Шанс

Глава 19

Очнулся я не сразу. Сначала пришёл звук. Где-то рядом кричала какая-то птица, резкая, противная, будто железом по стеклу скребли. Потом почувствовал холод. Потом боль. И только потом понял, что жив.

Лежал я всё там же, в лодке, в камышах. Только солнце уже стояло высоко, было далеко за полдень, и в лодке было жарко, как в бане. Одежда на мне высохла, но стала колом. Голова гудела, будто я неделю пил не просыхая. Во рту было сухо так, что язык к нёбу прилипал.

Я попытался сесть — и меня сразу повело. Перед глазами потемнело, в ушах зашумело. Пришлось снова лечь и просто лежать, глядя в борт лодки.

Только через какое-то время до меня дошло, что меня трясёт. Не просто знобит, а именно трясёт. Мелкой, злой дрожью. Хотя солнце жарило так, что хоть рубаху снимай. Я потрогал себя рукой — кожа горячая. Очень горячая.

— Ну всё… — сказал я тихо. — Приехали…

Руки тоже горели. Особенно запястья, там, где верёвкой натерло. Кожа была содрана, раны распухли, покраснели, вокруг всё натянутое, горячее. На одной руке уже гной проступал. Запах такой сладковатый, нехороший. Я сразу понял — воспаление. А с воспалением и температурой тут, в камышах, долго не живут.

Я нащупал флягу, сделал несколько глотков воды. Вода была тёплая, болотная на вкус, но сейчас она показалась мне лучшим напитком на свете.

Сидел долго, приходил в себя. Мысли шли медленно, как через вату. Надо было уходить. Не сидеть тут. Если начнётся настоящий жар, я просто слягу и уже не встану. Надо было плыть хоть куда-нибудь, к первой же твёрдой земле, вылезти, лечь и, хотя бы не утонуть во сне.

Я отвязал лодку, тихо раздвинул камыши и выбрался в узкую протоку. Взялся за весла. Руки болели так, будто их в кипяток опустили. Каждый гребок отдавался в запястьях тупой болью.

Плыл я как во сне. Камыш, вода, солнце. Камыш, вода, солнце. Иногда казалось, что я плыву по кругу. Иногда — что вообще не двигаюсь. В какой-то момент мне показалось, что на берегу стоит Лукич. Просто стоит, руки за спину, и смотрит на меня.

Я даже весло уронил. Пригляделся — пень. Обычный старый пень в камышах.

— Совсем ты, Серёга, поехал… — сказал я сам себе.

Потом мне показалось, что кто-то идёт по воде за лодкой. Я обернулся резко — никого. Только круги от рыбы. Лихорадка накрывала всё сильнее. То жар, то холод. То трясёт, то потом обливает. Руки дрожат, весла из пальцев выскальзывают. Несколько раз я просто сидел и смотрел на воду, забыв, куда плыву и зачем вообще в лодке. Но всё равно грёб. Медленно. Упрямо. Потому что понимал — остановлюсь, лягу — и всё. Уже не встану.

К вечеру я вышел на какое-то более открытое место. И увидел впереди полоску суши. Небольшую, но не камышовый островок, а именно берег — с кустами, с деревьями, с сухим песком. Я даже не обрадовался. Просто повернул туда и продолжал грести.

Когда лодка ткнулась носом в песок, я даже не стал её полностью вытаскивать. Просто перелез через борт, ступил на берег, немного подтянул ЛАСку, чтобы не уплыла, и сразу упал на колени. Земля под руками была тёплая, сухая. Настоящая земля, не ил и не торфяник.

Я отполз на несколько метров от воды, под какой-то куст, и просто лёг. Ни лагерь ставить, ни палатку, ни костёр разводить, я не стал. Не было сил.

В этом состоянии, на грани, я провёл три дня.

Первый день я почти всё время лежал. Иногда пил воду, иногда засыпал, иногда меня трясло так, что зубы стучали. Руки распухли ещё больше, раны горели, вокруг всё пульсировало. Я разрезал рукава, чтобы ткань не тёрла, промыл раны водой, выдавил гной, залил йодом и перевязал тряпками из старой рубахи.

Второй день помню плохо. Бредил. Мне всё время казалось, что кто-то ходит рядом. Что Лукич сидит у костра. Что Петрович ругается на свою дверь. Что дед в гараже точит нож на точиле. Я даже разговаривал с кем-то, как мне казалось. Просыпался — никого. Только ветер и камыш шумят.

Третий день стало чуть легче. Температура, видно, начала спадать. Трясти перестало, только слабость осталась такая, что руку поднять трудно. Я смог доползти до лодки, достал мешок с продуктами, нашёл сухари, съел один, запил водой — и уснул снова.

Когда я проснулся в следующий раз, я уже понимал, кто я и что мне делать дальше. Я лежал на спине, смотрел в небо и думал только об одном — я выжил, не понятно как, но выжил… И теперь мне надо было хотя бы встать на ноги и понять, куда меня вообще вынесло.

Я полежал ещё немного, прислушиваясь к себе. Голова уже не плавала, как раньше, но слабость сидела в теле такая, будто из меня за эти дни половину крови слили. Во рту по-прежнему было мерзко, руки ныли, запястья тянуло под тряпками, но жар, похоже, и правда отступил. Не ушёл совсем, просто отполз в сторону, как побитая собака. Уже не рвал меня на части, а только сидел где-то внутри тупой тяжестью.

Я медленно сел. Посидел, пока перед глазами перестали плавать тёмные пятна. Потом осторожно встал на четвереньки, потом на колени, потом уже поднялся во весь рост, держась за куст. Ноги были ватные. Земля под ними сначала качнулась, как палуба. Постоял, отдышался и только тогда начал смотреть по сторонам глазами человека, который опять способен хоть что-то соображать.

Место было странное. Не похоже на ту часть дельты, где я раньше крутился. Там всё обычно расползалось вширь — вода, камыш, низкие островки, протоки одна в другую, грязь, тина, запах болотной прели. А здесь берег был суше. Песок переходил в плотную землю. Дальше шли кусты, за ними — редкие деревья. И главное, справа и слева не чувствовалось движения воды. Не было того еле заметного течения, к которому я за эти недели привык. Поверхность воды передо мной лежала слишком ровная. Почти гладкая. Только ветер рябь гнал.

Я дошёл до кромки и присел. Посмотрел внимательнее. Да, не протока. И не рукав. Простор воды большой, но стоячий. Запах другой. Не речной, а какой-то озёрный — тёплая вода, водоросли, ил, ракушка.

— Озеро, что ли… — пробормотал я.

Эта мысль мне сразу не понравилась. Потому что озеро означало, что я, пока метался в бреду и грёб не разбирая, мог уйти совсем не туда, куда собирался. А если это озеро, то и местность вокруг уже другая. Не просто очередной разлив.

Я оглянулся на свою ЛАСку. Она лежала наполовину на песке, грязная, помятая, как и я сам. Возле неё валялись мои мешки, котелок, палка, которой я, видно, в жару отгонял то ли птиц, то ли чертей. Вид был такой, будто тут не человек высадился, а его выбросило после кораблекрушения.

Пить хотелось зверски. Только вот питьевой воды не было, фляга была пуста. Тогда я зашел по колено в воду, умыл лицо и прополоскал рот водой из озера, с трудом заставив себя её не глотать. Хотя от пары глотков наверняка бы ничего не случилось, все мы, когда купаемся в реках и озерах, по неволе эту воду пьем, когда она попадает нам в рот или в нос. Но всё равно, я пока не хотел нагружать ослабленный организм ещё и борьбой с кишечной инфекцией. Вскипячу, и напьюсь вволю. Нужно только потерпеть ещё час.

Потом решил пройтись вдоль берега. Недалеко. Просто осмотреться. Шёл медленно. Не потому что осторожничал, а потому что быстро не мог. После каждых двадцати шагов хотелось сесть и посидеть. Но чем дальше отходил от лодки, тем яснее понимал: место тут уже не дикое в том смысле, к которому я привык. Не тронутое — да, людей вокруг не видно, но какие-то следы присутствия были.

Сначала я увидел старую консервную банку, вдавленную в песок почти по край. Ржавая, давняя. Потом обрывок веревки на кусте. Потом совсем уже явный след — обломанный столбик, торчащий у чего-то, похожего на тропинку.

Я пошёл по этой тропке. Она вела чуть в сторону от воды, между кустами. И метров через сорок уткнулся в табличку.

Точнее, я не сразу понял, что это табличка. Сначала увидел серый щит на двух металлических ногах, перекошенный, с облезшей краской. Подошёл ближе, протёр ладонью пыль и старый птичий помёт.

Буквы местами выгорели, но прочитать было можно. Что-то вроде: «Заповедная зона. Проезд и стоянка запрещены». Ниже ещё строчки про охрану природы, про редких птиц, про штрафы. И какой-то номер участка или кордона.

Я даже хмыкнул.

— Вот тебе и приехали, Серёга, — сказал я. — Точнее доплыли.

Значит, Ильич с Лёхой тогда не брехали. Тут и правда заповедник. И выходит, я не просто из дельты выполз, а куда-то к озёрам выбрался, в ту самую охраняемую часть, про которую они трепались за ухой.

Постоял, перечитал табличку ещё раз. Голова работала медленно, но уже без провалов. Если есть табличка, значит где-то должен быть и подъезд. Не по воздуху же её сюда привезли.

Я двинулся дальше и скоро нашёл ещё одно подтверждение. За кустами, на чуть более высоком месте, земля была примята не просто ногами, а колёсами. Старая, подсохшая колея, но вполне отчётливая. Две полосы, продавленные машинами. Ездили тут, может, не каждый день, но регулярно. УАЗик, «Нива», может, егерь какой или инспектор.

Я присел рядом, потрогал землю. Верх уже оплыл, но внизу колея была плотная, вкатанная. Местами даже отпечатки резины угадывались. Это меня одновременно и обрадовало, и напрягло.

Обрадовало — потому что, колея означала людей. А люди — это дорога, вода нормальная, может, жильё, может, даже связь с внешним миром. После трёх дней под кустом мысль о том, что где-то недалеко есть хоть какая-то цивилизация, казалась почти роскошью.

А напрягло — потому что люди мне сейчас были нужны только выборочно. Егерь с вопросами мне был сейчас совсем ни к чему. Как и любая живая душа, которая потом сумеет описать: мол, видели тут мужика, больного, с надувной лодкой, руки перебинтованы, сам дёрганый и на уголовника похож.

Я выпрямился и пошёл вдоль колеи, уже осторожнее.

Далеко идти не пришлось. Через пару сотен метров стало ясно, что дорога уходит от озера вглубь суши. И не просто в кусты, а в сторону более твёрдой земли. Где-то там, скорее всего, был либо кордон, либо просёлок.

Я остановился и долго стоял, глядя на эти две продавленные полосы. С одной стороны, всё просто: иди по ним и рано или поздно выйдешь. С другой — я пока ещё не был в том состоянии, чтобы кого-то встречать. Рожа осунулась, редкая бородка торчит клочьями, одежда порванная, в грязи и крови, запястья перевязаны тряпьём. Даже если никто не сдаст, вопросов будет столько, что проще сразу в воду головой.

Поэтому я решил не спешить. Сначала до конца прийти в себя. Отсидеться хотя бы день. Осмотреться нормально. А уже потом выбирать, как и куда идти — по воде или по суше. Голова наконец начала работать как надо. Мир снова стал складываться в понятную картину.

Я знал теперь три вещи. Первая — я выбрался из дельты. Вторая — меня занесло на берег озера, в заповедник, где бывают люди и ходят машины. И третья — если повезёт, именно это и поможет мне выбраться отсюда. Я сел возле дороги прямо на землю, закурил, хоть от дыма сразу закашлялся, и посмотрел вглубь редкого леса.

— Ну что, падла старая, — сказал я тихо. — Погуляй ещё немного, подыши перед смертью. А я торопиться не буду, никуда ты от меня не денешься.

Торопиться и правда не вышло. За один день я в человека не превратился бы, даже если бы очень захотел. На берегу озера я провел ещё трое суток.

Первый день после того, как я более-менее очухался, ушёл просто на то, чтобы снова научиться жить не лёжа. Я заставлял себя ходить, что-то делать. Прошелся по берегу, дошёл до воды, потом вернулся и сел возле лодки. Посидел. Через десять минут снова лёг. Потом опять встал. И так весь день, как старик после тяжёлой болезни. Организм вроде уже не горел в лихорадке, но сил не было совсем. Пройдёшь полсотни шагов — и сердце колотится, как после марафона. Присядешь — и вставать не хочется.

Зато голова с каждым часом становилась яснее. Исчезла та мутная вата, через которую всё последние дни воспринималось как не моё. Мысли снова стали цепляться одна за другую. Я уже не просто смотрел на воду, а думал. Прикидывал. Сравнивал.

По воде идти в город я больше не хотел. На воде я и так уже нагулялся выше крыши. Во-первых, лодка слишком приметная. Оранжевая ЛАСка в заповеднике — это не иголка в стоге сена. Во-вторых, если дальше начнутся кордоны, егеря, рыбаки или просто чьи-то глаза, с такой лодкой меня запомнят моментально. А мне сейчас не нужно, чтобы меня кто-то запоминал. Да и сил для нового водного перехода у меня уже не было. Мне сразу было понятно, что обратный путь по дельте и протокам до города я не осилю.

Второй день я уже ходил больше. Медленно, но без того, чтобы каждые двадцать шагов садиться на землю. С утра пошёл вдоль колеи дальше, посмотрел, куда она ведет. Дошел до развилки, где она раздваивалась. Одна, более наезженная часть вела дальше от озера, а вторая, такая же как та, по которой я пришел, шла вдоль него. Потом вернулся и занялся собой.

Рожа у меня в тот момент была такая, что хоть сейчас пугало на бахчу ставь. В пятнах от заживающих гематом, под глазами тени, губа сбита, на скулах остатки отёка, борода клочьями. Волосы тоже — грязные, свалявшиеся, как у бродяги с вокзала. В таком виде в город идти — это сразу обратить на себя внимание. А мне сейчас нужно было стать не заметнее, а наоборот — проще. Чтобы посмотрели и забыли через минуту.

Нож у меня был острый. Сел я возле воды, глядя на своё отражение, и начал приводить себя в порядок. Сначала бороду снёс. Не брил, конечно, как в парикмахерской, а именно соскребал ножом, осторожно, по чуть-чуть, с мылом из обмылка, который нашёлся в сумке. Щетина шла плохо, кожу местами всё равно подрал, но зато убрал весь этот заросший вид. Потом, подумав, взялся и за волосы.

Тут тоже не из красоты. Просто слишком уж они у меня отросли, слиплись и делали рожу более узнаваемой. Да и пока лежал в лихорадке, голова чесалась так, будто там уже кто-то завёлся. Так что я плюнул и почти под ноль обкорнал себя тем же ножом. Работёнка была ещё та — ни зеркала толком, ни машинки, ни ножниц. Но в итоге получилось именно то, что надо: не красавец, конечно, зато обычный парень, коротко обритый, будто сам так всегда и ходил.

Когда закончил, умылся ещё раз и долго сидел, глядя на воду. Из отражения смотрел уже другой человек. Не совсем другой, конечно, я сам себя узнал бы и в мешке из-под картошки. Но всё же не тот бородатый полудохлый речной леший, каким я был ещё вчера.

Третий день понадобился не только для того, чтобы набраться сил, но и для лица. Отёки сходили медленно. На скулах ещё держалось, под глазами тоже. Кожа под бородой и волосами была белее остального лица, и я специально почти весь день ходил с непокрытой головой, чтобы солнце её прихватило. Не до черноты, конечно, но хоть немного уравнять. Иначе вид был бы совсем смешной: морда загорелая, а подбородок и полголовы — как у канцелярской крысы.

Параллельно я перебрал вещи. Из сумки достал свою гражданку — спортивку, футболку, кеды. Всё это я когда-то брал как запас на случай, если придётся возвращаться к людям не в рыбацком тряпье. Вот случай и настал.

Старую одежду я ещё раз осмотрел. Она была не просто грязная, а пропитанная всем, чем только можно — потом, болотной жижей, кровью, дымом, озёрной водой. И главное — в ней я уже сросся с тем Серёгой, который плыл, прятался, дрался и закапывал следы. В город в этом идти нельзя.

Я переоделся не сразу. Сначала решил закончить с главным — с лодкой и всем речным барахлом.

ЛАСку с собой тащить пешком было невозможно. Бросить на виду — ещё хуже. Вещь приметная, такая только у меня, и Майкла Джексона, как говорилось в одном популярном фильме, на который ещё даже сценарий не написали. Зачем мне такое счастье? Снасти, мешки, котелок, куски верёвки, палатка, насос, весла — всё это тоже не унести. Поэтому я решил всё закопать здесь, на берегу.

Место выбрал не у самой воды, чтобы не размыло, и не возле колеи, чтобы случайно не наткнулись. Нашёл за кустами сухой участок, где земля была песчаная, но с примесью глины. Копал сапёрной лопаткой. Работа шла тяжело. Пот лил ручьём, руки ныло, запястья под повязками саднили, но я упрямо ковырял землю, пока не сделал яму поглубже.

Постелил на дно кусок брезента, а уже на него всё остальное. ЛАСку пришлось сдуть и собрать как можно плотнее. Когда укладывал её в яму, даже неприятно кольнуло. Сколько она меня тащила, спасала, кормила. А теперь я сам её в землю прячу, как ненужную улику.

— Не обижайся, подруга, — сказал я тихо. — Так надо.

Сверху накрыл снарягу плащ-палаткой, накидал песка, потом земли, потом сухой травы, веток, старых листьев. Прошёлся ногами, выровнял. Со стороны получилось обычное пятно под кустами, чуть примятое, но, если специально не искать — хрен заметишь. Для верности ещё нанёс сверху мусора природного — шишек, сучьев, всякой дряни.

Только после этого я переоделся. Гражданская одежда после всего пережитого казалась почти чужой. Чистая, сухая, без речного запаха. Старое тряпьё, в котором жил на воде, тоже частично закопал, частично сжёг в небольшой ямке, чтобы не осталось лишнего. Яму от костра зарыл, саперную лопатку, закинул подальше в озеро. Оставил только то, что ещё могло пригодиться в дороге. Денег у меня были, перочинный нож, документы, мелочь разная — всё это пошло в сумку с надписью: «Олимпиада 80», которая всю мою эпопею на реке спокойно ждала своего часа на дне рюкзака.

К вечеру третьего дня я снова вышел к воде и посмотрел на своё отражение.

На меня смотрел бритый парень с осунувшимся лицом, в обычной одежде, с небольшой сумкой через плечо. Вид усталый, помятый, но не такой, чтобы сразу милицию звать. Если не присматриваться — можно принять за кого угодно. За человека, который с похмелья идёт домой. За деревенского, решившего съездить по делам в город. За пацана, выписавшегося из больницы. Да хоть за кого.

Это уже было похоже на шанс.

Ночью я почти не спал. Лежал под кустом и прикидывал маршрут. По колее выйти на дорогу. С дороги — к людям. Но не к первым попавшимся. А аккуратно. Сначала понять, где именно я. Потом уже искать, как добраться в город. Пешком, попуткой, автобусом — как выйдет. Главное, не светиться раньше времени.

Утром четвёртого дня я собрал то немногое, что решил оставить при себе, ещё раз проверил место, где закопал лодку и снаряжение, и долго постоял молча.

Там, под песком, осталась вся моя речная жизнь последних недель. ЛАСка, сеть, котелок, весла, палатка, запах дыма, уха, острова, ночёвки, прятки в камышах. Как будто не вещи закопал, а целый кусок себя.

Ну и хрен с ним.

Тот Серый, что приплыл сюда полумёртвый, должен был остаться здесь же. А в город пойдёт уже другой. Тоже злой, тоже уставший, тоже не забывший ничего. Но внешне — просто обычный парень.

Я поправил ремень сумки на плече, посмотрел на уходящую вглубь суши колею и сплюнул в сторону.

— Ну что, потопали Серёга.