блеснув в лучах прожекторов.

Гул лопающихся переборок звучал как похоронный марш.

Гигант замер на мгновение.

Словно прощался.

А затем начал скользить вниз. В бездну.

Быстро. Страшно.

Воронка закрутилась, всасывая обломки, бочки, мусор.

Последней ушла мачта.

С флагом.

Черный шелк с фиолетовым глазом исчез в пене.

Пустота.

Только волны, смыкающиеся над могилой.

И тишина.

Даже шторм, казалось, притих, уважая величие смерти.

— Все… — голос Ван Дорна. Наемник снял шапку. — Хороший был корабль. Хоть и ржавый.

Стерлинг возился с ящиком на коленях.

Осциллограф на батарейках. Экранчик размером с пачку сигарет.

— Не все, — американец поднял голову. Зубы стучали, но глаза сияли. — Смотрите сюда.

Леманский подполз ближе.

Зеленая линия на экране.

Она не была прямой.

Она пульсировала.

Ритмично. Четко. Стабильно.

Пик. Пик. Пик.

— Сигнал, — выдохнул Стерлинг. — Телеметрия.

Орбита достигнута.

Солнечные панели раскрыты.

Системы в норме.

Он там.

Над нами. Над тучами. Над эсминцем. Над Кремлем и Белым домом.

Алина подняла голову к небу.

Там не было видно звезд. Только низкие, свинцовые облака.

Но она знала.

Теперь там есть новая звезда.

Звезда, которую нельзя сбить, нельзя заглушить, нельзя арестовать.

— Мы утонули, — сказал Леманский, глядя на зеленую синусоиду. — Но мы победили.

Титан мертв.

Да здравствует Голос.

Луч прожектора с «Беспощадного» ударил в плот.

Ослепительный свет.

С эсминца спускали катер. Теперь не десантный. Спасательный.

Империя шла подбирать выживших.

Плен? Суд? Сибирь?

Леманский усмехнулся.

Это уже не имело значения.

Главное сделано.

Стекло вставлено в оправу неба.

Он обнял Алину. Положил руку на плечо Степану.

— Улыбайтесь, — тихо сказал он. — Нас снимают.

Пусть видят, что мы не плачем.

Катер шел к ним.

Над Северным морем занимался рассвет. Серый, холодный, безнадежный.

Или — первый рассвет новой эры.

Зависит от того, через какое стекло смотреть.