Шанс

Глава 1

— Ты что творишь, гаденыш⁈ Кто разрешил⁈

Накренившуюся стрелу я увидел случайно, когда тень накрыла меня, закрывая от осеннего солнца. Из-за работающего компрессора и стука отбойного молотка, работу крана слышно не было, поэтому я и увидел его только в последний момент, когда было уже поздно.

Двухтонная плита межэтажного перекрытия медленно падала вниз, набирая скорость, прямо на возившихся внизу рабочих. А за ней так же медленно, как в замедленном кино падал на бок и сам кран. Старенький МАЗ-500А, с голубой, помятой и проржавевшей кабиной уже стоял всего на двух боковых колесах левого борта, и из выцветшей будки крановщика выпрыгивал крановщик.

Мой возглас как раз предназначался ему, Витьке Сомову, крановщику ООО «Стройсистема», и моему подчиненному. Не должен был он эту плиту поднимать, да и вообще, за рычаги садиться!

Над стройплощадкой загородного коттеджа в элитном поселке гулял сильный ветер, дождь размыл грунт, да и Витка был с сильного будуна. Когда мой Land Cruiser припарковался возле строительного вагончика, эта падла самостоятельно уже застропила плиту, совершенно не обращая внимание на то, что кран стоит без опор, и на склоне. Телескопическая стрела была вытянута до упора, так как стопка перекрытий лежала в нескольких десятков метрах от крана, да и линия электропередач мешала нормальной работе. Ближе Витька подъехать не смог, застрял.

— О! Здорова Сергеич! — Жизнерадостно улыбнулся крановщик, увидев, как я выхожу из машины — Ты чего сам то явился? Где это видано, чтобы начальство под дождем мокло?

— Бухой? — Без приветствий спросил я, внимательно разглядывая помятое лицо подчиненного.

— Да ты чё⁈ — Обиделся крановщик, промахиваясь уже второй раз крюком стропы мимо крепежной скобы на плите — Трезвый как стеклышко! Гадом буду!

— Будешь, обязательно будешь — Кивнул я головой, подходя к крановщику вплотную, и беря его за грудки потертой, мокрой рабочей робы — Я тебе, когда сказал плиты перекинуть? Позавчера. Два дня погода стояла, но ты решил забить, и побухать. Мужики сегодня должны были начать кладку межкомнатных перекрытий в уже закрытом контуре, а вместо этого под дождем сейчас мокнут. И сроки я перенести уже не могу, и так из-за вас гондонов в притык идём! Ты уволен! Забирай свои шмотки, и проваливай, пока я тебе репу не разбил!

— Серый, да ты чё? — Заёрзал Витька — Ну подумаешь забухал? Чего тут такого? Из-за этого увольнять? Сейчас быстро всё перекидаю, пол часа и готово! Я же коришь твой, вместе чалились! Не по понятиям поступаешь!

— Понятия? — я даже рассмеялся, но смех получился злой. — Ты мне про понятия будешь втирать? Мы с тобой где эти понятия изучали, Витя? В спецшколе, ты тоже помнится там побывал, за колючкой?

— Ну и что? — буркнул он. — Там тоже люди жили.

— Люди? — я дернул его ближе. — Помнишь спецшколу? Подъём в шесть, строем в столовую, баланду как собакам швыряют. Воспитатели как конвой. Слово поперёк сказал — в карцер. Три шага на четыре, бетон и параша в углу. Вот там нас и учили этим твоим понятиям.

— Да ладно тебе, — огрызнулся Витька. — Мы и там не пропали.

— Не пропали? — рявкнул я. — Половина пацанов оттуда сразу на малолетку уехала! Да и остальные не долго на свободе задержались, на зону загремели, потому что кроме злобы их там ничему не научили. И я туда попал, и ты, за вот эти самые «понятия».

Витька отвёл глаза, но всё равно буркнул:

— Ну так ты зону то со спецшколой и малолеткой не сравнивай. Там уже всё по-другому было.

— Зону вспомнил⁈ — я ткнул пальцем ему в грудь. — Барак, вонь портянок, шмон через день. Блатные новеньких на деньги разводят, шерсть полы драит, а по ночам половина лагеря мечтает хоть раз нормально выспаться, без света, не слушая храп, стоны и крики. Помнишь, как нас зимой по плацу гоняли? Минус тридцать, а ты стоишь в бушлате и думаешь, лишь бы не загнуться.

— Было… — тихо сказал он.

— А помнишь баланду? Серую жижу с двумя крупинками перловки? И как за пачку чая или сигарет люди друг другу глотки рвали? Вот это и есть твои понятия.

— Ну мы же выжили… — пробормотал Витька.

— Выжили, — прошипел я. — Только ты, походу, там и остался. А я — нет.

Я наклонился к нему почти вплотную.

— Я из той жизни вылез, понял? С мясом выдирался. Потому что обратно туда не хочу. Ни за пьянку, ни за твою тупость, ни за эти сраные понятия.

— Да я же просто… — начал он.

— Просто забухал! — перебил я. — И решил, что раз начальник свой, можно на хер всё послать. Так вот слушай внимательно: на зоне свои, а здесь работа. И если ты на кран бухой сел и людей угробишь — мне первому срок впаяют.

Я тряхнул его так, что у него зубы застучали.

— И знаешь, что, Витя? Я лучше тебя сейчас выкину отсюда, чем снова в бараке на нарах проснусь. Достали вы меня со своими понятиями падлы! То один мне мозг делает, то другой! Вас же никто на работу не берет, кроме меня, уродов расписных! И что я получаю вместо благодарности⁈ Я тебе гнида шанс дал, жить нормально начать, а ты мне решил нагадить⁈ И забудь мразь эту кличку собачью, я для тебя не Серый, а Сергей Сергеевич! Всосал⁈

— Всосал… То есть понял Сергей Сергеич! — Подвывая ответил бывший вор рецидивист Витя — Я больше не буду, не подведу, честно!

— Конечно не подведёшь, — Прошипел я ему в лицо — Потому что ты у меня больше не работаешь! Пошел вон!

Оттолкнув от себя алкаша, я развернулся и пошел на стройплощадку, не слушая умоляющих криков бывшего зека. Он вроде кричал что-то про то, что всё исправит, чтобы я не переживал… Прощать я его не собирался, а потому на его вопли не обратил внимание. Как видимо зря, ибо этот сученок всё же попытался всё «исправить»…

Тогда, без настроения, злой, промокнув под дождем, шлепая по грязи дорогими кроссовками, я шел и у меня в голове почему-то проносились картинки моей непутевой жизни.

Родился я в шестьдесят седьмом году, и до девяти лет моя жизнь была как у нормального советского ребенка. Семья, мама с папой, садик, школа, дед ещё был жив. Счастливое детство. Было… Пока отец не начал пить. Нет, не просто по выходным и праздникам, как обычные мужики, а каждый день, постепенно превращаясь из любящего, доброго и веселого отца, в злобное животное. С тех пор моя жизнь превратилась в ад.

Скандалы, дебоши, пьяные компании, дым сигарет, запах прокисшей еды и перегара стали обычными в нашей квартире. Отец бил и меня и мать. Постоянно, чаше всего без повода, вымещая на нас свои обиды. Лишили премии за пьянку — получи! Уволили за прогул — на тебе в рыло щенок, не разбудил меня вовремя! Разбил бутылку водки трясущимися руками — это я не вовремя поесть попросил!

Мать поначалу держалась, защищала меня, и была моей отдушиной в этом кошмаре, но и она скоро сдалась, а потом стало ещё хуже. По-женски пытаясь вырвать отца, которого очень любила, из плохой компании, она для того чтобы удержать его дома, стала выпивать с ним. И тогда мой мир окончательно рухнул.

Дома было находится невозможно, да и чего там было делать? Два алкаша превратили нашу квартиру в помойку, где не было ни еды, ни одежды для ребенка, да и спать там было даже опасно. Множество раз меня будили ударом кулака или пинком под ребра среди ночи, чтобы я сходил за бутылкой к соседке, «родил» закуски (мне соседи никогда не отказывали, когда я просил у них еду, жалели ребенка), или просто так, от нечего делать. Я боялся спать, боялся всего, даже дышать громко, чтобы про меня не вспомнили. Затуманенные и деградировавшие от алкоголя мозги моих родителей напрочь вычеркнули ненужные для выживания родительские чувства. Причем, что удивительно, отца и мать я, тогда, как сейчас помню, любил, несмотря на побои и пьянки, а бабушку, со стороны матери — ненавидел.

Бабушка… она единственная пыталась сделать хоть что-то, чтобы спасти внука и свою дочь. Она пыталась забрать меня к себе, отдать в интернат, писала заявления в милицию, добивалась принудительного лечения для отца в ЛТП (лечебно-трудовой профилакторий). Она была жёсткой, сильной, несмотря на свою миниатюрную фигуру, но… ничего не смогла сделать, и в итоге опустила руки. Ну а как ей было не сдаться, если внук, за которого она боролась, считал её виновником чуть ли не всех бед своей семьи. Моего отца она посадила, и ни раз! Три срока батя в ЛТП отмотал, два раза по полгода, и один раз — полтора! ЛТП конечно не тюрьма, судимостью не считается, но понятия там примерно такие же. Бабка, тварь такая, на святое руку подняла! Я крыл её матом при встрече, бил стекла в её квартире, однажды даже дверь поджег… По «понятиям», мстил за отца. За что сейчас мне очень стыдно, прямо до слез. Хорошая она была, а я был… а я был маленьким моральным уродом. но таким меня сделали как раз родной отец с матерью, ненависть к которым во мне до сих пор кипела, несмотря на прожитые годы. Они сделали меня злым и жестоким, а вот эти самые «понятия», про которые мне талдычил сейчас Витька, мне с малолетства на улице прививали.

Да, с одиннадцати лет я практически жил на улице, возвращаясь домой только когда меня ловили менты, или, когда отец отправлялся в очередной раз на лечение в ЛТП, С пьяной матерью я уже тогда мог справится и трогать она меня боялась, а вот когда дома был отец, я старался не появляться в нашей квартире.

А что могла сделать со мной улица? Да ничего хорошего. Я был озлобленным на весь белый свет зверенышем, иначе и не скажешь, и быстро нашел себе компанию таких же отморозков. Сява, Кирпич, Слон, Щавель, Хомяк и я, Серый…

Мы быстро вошли во вкус бродячей жизни. Воровали на базаре и в магазинах еду, трясли всех, кто был слабее нас, отбирая деньги и одежду, начали курить и пить…

Вначале я как-то незаметно для себя оказался на учете в комиссии по делам несовершеннолетних, потом попал в спецшколу. Мне повезло, если это можно назвать везением, когда меня закрывали, мне было почти пятнадцать, и через пять месяцев меня оттуда выпустили. Каким-то чудом меня пронесло мимо спецПТУ, но условием моего освобождения было поступление в ПТУ обычное. Сидеть за забором не хотелось, и я сдал документы в строительное профтехучилище на профессию столяра. Причем на учете в КПДН я остался, и мне всё же пришлось учиться.

По сути два года, проведенные в ПТУ, были самыми счастливыми годами моей жизни в детстве и юности. Я выписался из квартиры родителей и получил койку в общаге, был свободен и меня никто не трогал. Вот только общаться со своими «друзьями», воровать, грабить и пить я не прекратил, за что и поплатился в итоге.

Первый свой взрослый срок я получил в восемьдесят пятом году, и сразу по полной программе, за разбой и убийство, хотя никого я и не убивал. Соучастник, мать его… Не хочу вспоминать. С тех пор на свободе я появлялся редко. Первый срок вообще, плавно превратился в три, без выхода за забор! К статье за убийство добавились статьи за дезорганизацию нормальной деятельности учреждения, а потом и за тяжкие телесные.

Молодой был, глупый, пер по этим самым «понятиям», как трактор по бездорожью. Все жизнь просрал. Ни семьи, ни детей — один. Когда умерла бабушка, и где похоронена, я не знаю, отец замерз пьяный зимой на улице в восемьдесят девятом, мать просто пропала бесследно… Тоже, наверное, умерла. Пока я сидел, родительскую квартиру забрало государство, приватизация тогда ещё не началась, а прописан я там не был. Тоже самое случилось и с квартирой бабушки. Гараж, доставшийся когда-то в наследство от деда, разграбили и снесли, построив на его месте супермаркет. Ничего у меня не осталось.

За ум я решил взяться после крайней отсидки, и благодаря Тане. Случилось так, познакомился по переписке с девушкой. Обычное дело за решеткой. Чтобы время скоротать с ней затеял общение, а она всю жизнь мне поменяла. Она была уже не молодой, моложе меня всего на восемь лет, в разводе, но что-то зацепила меня в ней. Буквально, вся дурь из меня выветрилась в одночасье. Уже семь лет вместе, правда деток так у нас и не случилось, бог не дал…

Вышел я и понял, что обратно на зону не хочу, а хочу до конца дней рядом с рыжей девчонкой провести, которая меня из тюрьмы встретила, и встал вопрос как мне, всему такому «красивому» на жизнь заработать? На работу меня никто не брал. Куда бы я не обращался — мне отказывали, придумывая слабо правдоподобные отмазки, и делая вид, что это не из-за зоновских партаков, обильно укрощающих мои руки.

Я почти сдался, сидеть на шее у Тани я не мог, кусок купленный не на мои деньги, в горло не лез. Еще бы немного, и снова бы грабить пошел, но Танюшка надоумила попробовать ещё кое-что.

— Ты же столяр Серёжа? — Ласково спросила она меня, когда я, не стесняясь в выражениях, жаловался ей на жизнь и очередной отказ на собеседовании — Так почему бы тебе самому работать не попробовать? Объявление не дать? Начни с мелких работ, кому может нужно табуретку починить, или ещё чего? Какие ни какие, а деньги, пока нормальную работу ищешь. Попробуй, у тебя обязательно получится!

И у меня получилось! Купил инструмент, подал объявление на сайт, и заказы пошли. Вначале мелкие, потом уже серьёзнее. Вагонкой баню обшить, времянку сделать, кровлю перестелить… Через год у меня уже работала целая бригада плотников и столяров, а сейчас, спустя семь лет, я владелец и директор строительной фирмы, и мебельного цеха!

База своя есть, правда в аренде пока, кое какая техника, а главное, постоянные клиенты появились, и заказы я уже могу выбирать, а не браться за что попало! Фирма приносить стабильный доход. Участок земли вот недавно купил, дом следующим летом начну строить, для нас с Танюхой! Эх, раньше бы мне её встретить, сейчас бы и детишки были, и этот самый дом, и фирма бы уже работала без меня! Мечта каждого бизнесмена — наладить бизнес так, чтобы он не развалился, если его не держать под постоянным контролем! Моя мечта…

Чтобы этого достичь, я не ленился. Бывшему птушнику и зеку, пришлось изрядно потрудится. Налоги, бухгалтерия, юридические тонкости работы с договорами — всё это для меня был темный лес, и мне пришлось учиться. Да и как дома строить, а не рубанком работать, я тоже постигал с ноля. Архитектурно-строительный факультет Московского государственного университета я закончил заочно в прошлом году и останавливаться не собирался, учиться мне неожиданно понравилось. То, от чего я так старательно отлынивал в подростковом возрасте и в молодости, сейчас доставляло мне удовольствие.

Бетонная плита и кран падали, Витька уже бежал так, что сверкали пятки, а я, не задумываясь и на секунду, начал действовать. В голове гонгом билась только одна мысль — за это меня точно снова закроют, хоть я и не виноват, а значит надо успеть!

Кричать было бесполезно, два каменщика, что сейчас склонились над первым рядом кирпичной кладки, меня бы не услышали, а если бы и услышали, не успели бы сообразить, что делать. Я разогнался, и как тараном влепил своим телом в спины мужиков, выталкивая их в дверной проем несущей стены. Крики, мат, парни кубарем катятся по временному настилу, установленному вместо лестницы, а я падаю грудью на грязную стяжку пола. Успел! Грохот сверху был такой, будто не плита упала — будто дом целиком решил лечь на бок. Воздух мгновенно забился цементной пылью, в горле защипало, глаза резануло, и я на секунду ослеп. Что-то тяжёлое звякнуло рядом — то ли арматура, то ли крюк стропы ударил об металл. Где-то за стеной закричали, не матом — тонко, по-живому, как кричат, когда понимают, что чуть не умерли. Я попытался вдохнуть — получилось с трудом, как будто лёгкие забыли, как это делается. Сердце молотило в висках, и вместе с ним — другое: злость, липкая, знакомая. Та же самая, что поднималась в бараке перед замесом, когда понимал: сейчас решается, кто ты — тряпка или имеешь право штаны носить. Только здесь решалось не это. Здесь решалось — будут жить двое, которых я даже по имени толком не знаю. И в тот же миг, как назло, в голове вспыхнула Таня: рыжая, в старом халате, с мокрыми после душа волосами, как она смеётся и ругается, когда я поздно прихожу. «Только не снова», — успел подумать я, и стало страшно не за себя — за неё. За наш недостроенный дом, за всё, что я так упрямо вытаскивал из грязи своей прошлой жизни. Я попробовал подняться на локти, но тело будто не моё — руки ватные, пальцы не слушаются. В уши ударил гул, ровный, как в трансформаторной будке, и мир поплыл, проваливаясь внутрь. И в этот момент резкая боль заполняет мой мозг, а потом… темнота.