Режиссер из 45г V

Глава 17

Цюрих не плакал. Цюрих считал деньги.

Даже погода здесь была бухгалтерской: дождь шел строго по расписанию, туман дозировано скрывал банковские шпили, а холод проникал под одежду не с яростью, как в Шотландии, а с методичностью налогового инспектора.

Военный сектор аэропорта Клотен.

Шесть утра.

Мир был серым. Бетон взлетной полосы сливался с низким небом.

Владимир Леманский стоял у ограждения.

На нем был тот же смокинг, в котором он сбежал с лондонской премьеры. Бабочка развязана, воротник рубашки расстегнут. Поверх наброшен тяжелый плащ, мокрый насквозь.

Он не брился сутки. Тени под глазами залегли глубоко, превратив лицо в череп, обтянутый кожей.

Рядом с ним стоял Шмидт. Посредник выглядел так, словно спал в костюме: ни одной складки, галстук завязан идеальным виндзорским узлом. Он держал черный зонт, но держал его только над собой.

Чуть поодаль, у черного «Rolls-Royce Phantom» (арендованного в Цюрихе за час до рассвета), замер Степан. Телохранитель не сводил глаз с горизонта. Его рука находилась под пальто, на рукояти пистолета, хотя здесь, в Швейцарии, оружие казалось таким же неуместным, как громкий смех в библиотеке.

Вокруг них — кольцо швейцарских гвардейцев. Автоматы SIG на груди. Лица бесстрастные. Им плевать, кто прилетит. Им заплатили за периметр.

— Опаздывают, — хрипло сказал Леманский. Он посмотрел на часы «Полет». Секундная стрелка двигалась рывками, словно преодолевая сопротивление времени.

— Встречный ветер над Европой, — спокойно отозвался Шмидт. — Ту-104 — капризная машина. Но они прилетят. Москва держит слово, когда цена вопроса — репутация Политбюро.

— Если они обманули… — Леманский не закончил фразу. Он сжал кулак. В кармане плаща лежал ключ. Маленький, латунный ключ от ячейки номер 704 в банке «Credit Suisse» на Банхофштрассе.

— Не угрожайте воздуху, мсье Леманский. — Шмидт поправил очки. — Лучше приготовьтесь.

То, что вы увидите… Вам может не понравиться.

Лагерь меняет людей. Время там это срок. Она не будет той женщиной с портрета, который вы рисовали на стекле.

— Мне плевать, кем она будет. Главное, чтобы она дышала.

Вдали, в разрыве туч, появилась точка.

Серебряная искра.

Гул нарастал. Это был не ровный гул «Боингов». Это был вой. Яростный, высокий свист советских турбин.

Ту-104. Гордость советского авиапрома. Реактивный лайнер, переделанный из бомбардировщика. Символ империи, которая умела летать выше всех, но не умела шить джинсы.

Самолет коснулся бетона.

Выбросил тормозной парашют. Тряпка хлопнула, надулась грязным пузырем.

Лайнер покатился к терминалу, оставляя за собой шлейф керосиновой гари.

Леманский вцепился в мокрую сетку ограждения. Металл врезался в пальцы.

Сердце, которое молчало во время перестрелок и биржевых крахов, сейчас билось где-то в горле.

Самолет остановился.

Турбины стихли, перейдя на жалобный свист.

Подкатили трап.

Дверь открылась не сразу.

Прошла минута. Две. Вечность.

Леманский перестал дышать.

Наконец, в проеме появилась фигура.

Сначала вышел офицер в штатском. Огляделся. Спустился вниз.

За ним — она.

Леманский ожидал увидеть ее слабой. Ожидал увидеть носилки.

Но она шла сама.

Медленно. Осторожно ставя ноги на мокрые ступени, словно проверяя прочность мира.

На ней было серое пальто. Дешевое, драповое, явно с чужого плеча — рукава коротки, подол висит криво. На голове — пуховый платок, повязанный по-деревенски.

В руках она сжимала авоську.

Обычную советскую сетку-авоську. В ней лежали книги. Три тома.

Больше у нее ничего не было.

Она спустилась на бетон.

Ветер рванул полы ее пальто, обнажив худые ноги в грубых ботинках.

Она подняла голову.

Леманский шагнул вперед. Швейцарцы расступились.

Он видел ее лицо.

Шмидт был прав. Это была не та Алина, что смеялась в «Останкино».

Лицо заострилось. Скулы обтянуты пергаментной кожей. Под глазами — темные круги, похожие на синяки.

Но страшнее всего были волосы.

Из-под платка выбивалась прядь.

Она была абсолютно седой. Белой, как альпийский снег и смотрела на него.

В ее глазах не было узнавания. В них была пустота человека, который долго смотрел в стену и отвык от горизонта.

— Алина… — выдохнул он.

Она моргнула.

Потом ее взгляд сфокусировался на его смокинге. На лакированных туфлях. На «Роллс-Ройсе» за его спиной.

Контраст был чудовищным.

Он — принц в изгнании. Она — нищенка с паперти.

— Володя? — голос был тихим, скрипучим. Словно она давно не говорила вслух.

Он бросился к ней.

Хотел обнять, сжать в объятиях, но остановился в шаге.

От нее пахло.

Пахло хлоркой, дешевым табаком, сырой шерстью и страхом. Запах тюрьмы. Запах, который не выветривается годами.

Он боялся сломать ее. Она казалась стеклянной.

— Я здесь, — сказал он. — Я здесь. Все кончилось.

Офицер, сопровождавший ее, шагнул вперед, преграждая путь.

— Гражданка Громова передана, — сказал он на чистом немецком, обращаясь к Шмидту. — Документы у нее.

Где ключ?

Шмидт протянул руку к Леманскому.

— Мсье Леманский. Сделка.

Леманский не смотрел на посредника. Он смотрел на Алину.

Она дрожала. Не от холода. От напряжения. Она ждала удара. Привычка.

Он сунул руку в карман.

Достал ключ.

Бросил его Шмидту, даже не повернув головы.

Звяканье латуни об асфальт прозвучало как выстрел.

— Забирай, — бросил он. — И убирайтесь.

Пока я не передумал и не сжег этот аэропорт вместе с вами.

Шмидт поднял ключ. Проверил маркировку. Кивнул.

— Приятно иметь с вами дело.

Советую не задерживаться в Цюрихе. Климат здесь… переменчивый.

Офицер КГБ и Шмидт пошли к черному «Мерседесу».

Леманский остался с ней.

Один на один под дождем.

— Ты… седой, — сказала она вдруг. И протянула руку.

Ее пальцы были грубыми, с обломанными ногтями, с въевшейся грязью.

Она коснулась его виска.

— И я седая. Мы теперь похожи.

— Мы покрасимся, — он перехватил ее руку. Прижал к губам. Поцеловал грязные пальцы. — Или побреемся налысо. Какая разница.

Пойдем. Машина теплая.

— Куда? — она оглянулась на самолет. Трап уже убирали. Пуповина с Родиной рвалась.

— Домой, Алина. В место, где нет решеток.

Степан открыл заднюю дверь «Роллс-Ройса».

Увидев Алину, огромный охранник, прошедший войну и бандитский Нью-Йорк, всхлипнул.

— Алина Сергеевна… — пробасил он. — Живая…

— Степа? — она слабо улыбнулась. — И ты здесь? Ты поправился. Тебя там хорошо кормят?

— Кормят, матушка. Садитесь. Я печку включил. Там Африка.

Она села в машину.

Утонула в кожаном диване. Осторожно положила авоську с книгами на колени, боясь испачкать обивку.

Леманский сел рядом.

Захлопнул дверь.

Звуки аэропорта исчезли. Осталась только тишина салона и шум дождя по крыше.

Он посмотрел на нее.

Она сидела прямо, не откидываясь на спинку. Как на табурете при допросе.

— Можно? — спросила она тихо.

— Что?

— Курить.

Леманский достал пачку «Lucky Strike». Зажигалку.

Она взяла сигарету. Прикурила жадно. Глубокая затяжка.

Дым заполнил салон.

Она закрыла глаза.

— Настоящий табак… — прошептала она. — Господи. Я думала, я забыла этот вкус.

Леманский накрыл ее руку своей.

— Алина.

Посмотри на меня.

Она открыла глаза.

— Я знаю, что ты сделал, Володя.

Мне следователь сказал. Перед тем как выпустить.

Он сказал: «Твой муж продал дьяволу душу, а нам — секреты пол-Европы, чтобы выкупить твою шкуру».

Он сказал, что ты враг номер один. Что тебя убьют.

— Пусть попробуют.

У меня теперь есть армия.

И у меня есть ты.

Остальное — декорации.

— Ты безумец, — она покачала головой, и слеза, первая за все это время, скатилась по ее грязной щеке. — Ты построил замок, чтобы спасти меня. А я… я забыла, как быть принцессой. Я разучилась носить платья. Я умею только шить рукавицы и молчать.

— Ничего. — Леманский обнял ее. Прижал к своему мокрому смокингу. — Мы напишем новый сценарий.

Степан. Трогай.

— Куда, Владимир Игоревич?

— В горы. Выше облаков. Туда, где нас никто не найдет.

Шале «Тишина».

Машина плавно тронулась.

За окном проплыл хвост советского самолета с красной звездой.

Алина смотрела на него, пока он не скрылся в тумане.

Потом отвернулась.

И впервые за эти годы расслабила плечи.

Леманский смотрел на дорогу.

В его кармане больше не было ключа. У него не было компромата. Он был гол перед спецслужбами всего мира.

Но, держа за руку эту седую, сломленную женщину в драповом пальто, он чувствовал себя богаче, чем вчера на премьере.

Нулевой меридиан пройден.

Начинался отсчет новой жизни.

Альпы встретили их слепящей белизной.

После серого, мокрого Цюриха этот свет бил по глазам как кварцевая лампа в операционной. Снег лежал на склонах метровым слоем, укрывая скалы, ели и крыши домов. Мир здесь казался стерильным, выстиранным с отбеливателем.

«Роллс-Ройс» с трудом полз по серпантину. Шипованная резина хрустела по льду.

Шале «Тишина» оправдывало свое название. Оно висело на краю ущелья, в десяти километрах от ближайшей деревни. Тупик. Дальше дороги не было. Только пики гор и небо, такое синее, что от него болела голова.

Дом был крепостью. Грубый камень, потемневшее от времени дерево, панорамные окна, в которых отражались облака.

Леманский купил его по телефону, даже не глядя. Ему нужна была изоляция. Карантин. Место, где можно разгерметизировать душу, не боясь, что ее разорвет перепадом давления.

Машина остановилась.

Степан заглушил мотор.

Тишина обрушилась на них как лавина.

Здесь не было шума города. Не было гула самолетов. Не было даже ветра. Воздух стоял неподвижно, звенящий, морозный, плотный.

Алина вышла из машины.

Она пошатнулась. Высота две тысячи метров. Разреженный воздух пьянил.

Она стояла, вцепившись в дверцу, и смотрела на горы.

В ее глазах был ужас.

В лагере горизонт всегда был ограничен колючей проволокой и вышками. Пространство было врагом. Здесь пространства было слишком много. Оно давило своей бесконечностью.

— Пойдем, — Леманский взял ее под локоть. Бережно, как хрустальную вазу. — В доме тепло.

Они вошли.

Внутри пахло кедром и дымом. Камин в гостиной — огромный зев, облицованный диким камнем — уже горел (смотритель протопил дом к приезду). Огонь плясал на поленьях, отбрасывая блики на медвежьи шкуры, брошенные на пол.

Алина остановилась посреди огромной гостиной.

В своем убогом драповом пальто, в стоптанных ботинках, с авоськой в руках она выглядела здесь инопланетянином. Или беженкой, которая случайно забрела в музей.

Она не снимала пальто. Ей было холодно изнутри.

Она медленно подошла к дивану. Итальянская кожа, цвет топленого молока.

Протянула руку. Коснулась спинки.

Ее пальцы — огрубевшие, с въевшейся в кожу чернотой, с обломанными ногтями — дрожали.

Контраст между роскошью и нищетой был болезненным.

Она отдернула руку, словно обожглась.

— Здесь… чисто, — прошептала она. Голос сорвался. — Слишком чисто. Я испачкаю.

— Это просто вещи, Алина. — Леманский снял с нее пальто. Она не сопротивлялась, но напряглась, как струна.

Под пальто оказалось платье. Серое, казенное, из колючей байки. На груди — след от споротого номера. Ткань там была темнее.

Клеймо.

— Ванная наверху, — сказал он, стараясь не смотреть на этот след. — Горячая вода. Настоящая ванна. Иди. Смой с себя дорогу.

Она посмотрела на него непонимающе.

— Баня? Сегодня не четверг.

Сердце Леманского пропустило удар.

— Здесь каждый день четверг. Иди. Там есть все. Мыло. Шампунь. Полотенца.

Я подожду здесь. Приготовлю еду.

Она кивнула. Механически. Как кукла.

Взяла авоську (она не расставалась с ней) и пошла по лестнице. Ее шаги по дубовым ступеням были тяжелыми, шаркающими. Походка зэка, привыкшего ходить строем, глядя в затылок впереди идущему.

Леманский остался внизу.

Он подошел к бару. Налил виски. Выпил залпом, не чувствуя вкуса.

Он вытащил ее тело.

Но разум все еще был там. За колючкой. В бараке, где моются по четвергам, а горячая вода — это чудо.

Степан вошел с улицы, занеся чемоданы (с вещами, которые Леманский купил для нее в Цюрихе — платья, белье, туфли).

— Как она, Владимир Игоревич?

— Плохо, Степа. Она не здесь. Она все еще там.

— Отогреется. Время нужно. Человек — он живучий. Я после плена полгода под кроватью спал. Ничего. Выжил.

Наверху шумела вода.

Леманский поднялся через полчаса. Тихо.

Дверь в ванную была приоткрыта. Пар валил клубами.

Он заглянул.

Алина сидела в ванне.

Вода была покрыта шапкой пены (она вылила весь флакон, видимо, не понимая дозировки).

Она сидела неподвижно, обхватив колени руками. Глаза закрыты.

Ее тело…

Леманский стиснул зубы.

Худое. Ребра торчат. Кожа бледная, почти прозрачная.

И шрамы.

На плече — след от фурункула. На спине — длинная, багровая полоса. Удар? Или ожог?

Руки — жилистые, рабочие руки лесоруба или землекопа, приставленные к телу интеллигентки.

Она не мылась. Она просто сидела в кипятке, впитывая тепло.

Она плакала. Беззвучно. Слезы катились по лицу, смешиваясь с паром.

Это были не слезы облегчения. Это были слезы боли.

Когда тело начинает оттаивать после долгой заморозки, это больно. Кровь возвращается в капилляры, нервы просыпаются и начинают кричать.

Леманский отошел от двери.

Ему хотелось убивать.

Взять автомат у Степана. Вернуться в Москву. Найти следователя. Найти начальника лагеря. Найти вертухаев.

И убить их всех. Медленно.

Он купил весь мир, но не мог стереть эти шрамы.

Он спустился вниз.

Сел у камина.

Смотрел на огонь, пока в глазах не потемнело.

Она спустилась через час.

Оделась в то, что он приготовил. Белый кашемировый свитер, мягкие шерстяные брюки. Вещи были ей велики, висели мешком, но это делало ее еще более хрупкой, трогательной.

Волосы, мокрые, абсолютно седые, она расчесала и собрала в узел на затылке.

Лицо порозовело от кипятка, но глаза остались мертвыми.

Леманский накрыл стол.

Просто. Хлеб, сыр, вино, жареное мясо.

Она села.

Посмотрела на нож и вилку. Взяла ложку.

Потом положила. Взяла хлеб руками.

Отломила кусочек. Понюхала.

Белый хлеб. Свежий, хрустящий.

— В лагере давали пайку, — сказала она вдруг. Голос был ровным, сухим. — Черный, сырой. С опилками.

Если потеряешь пайку — умрешь.

Мы прятали хлеб в матрасы. Крысы его ели. Мы ели после крыс.

Леманский налил ей вина.

— Ешь, Алина. Здесь нет крыс.

Ешь все. Я куплю еще. Я куплю пекарню, если захочешь.

Она откусила хлеб. Жевала медленно, сосредоточенно, словно выполняя тяжелую работу.

— Ты стал богатым, Володя.

Она обвела взглядом комнату. Камин, шкуры, хрусталь.

— Очень богатым.

Мне давали читать газеты. Иногда. Для политинформации. Чтобы мы знали, как загнивает Запад.

Там писали про тебя.

«Предатель Родины». «Архитектор лжи». «Миллионер на крови».

Писали, что ты купил американских политиков. Что ты снимаешь кино, которое сводит людей с ума.

Это правда?

Леманский отрезал кусок мяса.

— Газеты врут, Алина. Ты же знаешь.

Но я действительно стал богатым.

И я действительно купил политиков.

Знаешь зачем?

— Чтобы жить вот так? — она кивнула на камин. — Чтобы пить вино за сто долларов и носить кашемир?

— Чтобы вытащить тебя.

Он отложил нож.

— Ты думаешь, они отпустили тебя по доброте душевной?

Нет.

Я купил тебя, Алина.

Я заплатил за тебя компроматом, который мог уничтожить половину правительств мира. Я шантажировал Кремль. Я угрожал Вашингтону.

Я построил эту империю, этот Камелот, этот чертов фильм — только ради одного.

Ради того, чтобы сегодня утром ты сошла по трапу.

Она замерла с куском хлеба в руке.

Посмотрела на него. Внимательно. Изучающе.

Как смотрят на незнакомца.

— Ты купил меня… — повторила она. — Как вещь. Как рабыню на рынке.

Значит, советская власть продает людей?

— Все продают людей. Вопрос цены.

Для них ты была врагом народа. Для меня ты — сам народ.

— А ты? — спросила она. — Кем стал ты?

Мы мечтали строить города Солнца, Володя. Мы хотели, чтобы люди были равны. Чтобы не было богатых и бедных.

А ты… ты стал капиталистом. Самым хищным из них.

Ты играешь человеческими слабостями. Ты используешь 25-й кадр?

— Я использую оружие врага против него самого.

Идеалы не работают, Алина.

Мы строили города Солнца, а нас посадили в клетки.

Я понял одно: свобода — это не лозунг. Свобода — это сумма на счете. И способность ударить в ответ.

Она отодвинула тарелку.

— Я не голодна.

Встала. Подошла к окну.

За стеклом темнело. Горы превращались в черные силуэты на фоне фиолетового неба.

— Ты чудовище, Володя, — сказала она, глядя на свое отражение. — Ты стал драконом, чтобы победить дракона.

Но что осталось от человека, которого я любила?

Того, кто рисовал эскизы на салфетках? Кто читал мне стихи?

— Он умер, — Леманский подошел к ней. Встал сзади, но не коснулся. — Он умер в тот день, когда тебя арестовали.

Вместо него родился Артур.

Король, который должен делать грязную работу, чтобы в королевстве был порядок.

Но он все еще любит тебя.

Драконы тоже умеют любить. Может быть, сильнее, чем люди. Потому что у них нет ничего, кроме сокровища.

Она обернулась.

В ее глазах блестели слезы.

Размахнулась.

Пощечина была слабой. У нее не было сил. Ладонь скользнула по его щеке, оставив теплый след.

— Не смей… — прошептала она. — Не смей говорить про любовь.

Ты жил в роскоши, пока я гнила в бараке. Ты снимал кино, пока меня били на допросах.

Ты… ты…

Она осела. Ноги подкосились.

Он подхватил ее.

Она зарыдала. Громко, страшно, по-бабьи.

Уткнулась лицом в его свитер. Вцепилась в плечи, царапая ткань.

Истерика. Катарсис.

Напряжение сложных лет выходило из нее с этим криком.

Он держал ее. Гладил по седой голове. Шептал что-то бессвязное.

— Тише… Я здесь… Я убью их всех… Тише…

Она плакала долго. Минут десять.

Потом затихла. Обмякла.

— Я устала, — прошепталу она. — Очень устала.

— Пойдем. Я уложу тебя.

Спальня на втором этаже.

Огромная кровать под балдахином. Матрас, набитый лебяжьим пухом. Белье из египетского хлопка.

Окно во всю стену, за которым сияли альпийские звезды.

Леманский уложил ее. Накрыл одеялом.

Она лежала неподвижно, глядя в потолок.

— Спи, — сказал он. — Я буду в соседней комнате. Дверь открыта. Степан внизу. Здесь безопасно.

Она закрыла глаза.

Он вышел, прикрыв дверь.

Спустился вниз. Налил еще виски.

Сел у камина.

Взял кочергу. Поворошил угли.

Разговор был тяжелым, но необходимым. Гнойник вскрылся. Теперь рана начнет заживать.

Она ненавидит его? Возможно.

Но она жива. И она рядом.

Ненависть — это чувство. Это лучше, чем пустота.

Он превратит ее ненависть в понимание. У него есть время. У него есть вечность.

Прошло три часа.

Ночь была глубокой. Тишина в доме стала абсолютной.

Леманский задремал в кресле.

Проснулся от странного чувства.

Тревога.

Он встал. Поднялся наверх.

Заглянул в спальню.

Луна освещала комнату.

Кровать была пуста.

Одеяло откинуто. Подушка не смята.

Холод пробежал по спине.

Окна? Балкон?

Он бросился к окну. Закрыто.

Где она?

Он спустился вниз.

Прошел в гостиную.

Камин почти погас. Тлели красные угли, давая слабый свет.

И он увидел ее.

Алина лежала на полу. На шкуре белого медведя, перед камином.

Свернувшись калачиком. Подтянув колени к подбородку. Руки спрятаны между колен. Поза эмбриона.

Она спала.

Она ушла с мягкой кровати.

Кровать была для нее слишком большой, слишком мягкой, слишком открытой. Опасной.

В лагере нары жесткие. В лагере безопаснее спать на полу, чтобы не упасть, когда тебя будут будить пинками.

Или она искала тепла от углей, привыкнув к буржуйке в бараке.

Она спала на полу в доме стоимостью миллион долларов.

В кашемировом костюме, но с привычками затравленного зверя.

Леманский стоял и смотрел на нее.

В этот момент он понял: он вытащил ее из тюрьмы, но тюрьма все еще была внутри нее.

Решетки были в ее голове. Холод был в ее костях.

Никакие деньги, никакие акции, никакие фильмы не могли купить лекарство от этого.

Он не стал ее будить. Не стал переносить на кровать.

Он снял свой пиджак.

Осторожно укрыл ее.

Потом лег рядом.

На пол. На шкуру.

Обнял ее со спины, согревая своим теплом.

Она вздохнула во сне, дернулась, но потом успокоилась, почувствовав спиной живое тепло.

Леманский смотрел на угасающие угли.

— Мы справимся, — прошептал он в темноту. — Мы научимся спать на перинах. Мы научимся есть вилкой.

Я перестрою этот мир под тебя, Алина.

Если тебе жестко спать на мягком — я сделаю весь мир жестким.

Если тебе холодно — я сожгу этот мир, чтобы тебя согреть.

Он закрыл глаза.

Нулевой меридиан. Точка отсчета.

Два человека на полу в пустом доме посреди снежной пустыни.

Адам и Ева, изгнанные из Ада, пытающиеся построить Рай на пепелище.

Степан, заглянувший в окно с веранды (он делал обход), увидел их.

Вздохнул. Перекрестился.

И пошел охранять их сон. Сон людей, у которых не осталось ничего, кроме друг друга.

Цюрих. Банхофштрассе.

Подземелье банка «Credit Suisse».

Если рай существует, то для банкиров он выглядит именно так.

Двадцать метров под землей. Стены из армированного бетона метровой толщины, обшитые полированной сталью. Воздух, прошедший тройную фильтрацию, стерильный, сухой, с легким привкусом озона и денег. Тишина здесь была не просто отсутствием звука — она была физической величиной, давящей на барабанные перепонки. Здесь молчало золото. Здесь молчали тайны.

Владимир Леманский спускался в лифте.

С ним был только Степан, оставшийся у бронированной двери шлюза, и молчаливый клерк в безупречном костюме, похожий на робота.

Леманский нес черный кожаный кейс.

Тот самый. С глазом в треугольнике.

Лифт остановился. Мягко, как сердце во сне.

Клерк провел магнитной картой. Ввел код. Потом приложил ладонь к сканеру.

Тяжелая круглая дверь шлюза, напоминающая вход в ядерный бункер, бесшумно отъехала в сторону.

Они вошли в «Комнату Забвения».

Специальное помещение для VIP-клиентов, которым нужно не просто сохранить ценности, а уничтожить их.

В центре небольшой комнаты, облицованной белым кафелем, стояла печь.

Не камин, как в шале.

Промышленный инсинератор. Хромированный куб с кварцевым окошком и трубой, уходящей в систему фильтрации, способную разложить любой дым на атомы, чтобы никто на поверхности не учуял запах горящих секретов.

У инсинератора стоял Шмидт.

Посредник выглядел так же, как и в аэропорту: серый, незаметный, профессиональный. Он проверял тягу.

— Вы пунктуальны, мсье Леманский, — сказал он, не оборачиваясь. — Швейцарская точность.

— У меня мало времени, Шмидт. Алина ждет.

Леманский поставил кейс на стальной стол.

Щелкнули замки.

Он открыл крышку.

Внутри лежала смерть карьер и репутаций. Бумаги, пленки, кассеты.

Сжатая в килограммы компромата история человеческих пороков.

— Прошу, — Шмидт жестом пригласил его к печи. — По протоколу, вы должны сделать это сами. Я — лишь свидетель.

Леманский взял первую папку.

Досье на сенатора О’Хару.

Фотографии, где грузный «рыцарь» обнимает полуголых девиц. Чеки. Расписки.

Сенатор выполнил свою часть сделки. Виза была выдана. Звонок послу сделан.

Теперь Леманский выполнял свою.

Он бросил папку в жерло.

Вспыхнуло пламя. Газовые горелки взревели.

Бумага почернела, свернулась, превращаясь в пепел. Лицо сенатора исказилось в огне и исчезло.

Следом полетел лорд Кэмпбелл.

Магнитная лента с записью его голоса вспыхнула ядовито-зеленым огнем, плавясь и стекая каплями пластика. Секреты Королевского флота превратились в лужицу гудрона.

— Вы чувствуете облегчение? — спросил Шмидт, глядя на огонь через кварцевое стекло.

— Я чувствую, как дорожает моя страховка, — ответил Леманский, бросая в печь схемы офшоров ЦРУ. — Пока эти бумаги существовали, я был опасен. Теперь я просто богат. А богатых грабят чаще, чем опасных.

— Вы правы.

Шмидт подошел ближе.

— Вы сжигаете свой щит, Леманский.

Пока у вас был этот чемодан, вы держали за горло две сверхдержавы. Они боялись вас тронуть.

Через пять минут печь остынет.

И вы останетесь голым.

Леманский взял последнюю папку.

Самую толстую.

Переписка посла с Сусловым. Характеристика на Хрущева.

Это была гарантия того, что КГБ не пришлет ледоруб.

Он помедлил секунду.

Рука дрогнула. Инстинкт самосохранения кричал: «Оставь! Спрячь! Сделай копию!»

Но он дал слово.

А слово пирата стоило дороже золота. Если он обманет сейчас, с ним больше никогда не будут вести переговоры.

Он швырнул папку в огонь.

Пламя жадно лизнуло гриф «Совершенно секретно».

Буквы исчезли.

Всё.

История переписана. Улик нет. Алина чиста.

Инсинератор загудел, продувая камеру сгорания. Огонь погас. Осталась горстка серого пепла.

Шмидт нажал кнопку. Дно печи открылось, и пепел ушел в систему утилизации. В канализацию Цюриха.

— Сделка закрыта, — констатировал Шмидт. — Поздравляю. Вы человек чести.

— Я могу идти?

— Можете.

Но перед тем как вы уйдете…

Шмидт снял очки, протер их белоснежным платком. Его глаза, обычно тусклые, сейчас смотрели жестко, почти с сочувствием.

— Я должен вас предупредить. Как частное лицо.

Вы думаете, что все закончилось. Что вы купили свободу Алины и свою безопасность.

Официально — да. Уголовные дела закрыты. Претензий нет.

Но есть нюанс.

— Какой?

— Память Системы.

Вы унизили КГБ. Вы заставили их прогнуться.

В Ясенево есть 13-й отдел. Отдел мокрых операций. Саботаж, ликвидация.

Они не подчиняются обычной логике. Для них вы — вирус, который взломал код.

Вас приговорили, Леманский.

Не судом. Совещанием в курилке.

Приказ не подписан, но он отдан. «При возможности — устранить».

Не сегодня. Может быть, через год. Через два. Автокатастрофа. Сердечный приступ. Случайное отравление грибами.

— Я знаю, — Леманский закрыл пустой кейс. — Я готов.

— И ЦРУ, — продолжил Шмидт. — Вы думаете, они забыли О’Хару? Они знают, что вы сделали. Вы стали неконтролируемым фактором.

Вам нельзя в Америку. Вас там арестуют по любому надуманному поводу — налоги, шпионаж, переход улицы в неположенном месте.

Вам нельзя в Европу. Здесь слишком много «несчастных случаев».

Шмидт надел очки.

— Вы человек без тени, Леманский.

У вас есть миллиард. Но вам негде его тратить.

Вам негде жить.

Любая страна, которая даст вам убежище, окажется под давлением. Вас выдадут. Или обменяют.

Вы построили воздушный замок, но у него нет фундамента на земле.

Леманский усмехнулся.

В этой стерильной, мертвой комнате он вдруг почувствовал себя удивительно живым.

Он сжечь мосты. Он сжег корабли.

Он стоял на краю земли, и за спиной была пропасть.

Значит, надо учиться летать.

— Спасибо за предупреждение, Шмидт.

Но вы ошибаетесь.

Мне не нужен фундамент на земле.

Земля проклята. Земля поделена границами, флагами и спецслужбами.

Если на земле нет места для свободного человека…

Значит, я построю свое место.

Не на земле.

— В космосе? — иронично спросил посредник.

— В воде.

Леманский взял кейс. Пустой, он казался легким, как перо.

— Существует «нейтральная вода». Зона, где не действуют законы ни СССР, ни США.

Я найду там точку. Риф. Платформу. Авианосец.

И я объявлю суверенитет.

Я куплю себе не остров, Шмидт. Я куплю себе независимость.

— Это невозможно. Вас потопят.

— Пусть попробуют. У меня есть «Пиратское ТВ». У меня есть миллионы зрителей. Если они тронут меня, я устрою шоу, которое будет транслироваться в прямом эфире. «Расстрел свободы».

Мир изменился. Информация стала сильнее пушек.

Леманский направился к выходу.

У двери шлюза он остановился.

— Передайте Москве: я не трону их секреты, которые остались у меня в голове. Пока они не тронут Алину.

Но если с ее головы упадет хоть волос…

Я вспомню всё. И я напишу мемуары, которые станут бестселлером.

Дверь с шипением открылась.

Леманский вышел.

Шмидт остался стоять у остывающей печи.

Он покачал головой.

— Безумец, — прошептал он. — Но чертовски красивый безумец.

Леманский поднялся на поверхность.

Цюрих жил своей жизнью. Трамваи, люди в плащах, запах кофе и шоколада.

Мир, который не знал, что под его ногами только что сгорела история Холодной войны.

Он сел в машину.

Степан вопросительно посмотрел на него в зеркало.

— Пусто, Владимир Игоревич?

— Пусто, Степа. Чистый лист.

Леманский откинулся на сиденье.

Внутри была легкость. Пугающая, звенящая легкость.

Он был мишенью.

Но мишенью, которая двигается быстрее стрелка.

— В шале, — скомандовал он. — Алина ждет.

И найди мне карту.

— Какую? Швейцарии?

— Нет. Мирового океана. С глубинами и течениями.

Мы будем искать новый дом.

Дом, у которого нет адреса.

Машина тронулась, вливаясь в поток.

В пустом кейсе на коленях Леманского лежала только пыль.

Но из этой пыли он собирался создать новую вселенную.

Альпы сияли.

Это было невыносимое, агрессивное сияние. Солнце, отраженное от миллионов тонн снега, било в глаза, проникало под веки, высвечивало каждую пылинку. Мир казался переэкспонированным снимком, где нет теней, только слепящий белый свет.

Алина сидела на террасе шале.

На ней был тот же белый кашемировый костюм, который купил ей Леманский. Она куталась в плед из шерсти викуньи (стоимостью в годовую зарплату советского инженера), но все равно дрожала.

Холод сидел внутри. В костях. В памяти.

Перед ней, на стеклянном столике, лежала стопка газет.

Роберт Стерлинг, верный своему ремеслу, присылал их самолетом каждое утро. Свежая пресса из Нью-Йорка, Лондона, Парижа. Он считал, что шеф должен держать руку на пульсе.

Алина читала.

Она знала английский (дипломатическая академия, спецшкола). Она знала французский.

Она читала жадно, как голодный набрасывается на еду, глотая строчки, не пережевывая смысл, давясь информацией.

THE NEW YORK TIMES:

«ИМПЕРИЯ ЛЕМАНСКОГО: КАК РУССКИЙ ИЗГНАННИК КУПИЛ ГОЛЛИВУД».

Фотография: Владимир на премьере. Смокинг, хищная улыбка, рядом Дуглас. Он выглядел королем. Властелином.

LE MONDE:

«ЭКСПЕРИМЕНТ НАД СОЗНАНИЕМ. ОПАСНЫЕ ИГРЫ ПИРАТСКОГО ТЕЛЕВИДЕНИЯ».

Статья о том, как сигнал КБ «Будущее» глушат спецслужбы, но люди строят самодельные антенны, чтобы смотреть правду.

TIME:

Обложка. Лицо Леманского. Подпись: «ЧЕЛОВЕК ГОДА? ИЛИ ВРАГ ГОСУДАРСТВА?»

Алина отложила журнал.

Ее руки, с въевшейся в кожу лагерной грязью (которую не брали даже швейцарские скрабы), лежали на глянцевой обложке.

Контраст был чудовищным.

Пока она шила рукавицы в промерзшем цеху под Мордовией, пока она считала дни до смерти… он строил Империю.

Он стал знаменитым. Богатым. Страшным.

Дверь на террасу открылась.

Леманский вошел тихо. Он вернулся из банка. Пустой, легкий, освобожденный от груза тайн.

Он увидел ее.

Она сидела спиной к нему, глядя на пик Маттерхорн.

— Здесь слишком ярко, — сказал он, подходя. — Нужно купить тебе темные очки.

Она не обернулась.

— Очки не помогут, Володя. Я вижу.

Она постучала пальцем по журналу TIME.

— Я вижу, кем ты стал.

Леманский остановился. Вздохнул. Он знал, что этот разговор неизбежен. Нельзя перепрыгнуть из ГУЛАГа в «Ритц» без кессонной болезни.

— Не читай это, Алина. Газеты продают сенсации. Реальность сложнее.

— Реальность? — она резко повернулась. Плед сполз с плеч. — Реальность — это то, что написано здесь?

Ты купил сенаторов. Ты шантажировал правительства. Ты использовал психотропные технологии в кино?

Здесь пишут, что ты «манипулятор, который играет на низменных инстинктах толпы».

Это правда?

Леманский сел в кресло напротив. Достал сигареты.

— Правда — это инструмент, Алина.

Да, я купил сенаторов. Потому что визы не выдают за красивые глаза.

Да, я шантажировал. Потому что иначе тебя бы не выпустили.

Да, я снимал кино, которое бьет по нервам. Потому что только так можно разбудить сытых буржуа.

— Ты говоришь как они, — прошептала она. В ее глазах был ужас. — Ты говоришь как циник. Как капиталист.

Мы мечтали о другом, Володя! Помнишь?

Таруса. Эскизы. Мы хотели строить Города Солнца. Дома, где много света и нет заборов. Мы хотели воспитывать нового человека.

А ты…

Ты построил «Пиратскую станцию». Ты продаешь людям страх и называешь это свободой.

Ты стал тем, против кого мы боролись. Ты стал Драконом.

— Городов Солнца не существует, — жестко ответил Леманский. — Я проверил.

Есть бараки. И есть дворцы.

Третьего не дано.

Пока мы рисовали эскизы, нас загнали в бараки. Тебя — в настоящий. Меня — в золотой.

Я выбрался. И вытащил тебя.

Какой ценой? Ценой души?

Плевать.

— Мне не плевать! — она вскочила. Схватила журнал и швырнула его в него. Глянцевые страницы зашелестели на ветру. — Лучше бы я сгнила в лагере, чем жить на деньги, украденные у людей!

Ты мошенник, Володя! Ты продал им акции воздуха! Ты заставил их верить в миф!

Леманский не шелохнулся. Журнал ударил его в грудь и упал на пол.

Он смотрел на нее.

На ее седые волосы. На ее впалые щеки. На ее руки, скрюченные от гнева и артрита.

Она была прекрасна в своей ярости.

Это была та самая Алина. Комиссар. Идеалистка. Женщина, которая верила в справедливость больше, чем в жизнь.

Лагерь не сломал ее стержень. Он только содрал с него кожу.

— Сядь, — сказал он тихо.

— Не сяду! Я не хочу быть твоей содержанкой в золотой клетке! Я уеду! Вернусь в Союз! Пусть сажают! Там хотя бы честно! Там враг — это враг, а не…

Леманский встал.

Шагнул к ней.

Схватил за плечи. Резко. Жестко.

— Куда ты вернешься⁈ В могилу?

Там нет честности, Алина! Там есть мясорубка!

Ты хочешь правды? Хорошо.

Я расскажу тебе правду.

Он встряхнул ее.

— Я не просто купил сенаторов. Я сжег свою жизнь.

Я стал мишенью для КГБ и ЦРУ. За мной охотятся киллеры. Я не могу выйти из этого дома без охраны.

Я украл? Да. Я украл саму идею капитализма. Я показал им, что их система — гниль.

Я дал людям голос. Мой канал — единственный, где не врут.

Да, я манипулятор. Я Артур, который врет своим рыцарям, чтобы они шли в бой.

Потому что если я не буду врать — они разбегутся. И варвары сожгут Рим.

— Мне не нужен Рим! — крикнула она ему в лицо. — Мне нужен ты! Тот Володя, который рисовал яблоки!

— Его нет.

Леманский отпустил ее.

— Его убили. В тот день, когда тебя увели.

Остался я.

Богатый. Циничный. Жестокий.

Человек, который может купить страну.

И который положил эту страну к твоим ногам.

Если тебе не нравится этот подарок — выброси его. Но не смей говорить, что это было зря.

Я сделал это ради тебя.

Тишина.

Только ветер свистел в тросах ограждения террасы.

Алина смотрела на него. Тяжело дышала.

Ее грудь вздымалась под тонким свитером.

В ее глазах менялись эмоции. Гнев. Презрение. Боль.

И вдруг — осознание.

Она увидела его глаза.

Не глаза «человека с обложки». А глаза загнанного волка, который перегрыз глотку всей стае, чтобы принести кусок мяса своей волчице.

Он был страшным. Но он был ее.

Он взял на себя грех. Весь грех этого мира. Чтобы она осталась чистой.

Ее рука взметнулась.

Сама собой. Рефлекс.

Звонкий, хлесткий удар.

Пощечина.

Ладонь обожгло.

Голова Леманского дернулась. На щеке мгновенно проступили красные полосы от ее грубых пальцев.

Он не отшатнулся. Не перехватил руку.

Он принял этот удар.

Как наказание. Как искупление.

Он медленно повернул голову обратно. Посмотрел ей в глаза.

— Легче?

Ее губы задрожали.

— Дурак… — прошептала она. — Какой же ты дурак, Володя…

Ты думаешь, мне нужна твоя империя? Твои миллионы?

Мне нужно было знать, что ты не продался. Что ты не стал одним из них.

— Я не продался, Алина. Я их купил.

Она всхлипнула.

И упала ему на грудь.

Не как тогда, в доме, в истерике. А осознанно.

Обняла его за шею. Прижалась лбом к его плечу.

— Прости… Прости меня… Я просто… Я отвыкла.

Я отвыкла от того, что кто-то может ради меня сжечь мир.

Это страшно, Володя. Жить с человеком, который сильнее Бога.

Он обнял ее. Крепко. До хруста костей.

Зарылся лицом в ее седые волосы. Они пахли альпийским ветром и дорогим шампунем, но под этим запахом все еще чувствовалась горечь полыни.

— Я не Бог, Алина. Я просто архитектор.

И я построю нам дом, в котором не будет холодно.

— Не надо замков, — прошептала она в его пиджак. — Просто… просто будь рядом. И не давай мне читать газеты.

Они все врут.

Ты не монстр. Ты просто очень сильно устал.

Они стояли на террасе.

Две фигурки на фоне вечных, равнодушных гор.

Под ногами лежали газеты с заголовками о миллионах и заговорах. Ветер шевелил страницы.

Но для них это больше не имело значения.

Пощечина разрушила стену.

Лед треснул.

Под ним оказалась живая вода.

— Пойдем в дом, — сказал он наконец. — Степан нашел где-то самовар. Настоящий, тульский. Будем пить чай.

— С вареньем? — спросила она по-детски.

— С малиновым.

Они пошли к дверям.

Леманский чувствовал, как горит щека.

Это была лучшая награда, которую он получал за последние годы.

Боль означала, что он жив. И что его простили.

А остальной мир… Остальной мир пусть подождет. Или сгорит в аду. Он купит огнетушитель.

Но мир не собирался ждать.

В кабинете, за толстыми стенами шале, уже надрывался телефон спецсвязи.

Красная лампочка мигала, как глаз циклопа.

Бизнес не прощает отпусков.

Империя требовала присутствия Императора.

Но сейчас Леманский закрыл стеклянную дверь террасы, отсекая холод.

И впервые за долгое время улыбнулся не для камеры.

Идиллия продлилась ровно час.

Час, в течение которого они пили чай с малиновым вареньем из блюдец, как купцы в Замоскворечье, и смотрели на огонь. Час, когда мир сжался до размеров гостиной, пахнущей дымом и теплом.

А потом зазвонил телефон.

Не обычный аппарат в прихожей.

Зазвонил «Красный телефон» в кабинете. Линия спецсвязи, проложенная швейцарскими военными инженерами за бешеные деньги. Шифрованный канал, защищенный от прослушки ЦРУ и КГБ, соединяющий шале «Тишина» с офисом на Пятой авеню.

Звонок был резким, требовательным, истеричным. Он разрезал тишину дома, как нож разрезает холст.

Алина вздрогнула. Чашка звякнула о блюдце.

В ее глазах снова мелькнул страх — рефлекс на внезапный звук.

— Это за тобой? — спросила она тихо.

— Это за деньгами, — Леманский поставил чашку. — Я должен ответить.

Он встал и пошел в кабинет.

Тяжелая дубовая дверь, звукоизоляция, карты на стенах. Штаб в изгнании.

Он снял трубку.

— Леманский.

— Володя! — голос Роберта Стерлинга прорвался сквозь треск трансатлантического кабеля. Он кричал. На заднем фоне слышался шум, сирены, чьи-то голоса. — Володя, у нас ЧП! Это война! Они начали штурм!

— Тише, Роберт. Кто «они»? Дыши.

— ФБР! — взвизгнул Стерлинг. — Они прямо сейчас выносят двери в офисе «Фонда Артура»! Ордер на обыск! Ищут доказательства незаконного финансирования выборов и… шпионажа!

Сенатор О’Хара слился! Я звонил ему — секретарь говорит, он «в больнице с сердечным приступом». Трус! Он сдал нас, Володя!

Леманский сел в кресло. Жесткое, кожаное.

— Ожидаемо. Крысы бегут первыми. Что еще?

— Налоговая заблокировала счета заводов в Питтсбурге. Якобы «недоимка за годы». Это бред, мы платили цент в цент! Но они арестовали активы до выяснения. Печи могут остановить к утру!

И самое главное…

Стерлинг перевел дыхание.

— Картель. «General Electric», RCA, «Westinghouse». Они объединились.

Они надавили на поставщиков комплектующих. Нам отказываются продавать лампы, резисторы, кинескопы. Полная блокада.

И они глушат 31-й канал. Не просто помехами. Они включили военные передатчики. Эфир мертв, Володя. «Пиратское ТВ» молчит уже два часа.

Леманский молчал.

Он смотрел на карту мира, висевшую перед ним.

Империя наносила ответный удар.

Система, которую он унизил, перегруппировалась. Она использовала свой главный ресурс: административный каток.

Бюрократия, законы, монополии — это была гидра. Отрубишь одну голову (сенатора), вырастут три новых (прокуроры).

— Володя, ты слышишь⁈ — орал Стерлинг. — Что нам делать⁈

Дуглас предлагает вывести людей на улицы. Устроить бунт. Но это кровь! Национальная гвардия уже в готовности.

Акции падают. Если биржа откроется завтра с такими новостями — мы банкроты. К полудню от твоего миллиарда останутся только долги.

Нам нужен Лидер! Возвращайся! Ты должен выйти к прессе! Ты должен…

— Я не вернусь, Роберт.

Голос Леманского был спокойным. Ледяным.

— Что?.. Ты бросишь нас?

— Я не вернусь в клетку. В Америке меня арестуют прямо у трапа. Этого они и ждут. Показательного процесса над «русским шпионом», который разрушил американскую мечту.

Нет.

Мы не будем играть по их правилам.

— А как⁈ — Стерлинг был в отчаянии. — У нас нет товара! Нет эфира! Нет защиты!

— Роберт.

Леманский развернул кресло к окну.

За стеклом сияли Альпы. Вечные, белые, равнодушные.

— Посмотри наверх.

— Куда наверх? На потолок? Я сейчас под столом сижу, пока федералы ломают сейф!

— Выше.

Почему они нас достали?

Потому что мы на земле.

Наши заводы стоят на их земле. Наши антенны стоят на их крышах. Наши кабели лежат в их трубах.

Мы построили замок на чужой территории. И феодал пришел забирать аренду.

Мы проиграли битву за Землю, Роберт.

— И что? Мы капитулируем?

— Нет. Мы уходим в Небо.

В трубке повисла тишина. Только далекий вой сирен в Нью-Йорке.

— О чем ты говоришь?

— Информация, Роберт.

Мы пытались продавать вещи. Стекло, одежду, кино. Вещи можно арестовать. Склады можно опечатать.

Но информацию арестовать нельзя. Если она не привязана к проводам.

Спутник.

— Спутник? — голос Стерлинга дрогнул. — Ты имеешь в виду… космос? Как русские? Как «Спутник-1»?

— Именно.

В прошлом году американцы запустили «Эксплорер». Русские готовят человека.

Космос сейчас — это нейтральная территория. Там нет ФБР. Там нет границ.

Если мы повесим там свой передатчик…

Они не смогут его заглушить. Они не смогут перерезать кабель.

Наш сигнал будет падать на головы всех: американцев, русских, китайцев. Прямо с неба.

Глобальная сеть. Без цензуры. Без виз.

— Это фантастика, Володя! Это стоит сотни миллионов! И никто частникам не продаст ракету!

— У нас есть миллиард. Пока еще есть.

Снимай все со счетов. Все, до чего не добралась налоговая.

Переводи в офшоры. В Панаму, в Сингапур.

Закрывай заводы. Увольняй людей (выплати им выходное пособие золотыми часами, пусть будет красиво).

Пусть ФБР захватывает пустые стены.

Мы уходим в кэш.

— И что мы будем делать с этим кэшем?

— Мы купим ракету.

Не у НАСА. Они бюрократы.

Мы купим ее у французов. Или у фон Брауна, если предложим ему финансирование мимо Конгресса. Или у частников, которые сейчас клепают железо в гаражах Калифорнии.

Найди мне инженеров. Тех, кого выгнали из космических программ за «безумные идеи».

Мы строим «Звезду Смерти», Роберт. Информационную звезду.

Я хочу, чтобы через год каждый человек на планете мог направить кусок проволоки в небо и услышать наш голос.

— Ты псих, — выдохнул Стерлинг. Но в его голосе исчезла паника. Появился азарт. Тот самый, пиратский азарт. — Ты абсолютный, конченый псих.

Спутниковое телевидение? Глобальная сеть?

Этого никто не делал.

— Значит, мы будем первыми.

Действуй.

Сжигай мосты, Роберт. Уходи в подполье.

Встречаемся через неделю.

Место я сообщу.

Леманский положил трубку.

Рука все еще лежала на аппарате. Красная лампочка погасла.

Война перешла в новую фазу.

Из окопной — в орбитальную.

Он услышал шорох.

Обернулся.

В дверях стояла Алина.

Она слышала. Не всё, но интонацию. Энергию.

Она видела его спину. Спину человека, который снова командует полками.

— Опять? — спросила она тихо.

В ее голосе не было упрека. Была констатация факта.

Леманский встал. Подошел к ней.

— Они не оставили нам выбора, Алина.

Они пришли за нами. Они рушат то, что я строил.

Если я сейчас остановлюсь — нас раздавят. И тебя, и меня.

Мир тесен. Нам нужно место, где нас не достанут.

— В космос? — она слабо улыбнулась. — Я слышала слово «спутник». Ты хочешь улететь на Луну?

— Я хочу, чтобы Луна работала на нас.

Он взял ее за руки.

— Ты говорила, что я стал капиталистом.

Я перестану им быть.

Я уничтожу заводы. Я уволю рабочих (они получат деньги, не волнуйся). Я продам недвижимость.

Я стану чистой информацией. Призраком.

Мы создадим сеть, которую нельзя поймать.

Голос, который звучит отовсюду и ниоткуда.

Это будет тот самый Город Солнца, Алина. Только виртуальный.

Ты поможешь мне?

Она посмотрела на него.

Долго. Внимательно.

В ее глазах, где еще час назад была только усталость и боль, появился слабый огонек.

Искра прежней Алины. Режиссера. Творца.

Ей нравилась эта идея.

Масштаб. Дерзость. Полет.

Это было лучше, чем гнить в лагере или сидеть в золотой клетке, перебирая бриллианты.

— Спутник… — задумчиво произнесла она. — Знаешь, в шарашке, где я сидела первые полгода… Там были инженеры. Ракетчики. Королевские ребята, которых посадили «за вредительство».

Они рисовали на обрывках газет схемы. Орбиты. Ретрансляторы.

Они мечтали связать весь мир одной сетью. Чтобы не было границ. Чтобы правда летала со скоростью света.

Их расстреляли или сослали. А идеи остались.

Я помню их разговоры.

Она сжала его руки.

— Если ты это сделаешь, Володя… Если ты сделаешь небо общим…

Тогда, может быть, я смогу простить тебе все эти миллионы.

— Мы сделаем.

Леманский почувствовал, как напряжение отпускает.

Он был не один.

Волчица вернулась в стаю. Раненная, седая, но готовая к охоте.

— Но нам нельзя здесь оставаться, — сказал он. — Звонок отследили. Швейцарцы нейтральны, пока им не пригрозят отключением от SWIFT.

Завтра здесь будут агенты.

Нам нужно уходить.

— Куда?

Леманский подошел к карте на стене.

Карта Мирового океана.

Синяя бездна.

— На земле нам места нет. В космос пока рано.

Значит — вода.

Нейтральные воды.

Я ищу корабль. Большой. Автономный.

Плавучий остров.

Мы назовем его «Sealand». Или «Liberty».

Мы будем плавать там, где нет юрисдикций. И запускать свои ракеты с палубы.

Алина подошла к карте. Провела пальцем по синеве Атлантики.

— Звучит холодно. И мокро.

Но романтично.

Как у Жюля Верна. Капитан Немо и его «Наутилус».

Ты хочешь быть капитаном Немо, Володя?

— Немо переводится как «Никто».

Я хочу быть Кем-то.

Я хочу быть тем, кто отменил границы.

Внизу, в холле, хлопнула дверь.

Степан.

Послышались быстрые, тяжелые шаги по лестнице.

Телохранитель ворвался в кабинет без стука. В руках — автомат.

— Владимир Игоревич!

На дороге огни. Колонна. Три машины. И вертолет заходит на посадку.

Это не гости.

Леманский взглянул в окно.

Действительно. Внизу, на серпантине, змеилась цепочка фар. А в небе стрекотал звук винтов.

ФБР действует быстро. Или Интерпол.

Их нашли.

— Уходим, — скомандовал он.

— Как? — Алина прижалась к нему. — Дорога одна.

— Дорога для машин — одна. Для нас — другая.

Степан, лыжи готовы?

— Обижаете, командир. Смазаны. И снегоход в гараже заправлен.

Леманский повернулся к Алине.

— Ты умеешь кататься на лыжах?

— Я родилась на лыжах.

— Отлично.

Спускаемся по северному склону. Там лес. Они не пройдут.

В долине нас ждет частный самолет. Маленький, «Cessna». Он сядет на замерзшее озеро.

Пилот — мой человек.

Он открыл сейф.

Выгреб оттуда пачки наличных, алмазы (на всякий случай) и пистолет.

Сунул пистолет за пояс.

— Никаких вещей. Только документы.

Бросаем все. Шале, камин, шубы.

Мы начинаем налегке.

Алина посмотрела на уютную гостиную, где догорал огонь. На недопитый чай с вареньем.

На секунду ей стало жаль этого тепла.

Но потом она услышала гул вертолета над крышей.

Звук Системы, которая пришла, чтобы вернуть ее в клетку.

Ее лицо затвердело.

Она взяла со стола карту океана. Свернула ее в трубку.

— Я готова.

Леманский распахнул балконную дверь.

Холод ворвался внутрь, выстужая уют. Снег ударил в лицо.

— Вперед, — сказал он. — В ночь.

Они вышли на снег.

Три фигуры.

Архитектор, его Муза и его Солдат.

Оставляя за спиной горящий камин и разрушенную мечту о покое, они уходили в темноту, чтобы построить что-то, что нельзя разрушить.

Бегство кончилось.

Началась Одиссея.

Спуск по северному склону не был прогулкой. Это было падение в бездну, контролируемое лишь кантами лыж и инстинктом самосохранения.

Ночь, лес, крутизна сорок градусов. Снег здесь был не пушистым одеялом, а ледяной коркой, звенящей под ударами.

Леманский шел первым, прокладывая траекторию между черными стволами елей.

Он боялся не за себя. Он боялся за нее.

Алина, давно не стоявшая на лыжах, ослабленная лагерем, могла разбиться на первом же вираже.

Но она держалась.

Сибирская закалка, въевшаяся в подкорку глубже, чем лагерная пыль, сработала. Ее тело вспомнило баланс. Она летела следом за ним, маленькая белая тень в темноте, прижимаясь к склону, гася скорость резкими, короткими поворотами.

Сзади, замыкая группу, ревел снегоход Степана. Телохранитель спускался по целине, рискуя перевернуться, чтобы прикрыть их спины.

Над головой, разрезая лопастями морозный воздух, висел вертолет.

Луч прожектора шарил по верхушкам деревьев, как белый щуп хирурга, ищущего опухоль.

Свет метался, выхватывая из тьмы куски скал и снежные надувы.

— В лес! — крикнул Леманский, хотя ветер уносил слова. — Под кроны!

Они нырнули в гущу ельника.

Луч прошел рядом, в метре, превратив снег в ослепительное серебро, и скользнул дальше.

Они были невидимками. Пока.

Внизу, в чаше долины, лежало замерзшее озеро.

Идеально ровный белый круг.

На нем — черная точка.

Самолет.

Двухмоторная «Cessna», оборудованная лыжным шасси. Борт контрабандистов.

Пилот, старый знакомый по имени Ганс, возивший золото и алмазы через границы еще во время войны, не глушил моторы. Винты вращались, поднимая снежную бурю.

Они выкатились на лед.

Лыжи заскрипели по насту.

Вертолет заметил их.

Прожектор дернулся, замер, поймал три фигурки на белом поле.

Затрещал пулемет? Нет. Пока только сирена. Громкоговоритель:

— Achtung! Остановитесь! Это полиция кантона!

— Газу! — заорал Степан, бросая снегоход и переходя на бег.

Леманский сбросил лыжи на ходу.

Подхватил Алину. Она задыхалась. Лицо было белым, губы синими, но глаза горели диким, безумным огнем.

— Беги!

Они бежали к самолету.

Ганс распахнул дверь.

— Быстрее, черт возьми! Они заходят на посадку!

Вертолет снижался, пытаясь отрезать путь. Струя воздуха от его винта сбивала с ног.

Леманский буквально забросил Алину в салон.

Степан запрыгнул следом, отстреливаясь в воздух из автомата, чтобы напугать пилота вертолета (стрелять по полиции было нельзя — это международный терроризм, черта, которую даже Леманский не хотел переступать).

Леманский ввалился последним.

— Рви!

Ганс дал полный газ.

«Цессна» задрожала. Лыжи примерзли, но рывок моторов сорвал их с места.

Самолет заскользил по льду, набирая скорость.

Вертолет попытался сесть перед носом, перегородить полосу.

Ганс резко потянул штурвал на себя.

Слишком рано. Скорости не хватало.

Машина подпрыгнула, ударилась о лед, снова подпрыгнула.

— Взлетай, сука! — орал Степан.

Крыло чиркнуло по сугробу.

Но подъемная сила подхватила дюралевый корпус.

Они оторвались.

В метре над крышей полицейского вертолета.

Леманский увидел перекошенное лицо пилота в кабине преследователя.

Они ушли в небо.

В черную, спасительную пустоту ночи.

Через час пульс пришел в норму.

Они летели над Европой. Высота три тысячи метров. Внизу — россыпь огней спящих городов. Германия? Франция? Границы здесь были условностью.

В салоне было холодно и шумно.

Алина сидела, укутавшись в плед. Она пила коньяк из фляжки Степана.

Ее руки уже не дрожали.

Адреналин, этот природный наркотик, вымыл из нее остатки лагерной апатии.

Она выжила. Снова.

Она сбежала. Снова.

Леманский сидел напротив. Он изучал карту, разложенную на коленях, подсвечивая ее фонариком.

Карта Северного моря.

— Куда мы летим? — спросила она. Голос был хриплым, но твердым.

— В Роттердам, — ответил Леманский, не поднимая головы. — Там нас ждет человек. Брокер.

Я зафрахтовал судно.

Старый нефтяной танкер. «Titan».

Он стоит на рейде, под панамским флагом.

Мы поднимемся на борт, выйдем в нейтральные воды и ляжем в дрейф.

Там нас не достанут.

Танкер огромен. Там есть каюты, генераторы, запасы еды на год.

Мы переоборудуем его. Поставим антенны. Сделаем студию.

Это будет наш остров. Наша Республика.

Алина сделала глоток коньяка.

— Танкер… Ржавое железо посреди океана.

Качка. Запах нефти. Чайки.

Романтика.

— Это свобода, Алина.

Там нет виз. Нет соседей. Нет газет, которые пишут ложь.

Мы будем одни.

— Одни… — она усмехнулась. — Как Адам и Ева после потопа.

Знаешь, Володя…

Она подалась вперед. В тусклом свете фонарика ее седые волосы казались серебряной короной.

— Я не хочу просто прятаться.

Я не хочу сидеть на ржавой посудине и ждать, пока они нас потопят или пока мы сойдем с ума от скуки.

— Мы не будем скучать. Мы будем строить сеть. Запускать спутник.

— Железки, — отмахнулась она. — Спутник — это железка. Антенна — это проволока.

Важно не то, как мы говорим. Важно — что мы говорим.

Ты построил форму. Империю. Камелот.

Но внутри она пуста.

Ты продавал людям страх и развлечения. «Экскалибур» — это великое кино, но это сказка.

А нам нужна правда.

Не та «правда», которую ты вытаскивал из 25-го кадра. А смыслы.

Она забрала у него карту.

Провела пальцем по синему полю моря.

— Если мы создаем государство, у него должна быть идеология.

Не коммунизм. Не капитализм.

Просвещение.

Мы сделаем «Пиратское ТВ» университетом.

Мы будем учить людей думать. Сомневаться. Строить свои собственные города Солнца, а не ждать, пока их построит партия.

Я была режиссером, Володя. Я умею работать со смыслами.

Дай мне эфир.

Не для ток-шоу. Для лекций. Для дискуссий. Для искусства, которое не прошло цензуру.

Мы соберем всех изгоев. Писателей, которых запретили. Ученых, которых выгнали. Философов, которых объявили сумасшедшими.

Мы дадим им микрофон.

И тогда наш танкер станет не просто куском железа. Он станет Ковчегом.

Леманский смотрел на нее.

Он видел ту самую женщину, в которую влюбился десять лет назад.

Энергия вернулась. Глаза горели. Мозг работал.

Она нашла цель.

Ей не нужен был покой. Ей нужна была миссия.

И она была права.

Технологии без смысла — это просто дорогой мусор. Он был инженером тела, она была инженером души.

Идеальный тандем.

— Ты хочешь стать министром пропаганды Республики Sealand? — улыбнулся он.

— Я хочу стать главным редактором Свободного Мира.

И…

Она посмотрела в иллюминатор, где в темноте угадывалась береговая линия Европы.

— И я хочу отомстить.

Не убийствами.

Я хочу, чтобы они — Суслов, Хрущев, директор ФБР — включали свои телевизоры и видели нас.

Счастливых. Свободных. Умных.

Чтобы они понимали: они могут отнять у нас землю, но они не могут отнять у нас голос.

Это будет самая страшная месть. Быть счастливыми назло им.

Леманский взял ее руку.

— Договорились.

Ты получаешь полный карт-бланш.

Любой контент. Любые люди.

Я обеспечу сигнал. Я куплю ракету. Я выведу спутник на геостационарную орбиту.

А ты наполнишь этот сигнал душой.

Он повернулся к карте.

Взял красный маркер.

Поставил жирный крест в точке посреди Северного моря.

Координаты 51° с. ш., 2° в. д.

Между Англией и Голландией. Нейтральные воды.

Место встречи с танкером.

Нулевая точка.

— Ганс! — крикнул он пилоту. — Меняем курс.

Роттердам — только для дозаправки.

Мы идем на Север.

Там шторма, но там нет законов.

Самолет качнул крылом, ложась на новый курс.

Степан на заднем сиденье чистил автомат, напевая что-то себе под нос.

Алина положила голову на плечо Леманскому.

Впервые за эту бесконечную ночь она улыбалась.

Она больше не была жертвой. Она была пиратом.

А пираты не плачут. Пираты захватывают корабли.

Леманский закрыл глаза.

Впереди была неизвестность.

Финансовая пропасть. Охота спецслужб. Холодные волны Атлантики.

Но он был спокоен.

Экскалибур вернулся в ножны.

Настало время строить не замок, а Маяк.

И этот Маяк будет светить на всю планету, даже если для этого придется сжечь последние деньги.

— Спи, — шепнул он ей. — Завтра мы будем на море.

— Я люблю море, — ответила она сквозь сон. — Оно ничье. Как и мы.

«Цессна» растворилась в ночном небе, унося на своих крыльях трех самых опасных людей на Земле: человека с деньгами, человека с идеей и человека с автоматом.

Империя нанесла удар.

Но джедаи вернулись.

И у них был новый план.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ТРИНАДЦАТАЯ ЗИМА

Москва. Январь 1960 года.

Мороз сковал город, превратив набережные в ледяные зеркала. Ветер гонял колючую пыль по Садовому кольцу, забивая щели в окнах старых домов.

Юра стоял у окна в тесной коммунальной комнате. Тринадцать лет — возраст странный. Рост вытянулся, плечи стали угловатыми, а старая школьная куртка сделалась тесна в локтях. Галстук на шее казался удавкой. Пионерский, алый, символ верности. Только верность эта была односторонней.

В школе учителя смотрели сквозь. Одноклассники шептались за спиной. Сын предателя. Сын врага. Слова липли как мокрая грязь. В тринадцать лет такая грязь въедается под кожу.

Бабушка сидела в углу, в старом кресле с вылезшими пружинами. Пальцы, когда-то порхавшие по клавишам рояля в консерватории, теперь дрожали, перебирая сухие корки хлеба. Глаза слезились.

— Юраша… — голос звучал надтреснуто, как старая пластинка. — Хлеба купил?

Юра кивнул. Положил на стол сверток. Серый, пахнущий кислым тестом. Самый дешевый. Денег не хватало. Пенсия бабушки — гроши. Пособие по потере кормильца не полагалось. Кормилец ведь не потерялся. Кормилец «выбрал свободу», оставив близких расплачиваться по счетам.

В углу стоял радиоприемник «Рекорд». Громоздкий ящик с зеленоватым глазом индикатора.

Отец любил этот ящик. Когда-то давно, в другой жизни, отец сидел рядом, крутил ручки, ловил джаз или новости из Парижа. Теперь приемник молчал. Бабушка боялась включать громко. Только ночью, под одеялом, сквозь вой глушилок ловились обрывки чужих голосов.

Юра подошел к шкафу. Достал из тайного места за книгами осколок стекла.

Толстое. Фиолетовое. Непробиваемое.

Подарок из прошлого.

Сквозь это стекло Москва менялась. Исчезали серые лица, очереди за молоком, плакаты с призывами. Мир становился сказочным, глубоким, полным тайн.

В дверь постучали. Резко. Громко.

Бабушка вздрогнула. Пальцы сжали крест под блузкой.

Юра спрятал стекло в карман. Лицо застыло. В тринадцать лет привыкаешь ждать беды.

Это был сосед, слесарь Миша. Пьяный, злой.

— Эй, Леманские! Опять ваше радио шумит! Слышу ведь! Донесу! Будете знать, как вражьи голоса слушать!

Миша ушел, хлопнув дверью.

Тишина вернулась, но стала тяжелой, липкой.

— Уедем, Ба, — прошептал Юра.

— Куда, родной? Куда нам… — Бабушка заплакала. Тихие слезы катились по морщинам.

Юра сжал кулаки. В голове всплывали кадры. Тот самый фильм. «Собирание». Единственный раз, когда папа взял на съемки. Огромные камеры. Свет, слепящий как солнце. Люди в латах.

Отец тогда сказал: «Запомни, Юрка. Правда — это не то, что говорят. Правда — это то, что ты видишь сам».

Папа где-то там. За океаном. Снимает новые фильмы. Про королей. Про мечи.

Газета «Правда» писала: «Кровавый делец Леманский покупает души западных обывателей».

Юра не верил газете. Юра верил стеклу.

Вдруг приемник ожил.

Сам. Без поворота ручки.

Зеленый глаз вспыхнул ярко, замигал.

Из динамика вырвался звук. Не музыка. Не голос диктора.

Писк. Бип-бип-бип.

Ритмичный. Четкий.

Как пульс.

Юра прижался ухом к ткани динамика.

Сквозь помехи проступил голос. Далекий. Знакомый до дрожи в коленях.

Голос из другого мира.

«…Юра. Бабушка. Я вижу вас… Скоро…»

Связь оборвалась. Остался только шип статики.

Бабушка замерла, не дыша.

— Слышала, Ба? — Юра выпрямился.

Взгляд стал другим. Взгляд мужчины, а не мальчика.

На небе зажглась звезда. Странная. Она двигалась быстро, прорезая черную пустоту над Москвой.

Спутник? Или что-то другое?

Юра достал из кармана фиолетовый осколок. Посмотрел сквозь стекло на эту звезду.

Она сияла ярче всех.

Тринадцатая зима подходила к концу.

Мальчик знал: мост строится.

Отец не бросил. Отец просто ушел выше.

В место, где нет границ. Где нет Миши-слесаря и Витьки из пятого «Б».

Юра сел за стол, взял учебник истории.

Тамара Ивановна завтра будет спрашивать про съезд партии.

Юра будет отвечать. Правильно. Четко. Глядя в глаза.

Потому что теперь у Юры была цель.

Дождаться.

И смотреть на небо через непробиваемое стекло, пока небо не ответит взаимностью.

В коммунальной квартире пахло рыбой. За окном выл ветер.

Но в тесной комнате стало теплее.

Зеленый глаз «Рекорда» медленно гас, оставляя в памяти эхо самого важного слова.

«Скоро».

Юра закрыл книгу. Улыбнулся.

В тринадцать лет жизнь только начинается. Особенно если папа — пират, захвативший небо.