Шанс

Глава 2

Голова гудела и кружилась, даже сквозь закрытые веки, перед глазами плыли круги. Во рту, пустыня, ни капли слюны нет. Слух возвращался медленно, будто кто-то потихоньку добавлял громкость. А ещё меня кто-то тряс за волосы, да так, что они аж трещали.

— … ублюдок!

— Чего? — Прохрипел я, не открывая глаза и пытаясь дернуть головой, чтобы освободится от захвата.

Не получилось. Шевелюру мою сжали только сильнее, а в лицо прилетел удар. Потом ещё один, и ещё.

— Ты водку взял⁈ Где моя бутылка⁈ Убью паршивец!

Голос из ночного кошмара! Голос отца! Я открыл глаза и увидел знакомую до тошноты рожу. Перекошенное от злости, оплывшее от алкоголя лицо, искаженный в гримасе рот, полный гнилых, редких зубов, по подбородку течет слюна. Засаленная, порванная майка, такие же треники, пропахшие запахом мочи и с растянутыми коленями. Передо мной стоял покойный отец, собственной персоной! За его спиной, смотря на меня дикими глазами стоит мать, с копной немытых, перепутанных волос и трясущимися руками роющаяся в моей старой сумке. В той самой сумке, что я когда-то отжал у терпилы из параллельной группы в ПТУ, с надписью «Олимпиада-80», на боку! Возвращается и обоняние. В нос бьет знакомый запах гнили, перегара и помойки. Я дома⁈

— Водка! Где моя водка⁈ — Мне снова в лицо прилетает удар. Слабый, но скула уже саднит. — Отдай бутылку сука!

Отец заносит руку снова. Зря. Даже в страшном сне, что мне сейчас снится, терпеть его выходки я больше не намерен. Вся ненависть, что накопилась во мне за годы, вся злость за испорченное детство и загубленную жизнь, вырываются наружу. Я подаюсь вперед, и мой кулак врезается в вонючую пасть «папы». Во все стороны брызжет кровь, предок заваливается назад, а я уже на ногах. Я бью в полную силу, руками и ногами, с наслаждением наблюдая, как корчится на полу тварь, по недоразумению являющаяся моим отцом. Рядом, как будто это её убивают, орет мать.

— Ааа! Отдай! Мне отдай! — визжала она, хватая меня за плечи.

Я даже не сразу понял, кто это. Руки сами дернулись назад, и мать отлетела к стене, ударившись спиной о старый шкаф. Дверца шкафа распахнулась, оттуда посыпались какие-то тряпки.

Я стоял, тяжело дыша, с поднятыми кулаками, и только теперь начал оглядываться.

Комната. Маленькая, темная, с облупившейся штукатуркой. Стол у окна, заваленный грязной посудой. На подоконнике — банка с окурками. Старый прожжённый сигаретами диван, с продавленным матрасом. На полу газеты, пустые бутылки и крошки хлеба, липкие пятна чего-то непонятного.

Все это я знал. До последней трещины на потолке. До пятна на стене, от взорвавшейся банки с томатным соком.

Я медленно повернул голову к окну. За стеклом — серый двор пятиэтажек. Детская площадка с перекошенной железной горкой. Белье, висящее на веревках. И ржавая «копейка» соседа дяди Вали у подъезда. Точно такая, какой она была…

Сорок с лишним лет назад.

Я опустил взгляд на свои руки. Они были не мои. Молодые. Тонкие. Без шрамов от бритвы на запястьях. Без татуировок. Ни одной «партачки» на пальцах. Ни паутины на локте. Ни куполов. Ни букв. Чистая кожа.

Я резко подошел к зеркалу над сломанным комодом. Маленькое, мутное, с отколотым углом. Из него на меня смотрел пацан. Худой. С растрепанными волосами. С синяком под глазом. Мне было… Семнадцать.

Голова загудела. 1985 год. ПТУ. Впереди — моя первая ходка, двадцати лет зоны. Снова!

Я оперся руками о комод и хрипло рассмеялся.

— Ну конечно… — пробормотал я. — Прилетело всё-таки по башке…

Сон. Точно сон или бред тяжелобольного. Мозг просто вспоминает старое дерьмо. Но тогда… Почему так сильно воняет перегаром? Почему болит место удара? Почему отец на полу скулит, прикрывая разбитый рот рукой?

Я медленно повернулся. Он смотрел на меня снизу-вверх — испуганно. Так он на меня никогда не смотрел. Никогда.

— Ты… — прохрипел он, сплевывая кровь. — Ты чё… совсем охренел…

Я шагнул к нему. Он инстинктивно отшатнулся, закрыв лицо руками. И в этот момент у меня внутри что-то щёлкнуло. Я понял. Это не сон. Я вернулся. Назад. Туда, где всё только начиналось. Туда, где ещё можно было… Не угробить свою жизнь.

Как это получилось? Я умер… На меня упала бетонная плита, а сверху ещё и кран. Выжить после такого невозможно! Мой обезображенный труп валяется на грязной бетонной стяжке в недостроенном коттедже. И каким-то образом, меня выкинуло на сорок лет назад, в того идиота, кем я был в молодости.

Я медленно выдохнул.

— Число сегодня какое? — тихо сказал я, глядя на лежащего у стены отца. — Быстро отвечай блядь, пока снова по жбану не отхватил!

— Двадцать второе июня сегодня, суббота. — Прошепелявил предок разбитыми губами — Ты это, не злись, если пузырь взял, то и ладно. Я же понимаю, праздник, не каждый день ПТУ заканчиваешь. А у тебя там не осталось чего? Нам бы подлечиться, хоть немного…

Он осекся, заметив мой взгляд, и снова втянул голову в плечи. В комнате стало тихо. Только где-то за окном хлопнула подъездная дверь и кто-то на улице громко крикнул:

— Серый! Выходи!

Я закрыл глаза на секунду. Савелий Пономарь, он же Сава, он же Сява… Его голос. А где-то неподалеку наверняка шакалят Кирпич, Слон, Щавель и Хомяк. Вся та компания, с которой я пошёл по наклонной. И половиной которой сгнила на зоне. Впрочем, тем, кто туда попал, можно сказать даже повезло. Потому что остальные этот год не переживут. Хомяка найдут через месяц с перерезанным горлом, Щавеля утонувшим в реке, а Кирпич вообще исчезнет бесследно. И всё из-за сегодняшнего дня. Сегодня мы идем на дело.

Наводку нам дал Сява, он же и предложил мне и Кирпичу, казалось бы, легкое дело, сулившее хороший куш. Ограбить старого ювелира Хасана Гусейнова.

Его мастерская числилась при городской комиссионке, но официально туда было не попасть. Даже по живой очереди, даже по записи. Старик принимал заказы только через знакомых или по блату. Работал полуофициально, и всегда нуждался в ломе драгметала.

Мы все его знали, как и он нас. Мелкую ювелирку, которая к нам иногда попадала, мы сбывали как раз ему. Колечки, серьги, цепочки, ничего серьёзного. Вопросов он не задавал, денег давал по-божески, а эти самые украшения быстро переплавлялись на новые изделия, не оставляя за собой хвостов. Все были довольны, все имели своё и проблем не было, пока Сява, который отнес старику сдернутое с пальца пьяного рабочего золотое, обручальное кольцо, не заметил у ювелира в столе пачку червонцев. Две с половиной тысячи рублей! Огромные деньги для нас.

На дело тогда пошли мы вдвоем, я и Сява, Кирпич стоял на стреме, остальные ждали нас в подворотне. Вооружившись кухонным ножом и обмотав лица тряпками, мы вломились в комиссионку перед самым закрытием, когда старик остался там один. Дебилы…

Хасан узнал нас сразу, несмотря на маскировку, и добровольно деньги отдавать не спешил. Нож в руках Сявы его не испугал и не впечатлил.

— Сава, собака! — старик даже не поднялся со стула. Только прищурился и посмотрел на нас поверх очков. — Думаешь, тряпку на морду намотал — и я тебя не узнаю?

Сява дернулся, будто его плетью хлестнули.

— Заткнись, дед, — процедил он. — Деньги и рыжьё на стол!

Старик медленно снял очки, аккуратно сложил их и положил рядом с весами. Голос у него даже не дрогнул.

— Совсем мозги пропил, значит… — тихо сказал он. — Я же тебя пацаном помню. Ты мне серьгу свою первую приносил, помнишь? Украл у матери.

Сява сжал нож крепче.

— Деньги. Сейчас.

— Деньги… — издевательски усмехнулся старик. — Ты понимаешь, куда влез? Думаешь, у меня тут просто мастерская? Думаешь, я один?

Он постучал костяшкой пальца по столу.

— Через меня половина города работает. Через меня проходят вещи таких людей, что тебя закопают и даже не вспомнят как звали.

Сява шагнул ближе, я видел, как нож дрожал в его руке. Впрочем, руки и у меня тогда дрожали, хотя в мой адрес старик и слова не произнес.

— Пугать меня решил? Деньги гони!

— Не пугать. Предупреждаю, — спокойно ответил старик. — Завтра я скажу, что на меня наехали два щенка. И знаешь, что будет?

Он посмотрел прямо Сяве в глаза.

— Тебя будут искать. Не милиция. Другие люди. И когда найдут… ты сам попросишь, чтобы тебя милиции отдали.

В мастерской стало тихо. Только часы на стене тикали. Сява молчал секунду. Потом ещё.

— Отдай деньги, дед, — сказал он уже глухо. — И забудь, что нас видел.

Старик покачал головой.

— Уже не забуду, Сава.

Он вдруг наклонился вперед.

— Ты дурак. И друг твой дурак. И тот, что на улице стоит дурак. Все вы покойники. Резать вас будут!

Сява вздрогнул.

— Ты думаешь, я не знаю, кто с тобой? Всех знаю, и люди знают. Всех найдут.

Старик тихо усмехнулся.

— Бегите пока можете. Я вам даже фору дам. Час.

Пауза. Потом он добавил спокойно:

— Снимай тряпку с лица. Зачем как женщина голову покрыл? Хоть перед смертью человеком побудь.

Сява застыл. Я видел, как у него ходят желваки.

— Значит так… — прошептал он.

Старик уже отвернулся к столу.

— Поздно, Сава. Не буду я с тобой разговаривать, волки с шакалами не договариваются.

Нож вошёл почти без звука. Старик только коротко охнул, словно его толкнули. Он медленно посмотрел вниз на рукоять, торчащую из груди.

— Дурак… — выдохнул он. И осел на пол.

Пачку червонцев мы так и не нашли, забрали золото, шестьдесят пять рублей, кассетный магнитофон из комка и кожаную куртку. И пошли заливать алкоголем стресс. А уже ночью, пьяных в дупель, нас повязали менты. Как раз в подвале этого самого дома. Так и выжили, я, убийца ювелира Сява, и вообще не причастный к этим делам Слон, который поехал по этапу за компанию с нами. Ментам было пофиг, был он с нами во время убийства, или нет, вся наша компашка мгновенно была записана в подельники, а признательные показания тогда выбивать умели. Кирпича, Щавеля и Хомяка объявили в розыск, они успели свалит, кем-то предупрежденные, но видимо нашли их вовсе не менты…

Двадцать второе июня восемьдесят пятого года… На день бы позже, и ничего было бы не изменить, а сегодня — ещё можно!

Я усмехнулся.

— Ну что ж… — сказал я тихо. — Похоже, у меня появился второй шанс. И, судя по всему, очень короткий. Времени мало.

Не обращая внимание на крики за окном, оглядев родной дом и родителей, потерявших человеческий облик, я принялся действовать.

Содержимое сумки с надписью: «Олимпиада 80», полетело на пол, туда же присоединилось и содержимое верхнего ящика комода, где обычно лежали документы нашей семьи.

Среди кучи вещей и бумаг я быстро отыскал свой паспорт, приписное, диплом об окончании училища, свидетельство о рождении и трудовую книжку, которую всем учащемся ПТУ завели ещё на первом курсе. В сумку полетели бумаги и мои немногочисленные вещи. Спортивный костюм-олимпийка, кеды, трусы, носки, футболка. На полу блеснул кустарный перочинный нож, и через мгновение оказался в кармане моих брюк. Пригодится. Что ещё взять? Думай голова! Сюда, в эту квартиру, я вернусь ещё не скоро, если вообще вернусь.

Помятая пачка «Примы», ложка, вилка, алюминиевые кружка и миска, коробок спичек, зажигалка, вязанный отцовский свитер, тапочки, зубная щетка и начатая, смятая зубная паста, обмылок хозяйственного мыла завернутый в газету, банка кильки в томате, найденная на грязном столе, вскоре тоже оказались внутри сумки.

Через пять минут я был готов, оставалось только попрощаться с «родителями».

— Бабки есть? — Я снова подошел к отцу, который уже отполз к батарее и сейчас сидел на заднице, тупо пялясь на меня.

— Откуда? — прошамкал он и тут же зачем-то посмотрел на мать, будто она могла родить из воздуха рубли. — Вчера всё… того… кончилось.

Мать, всё ещё прижатая к шкафу, быстро закивала, не сводя глаз с сумки.

— Нету, Серёж… Чего ты орёшь-то… Мы бы дали, если б было… Сам знаешь, у нас получка только во вторник. Я в жэке аванс взяла, так его за долг в магазине сразу списали. Тётка Зина не дала даже хлеба в долг, сказала, пока старое не вернёте — ничего не будет.

Я молча смотрел на них. И ведь всё именно так и было. Мать числилась уборщицей в жэке, мыла подъезды и лестничные клетки, таскала ведро с вонючей водой, зимой в тонком пальто ходила на работу затемно. Отец был грузчиком в гастрономе. Не потому, что любил работать, а потому, что где-то надо было числиться и туда иногда привозили гнилые овощи, просрочку и пустые бутылки, которые можно было спереть или выменять. Денег у них в доме не водилось вообще. Всё, что приходило, сразу утекало в водку. А когда не хватало — они шли по дворам с авоськой и собирали стеклотару. Или рылись по мусоркам.

Я присел перед отцом на корточки.

— Сколько?

Он моргнул.

— Чего сколько?

— Не тупи бля! Сколько сегодня насобирали? Бутылок. И сколько за них дали? Вино-водочный ещё не открылся, так что бабки у вас должны быть.

Он сглотнул и опять покосился на мать.

— Ну… три рубля восемьдесят… — выдавил он наконец. — И ещё двадцать копеек со вчера осталось.

— Где бабки?

— Какие? — моментально включил дурака он.

Я даже не замахнулся, просто посмотрел ему в лицо. Этого хватило. Он зажмурился и ткнул пальцем под диван.

— Там… в банке… Только ты не всё бери, Серый. Нам бы к вечеру хоть пузырёк… Ну сам понимаешь… Голова лопается…

Я встал, нагнулся, откинул край засаленного покрывала и почти сразу нащупал жестянку. Внутри звякнула мелочь и хрустнула пара купюр. Я высыпал всё на стол. Три рубля бумажками, остальное — монетами. Негусто. Всего двадцать пустых бутылок из-под пива, или шестнадцать бутылок из-под молока или кефира. Но скорее всего всё в разнобой. Плохо сегодня потрудились стахановцы-собиратели, но хоть что-то.

Мать оживилась и шагнула ко мне.

— Серёж, ты не забирай всё… Ну оставь хоть рублик. Нам же совсем нечего. Мы с утра даже не ели. Я на работу не пошла, у меня ноги ватные. А отцу к обеду в магазин, ящики разгружать. Он же не дойдёт.

— А ты дойдёшь? — спросил я, не глядя на неё.

Она осеклась.

— Чего?

— Я спрашиваю: ты до жэка дойдёшь? Подъезды мыть? Или опять скажешь, что температура, и будешь весь день тут пьяная валяться, пока соседка тётя Люба за тебя полы трет?

Мать моргнула, потом лицо у неё пошло пятнами.

— Ты с матерью-то как разговариваешь…

— А как с тобой разговаривать? — я резко повернулся к ней. — Как с матерью? Так ты себя сначала матерью покажи. Я с утра глаза открыл — отец мне в рожу лезет, ты в сумке моей шаришь. Это у вас семейный подряд такой, родного сына кошмарить?

Она сразу скукожилась, запахнула на груди линялый халат и запричитала уже тише:

— Да я ж думала, ты водку спрятал… Вчера вечером вроде на столе стояла. Ну чего ты… У нас трубы горят… Сам знаешь…

— Знаю, — отрезал я. — Всё я знаю.

Отец, держась за батарею, осторожно поднялся и сел поудобнее. Говорить он начал уже совсем другим тоном. Не злым. Заискивающим.

— Серый… Ты это… если на дело собрался… может, принесёшь чего? Хоть червонец. Не себе прошу. Домой. Мы ж родители всё-таки. Мать вон на тряпках в жэке горбатится, я ящики таскаю как ишак. А толку? Копейки. Государство давит, начальство давит, жить не на что… Ты парень взрослый уже. Помог бы.

Я чуть не рассмеялся. Вот оно. Родительское напутствие. Не «не связывайся», не «береги себя», не «ты куда собрался». Принеси денег. Хоть укради, хоть ограбь, хоть голову кому проломи — только принеси.

— Помог бы? — переспросил я. — А вы мне, когда помогли?

Отец отвёл взгляд.

— Началось… Сейчас опять старое поднимешь…

— А что, не поднимать? — я шагнул к нему. — Напомнить, как ты меня табуреткой в двенадцать лет по спине приложил за то, что я две пустые бутылки не донёс? Или как мать мои ботинки поменяла на водку у соседа? А это был январь вообще-то, я потом до апреля в драных кедах в мороз по снегу ходи! Или как вы мою стипендию тянули до копейки, а потом рассказывали, что «на еду пошло»?

— Не ври! — вскинулась мать, но как-то неуверенно. — На еду тоже шло!

— Ага. На жидкую.

В комнате стало тихо. За окном снова орали пацаны. Уже злее.

— Серый! Ты оглох, что ли⁈

Я подошёл к окну, чуть отодвинул грязную занавеску и увидел их. Сява, Кирпич и Хомяк торчали у подъезда. Молодые. Весёлые. Живые. Пока ещё живые. Смотрели вверх, щурились на солнце, пинали камушек, матерились. Не знали, что для них всех этот день должен был стать билетом в один конец.

Я отпустил занавеску и снова повернулся к родителям. Мать первой нарушила молчание. Голос у неё стал жалобный, почти детский.

— Серёж… Ты только не пропадай надолго. А то опять ночь придёт, а тебя нет, я ж с ума сойду…

— Ты? — спросил я спокойно. — С ума? Из-за меня? Не смеши. Ты не мать, ты лярва подзаборная, и переживаешь ты только о том, как бы накатить. Не меня тебе похер.

Она вдруг села на край дивана и закрыла лицо ладонями.

— А что мне делать? — забормотала она. — У меня жизнь такая… Думаешь, я хотела? Думаешь, я мечтала по подъездам с ведром бегать? Или бутылки с твоим отцом собирать? Я тоже человеком была. Нормальным. Платье у меня было крепдешиновое. И туфли белые. Меня на танцы звали. А потом всё… закрутилось… работа, ты, он… Деньги эти копеечные… Я не заметила, как всё провалилось…

Я слушал и ничего не чувствовал. Ни жалости, ни злости. Будто кто-то выжег внутри всё, что могло на такое откликнуться.

Отец шмыгнул разбитым носом.

— Не слушай её. Баба она. Разнылась. Ты лучше скажи — уходишь, что ли?

— Ухожу.

— Надолго?

— Не знаю.

Он почесал грязную шею и осторожно спросил:

— А если… если деньжат срубишь, то… занесёшь? Можно не деньги, можно пузырь, хотя бы червивку, ну и одеколон с синенькой пойдут.

Я посмотрел на него долго. Очень долго. И вдруг понял, что вот сейчас решается кое-что важное. Не про деньги. Не про них даже. Про меня.

Если я сейчас хлопну дверью, пошлю их к чёрту и исчезну — всё будет честно. И правильно. Они это заслужили. Но потом, через много лет, я всё равно буду помнить этот день. И эту комнату. И эту вонь. И то, какими жалкими они были. Я вытащил из жестянки рубль и мелочь и бросил их на стол. Мать мгновенно вскинулась.

— Мне?

— Вам обоим. На хлеб. Не на водку, — сказал я. — Хотя кого я обманываю…

Отец дёрнулся за монетами, но я опередил его взглядом.

— Слушай сюда внимательно. Сегодня вы из дома не выходите. Ни за бутылками, ни в магазин, никуда. Сидите тут тихо. Если кто-то будет спрашивать — меня с утра не видели. Ночевал дома, утром ушёл. Куда — не знаете. С кем — не знаете. Поняли?

Отец сразу насторожился.

— Это чего, тебя искать будут?

— Возможно.

— Менты? — быстро спросила мать, и в глазах у неё мелькнул не страх за меня, а обычный животный ужас перед милицией и соседями.

Они оба не удивились, но испугались. Не за меня, за себя. Вопросов «за что», «что ты натворил» не последовало. Впрочем, я и не ожидал заботы.

— Может, менты. Может, не менты. Вам разницы никакой. И запомните оба. Если я всё сделаю правильно, то, может быть, у меня жизнь будет другой. И у вас заодно.

Отец криво усмехнулся разбитыми губами.

— Эка загнул. Прямо как по телевизору.

— Да нет, — ответил я. — По телевизору врут красивее.

Я шагнул к двери.

— Серый! — окликнула мать. Даже она меня этой собачей кличкой называет, мать… твою за ногу.

Я обернулся. Она смотрела на меня странно. Не как обычно. Без злости, без жадности, без этой вечной мутной похмельной пелены.

— Ты это… поешь хоть чего-нибудь, а? На голодный желудок нельзя.

Я перевёл взгляд на грязный стол, на банку кильки, на засохший хлебный огрызок, на её дрожащие руки. И вдруг понял, что вот это — единственное, чем она вообще умела любить. Криво. Жалко. Через грязь, алкоголь и страх. Но как умела.

— Обойдусь, — сказал я.

Открыл дверь и уже вышел в коридор, когда услышал за спиной голос отца:

— Серый…

Я остановился.

— Ты это… если что… сразу колись, а то искалечат, почки отобьют, а подпишешь всё равно. В тюрьме то оно жить можно, если здоровый…

Я медленно повернул голову. Он сидел у батареи, прижимая к губам грязное полотенце, и смотрел на меня снизу-вверх. И я не сразу понял, что в его голосе не бравада. И не ум. А опыт. Его собственный, пропитый, гнилой, но всё же опыт дворовой твари, которая знала: иногда тюрьма не самое плохое, что может случиться.

— Нет батя, — тихо сказал я. — В тюрьму я не сяду, не в этот раз.

И вышел на лестничную площадку.