Шанс

Глава 13

Лодка шла тихо, вода чуть шуршала под бортом, камыши расходились и снова сходились за кормой. Жерди и рогатины в этот раз плыли за лодкой, привязанные к корме. Так их перевозить оказалось гораздо удобнее, хотя всё равно палки время от времени цеплялись за кусты и их приходилось оттуда выдирать. Я возвращался к своему лагерю уже один. Всё стало опять как раньше — без людей, без разговоров, без лишнего шума. Только вода, ветер и птицы.

Когда вышел к своему острову, даже какое-то странное чувство было — как будто домой вернулся. Смешно, конечно. Какой это дом — кусок земли посреди воды, палатка, навес и костровище. А всё равно — своё.

Первым делом я обошёл лагерь. Всё стояло как оставил: палатка лежала на месте, навес из плащ-палатки натянут, стол из паруса не унесло, сеть в воде целая. Только в котелке, который я забыл перевернуть, плавал какой-то жук.

— Ну здравствуй, хозяйство, — сказал я вслух, сам не зная зачем.

Я снова втянулся в свою отшельничью жизнь быстро, будто и не было этих рыбаков. Днём занимался лагерем, как настоящий дачник, только без дачи. От нечего делать я старался себя чем ни будь занять и доводил своё временное жилище до совершенства. Заново натянул навес, чтобы дождь не затекал сбоку. Пользуясь тем, что палатку я разобрал, выровнял под ней землю и настелил новую подстилку из рогоза, уже приличной толщины. Перенёс костровище чуть выше, потому что вода за пару дней заметно поднялась. Сделал нормальные рогульки из развилки ивы, чтобы котелок висел ровно, а не как попало. Озаботился наконец-то строительством стационарного туалета, на обустройство которого пошли заготовленные жерди. Сделал умывальник. Из жердей и верёвки соорудил что-то вроде сушилки — теперь рыбу можно было вялить не на кустах, а по-человечески.

Рыбы в этих местах было много. Сеть почти каждый раз приносила улов — караси, подлещики, вобла, сазаны, иногда судак, мелкий сом или жерех попадались. Часть рыбы я готовил сразу, часть, и это касалось в основном крупной рыбы, старался сохранить на куканах, привязанных к камышам, а остальное решил заготавливать. Обещал же я Петровичу угостить его вяленной рыбой, за дельный совет.

Я делал простую засолку: крупную рыбу потрошил, удалял жабры, разрезал вдоль хребта и складывал в тряпичный мешок, пересыпая солью. Сам мешок отправлялся в яму, которую я вырыл недалеко от лагеря. С мелкой воблой не церемонился, она отправлялась на засолку как есть, целиком. Через несколько дней вытаскивал, промывал и развешивал на своей сушилке под навесом, крытым камышом, чтобы солнце не жарило напрямую. Жара и ветер делали свою работу быстро, получалась нормальная вяленая рыба — твёрдая, солёная, и вкусная.

Правда получилось у меня не сразу, как бы не был прост рецепт. Первые три засолки мною были выкинуты без жалости. Чертовы мухи успевали отложить на них личинки, до того, как рыба высыхала. К решению этой проблемы я подошел со всей ответственностью, как новоиспеченный инженер — строитель. Путем наблюдения было установлено, что ночью мухи не летают, и рыбу я начал вывешивать в темноте. За ночь поверхность рыбы обветривалась, покрывалась сухой защитной корочкой и утром мухе отложить яйца в сухую чешую было гораздо сложнее, чем в сырое мясо. На следующий день, если был сильный ветер, я ничего не предпринимал, но если ветер стихал, то с подветренной стороны я разводил небольшой тлеющий костерок, который окуривал сушилку дымом. Такой обработки, проведенной в течении двух-трех часов, хватало, чтобы у рыбы появился легкий запах дыма, и муха потом обходила такой «объект» стороной.

Я и мой лагерь постепенно начали пропитываться запахом рыбы и дыма, как у настоящих рыбаков на промысле.

Но самым интересным открытием стали раки.

Сначала я их случайно заметил вечером, когда мыл котелок у берега. Вода была тёплая, прозрачная, и под корягой что-то шевельнулось. Я присмотрелся — рак. Потом второй. Потом ещё один выполз.

— А вот это уже хорошо, — сказал я, и пошёл думать.

Честно говоря, рыбная диета мне уже приелась, и чтобы её разнообразить, я готовы был почти на всё. А раки… Раков я любил, особенно под пиво, жаль, что пенного напитка в этой глуши было не раздобыть.

Ночью я провел эксперимент. Потроха рыбы я бросил на мелководье, приткнув их к илу заточенной палочкой, и уже через пятнадцать минут возле импровизированной кормушки появились три рака.

После этого у меня появилось новое ночное занятие. Я брал фонарик, тихо шёл вдоль берега и светил в воду. Раки от света замирали, и их можно было просто брать рукой за спину. Главное — аккуратно, чтобы клешнёй не достал.

На следующий день я уже варил раков в котелке с солью, веточками ивы и стеблями рогоза. Ел, сидя у костра, щёлкал панцири и думал, что в городе за такое деньги платят, а я тут бесплатно живу как барин.

Жизнь постепенно вошла в ровный ритм. Утром — проверка сетей. Днём — лагерь, дрова, сушёная рыба, мелкие дела. Вечером — уха или жареная рыба. Ночью — раки.

И вот в эти спокойные часы, когда делать особо нечего, мысли снова начали лезть в голову. Я всё время возвращался к тем двум — Ильичу и Лёхе.

Смогли ли они выбраться? Не перевернулись ли где-нибудь в разливах? Нашли ли свой лагерь? Добрались ли потом домой? И главный вопрос — будут ли они обо мне рассказывать.

Я прокручивал разговоры в голове снова и снова. Вроде мужики нормальные. Военные, не пацаны. Ильич вообще человек спокойный, видно — с головой. Такие просто так людей не сдают. Но всё равно — кто его знает. Вернутся домой, кто-нибудь спросит, где были, как рыбалка, и начнётся: «Да там мужик один живёт на островах…» А дальше — слухи, разговоры, егеря, милиция, ещё кто-нибудь.

— Ладно, — сказал я однажды вслух, сидя у костра. — Если захотят сдать — уже сдали бы. Значит, будем считать, что всё нормально.

Я посмотрел на воду, на тёмные камыши, на свою лодку, притянутую к колышку, на сушащуюся рыбу, на аккуратно сложенные дрова. Лагерь теперь выглядел не как временная стоянка, а как место, где можно жить долго. Всё было разложено по своим местам, всё сделано с умом, без суеты. Я даже тропинку от палатки к воде и к костровищу выложил тонкими ветками ивы, чтобы не месить грязь после дождя.

— Ну что, Серёга, — сказал Я сам себе. — Вот и вся твоя новая жизнь. Без города, без людей, без проблем. Только ты, река и раки. Как говорится — день прошёл, число сменилось, нифига не изменилось…

Я подкинул в костёр пару сухих веток, лёг на спину прямо на тёплую землю и долго смотрел на звёзды, слушая, как где-то в камышах плюхает рыба и кричит ночная птица.

Прошло примерно дней десять. Я уже окончательно перестал ждать кого-либо и жил так, будто кроме меня тут вообще никого нет и не будет.

Это утро было обычное. Я как раз вернулся с сетей, почистил пару карасей, развёл маленький костёр и поставил воду на уху. Ветер тянул с разливов, камыш шуршал, где-то орали чайки. Всё, как всегда.

И вдруг — звук. Я замер, даже нож из руки выронил. Постоял, прислушался. Звук не пропал. Наоборот — стал чуть громче. Шёл со стороны протоки. Знакомы звук, звук мотора. Внутри сразу стало нехорошо. Дежавю. Такое чувство, как будто тебя по фамилии окликнули, а ты понимаешь, что ничего хорошего от этого не будет.

Первая мысль — егеря. Вторая — милиция. Третья — может, просто рыбаки чужие, как спасенные мною военные. Но звук шёл именно с той стороны, откуда ко мне удобнее всего подойти. Не просто где-то по воде, а именно сюда.

Я быстро оглядел лагерь. На виду висит рыба, снасти сушатся, лодка привязана, костёр, умывальник, туалет из жердей — целое хозяйство. Спрятать это за минуту невозможно. Да и самому спрятаться тоже особо негде. Камыш, конечно, есть, но лодку-то всё равно найдут.

Звук стал уже совсем близкий. Я пошёл к воде, встал за кустами и стал смотреть в протоку. Лодка показалась из-за поворота. И в этот момент у меня внутри всё сначала сжалось, а потом резко отпустило. Потому что я сразу узнал и лодку, и людей.

Ильич сидел на моторе, Лёха — на носу, в панаме. Лодка была нагружена какими-то мешками, ящиками, брезентом. Я вышел из кустов и махнул рукой.

Лёха первым меня увидел, вскочил, чуть не уронил удочки и заорал:

— Живой! Я же говорил, что он тут и будет жить, как леший!

Ильич только улыбнулся и заглушил мотор у берега. Лодка ткнулась носом в ил, Лёха выпрыгнул по колено в воду и потащил её к берегу.

— Ну здравствуй, Робинзон, — сказал Ильич, вылезая следом. — Принимай гостей.

— Здорово, — сказал я. — Думал, забыли уже.

— Не, — покачал головой Ильич. — Мы не из таких.

Они начали выгружать лодку, и я понял, что приехали они не с пустыми руками. На берег пошли мешки, какие-то коробки, брезентовые свёртки, канистры.

— Вы что, переезжать ко мне решили? — спросил я.

Лёха засмеялся:

— Не, мы к тебе на курорт. Правда не на долго — выходные провести. Рыбалка, отдых, культурная программа. Мы же в прошлый раз так толком и не порыбачили.

— И заодно тебя отблагодарить, — добавил Ильич спокойно. — Если бы не ты, мы бы там в камышах и остались. Так что это не подачки. Это спасибо.

Он открыл один картонный ящик, затем остальные. Там были крупы, тушёнка, сахар, чай, соль, сухари, даже несколько банок сгущёнки. В мешках оказались какие-то армейские вещи — алюминиевые миски, кружки, складная сапёрная лопатка, котелок побольше моего, брезентовый тент, верёвки, старый керосиновый фонарь, аптечка, армейская форма.

— Списанное, — сказал Ильич. — На складе валялось. Всё равно на выброс. А тебе пригодится. Тут кроме фонаря кстати ещё и примус, и к ним двадцать литров керосина.

Я стоял, смотрел на всё это и даже не знал, что сказать. Я уже привык жить с одним котелком и ножом, а тут целое сокровище.

— Спасибо, — сказал я наконец. — Это вы зря, конечно… но спасибо.

— Не зря, — сказал Ильич. — Ох не зря Серега, если бы мы быстро до города не добрались, всё бы плохо кончилось. Сильно плохо. Этого оболтуса я уже с температурой в больницу привез. Под сорокет…

— И вы после этого всего через десять дней снова на рыбалку рванули — Присвистнул я — Впрочем дело ваше, дураков учить, как мертвому дрочить, бесполезно.

Лёха уже тем временем осматривал лагерь, ходил вокруг сушилки с рыбой, заглянул в умывальник, посмотрел на туалет из жердей и уважительно присвистнул:

— Ни хрена себе… Да ты тут целую базу построил. Я помню, палатку и костёр, а тут уже санаторий.

— Так вот, — продолжил Ильич, сделав вид, что не обратил внимание на мою подколку. — Мы хотели у тебя на острове выходные провести. Если разрешишь конечно. Порыбачить спокойно. Сети наши найти, которые тогда так и оставили стоять. Ну и… отметить, что живы остались.

— Отметить — это хорошо, — сказал Лёха и хитро улыбнулся. — У нас с собой есть чем отметить. Не только тушёнка.

Он достал из лодки свёрток, развернул брезент, а там — бутылки, аккуратно завернутые в газету.

— Ну вы даёте, — растерялся я.

— А ты думал, мы к тебе просто так приедем? — засмеялся Лёха. — Мы культурные люди. В гости без гостинцев не ходим.

Я посмотрел на них, на лодку, на мешки с едой, на свои камыши, на лагерь, который за эти дни стал моим маленьким миром. И вдруг поймал себя на мысли, что я рад их видеть. По-настоящему рад. Хотя ещё недавно думал, что лучше вообще никого не видеть.

— Ладно, — сказал я. — Оставайтесь. Места хватит. Только условие.

— Какое? — спросил Ильич.

— Не свинячить тут, и всё что соберетесь на острове делать — согласовывать со мной. Вы уедите, а мне тут ещё какое-то время жить.

Лёха сразу закивал:

— Да без проблем!

— Тогда вытаскивайте лодку выше, — сказал я. — И пошли, покажу вам, где у меня кухня, где столовая, где пятизвёздочный номер с видом на камыш.

И мы втроём потащили лодку на берег, будто знали друг друга уже много лет.

Когда всё выгрузили, и перетащили вещи к лагерю, я поставил котелок на огонь. Ильич тем временем сел на скамейку и вытянул ногу, аккуратно, будто берег. Очевидно, последствия аварии ещё не прошли окончательно.

— Ну рассказывайте, — сказал я. — Как выбрались-то?

Лёха сразу оживился, ему явно хотелось рассказать.

— Как… весело выбрались. Когда от тебя ушли, сначала до своего лагеря дошли. Ильич сидит, ногу держит, матерится, я шиплю как змея, от того, что по спине пот течет, гребу. Потом наоборот, Ильич гребет, а я сижу ругаюсь, и так по кругу. Говорю же, весело было.

— Я не матерился, — спокойно сказал Ильич.

— Конечно, тащ полковник, — кивнул Лёха. — Вы культурно выражали недовольство окружающей действительностью.

Он уселся поудобнее и продолжил:

— До лагеря мы часа за полтора добрались. В лагере у нас всё на месте было — палатка, еда, аптечка, снаряга. Переоделись мы, и давай собираться. Два калеки, едва на ногах держащихся. Мотор пытались реанимировать, но куда там…

— Вода в карбюраторе была, — пояснил Ильич. — И в цилиндры попала.

— Да я понял уже потом, — махнул рукой Лёха.

— И что, дальше? — спросил я. — Разобрать на месте и просушить не пробовали?

— Конечно пробовали. Мы же не совсем дураки. Сняли свечи, прожгли, прокрутили, воду выгнали. Карбюратор разобрали прямо на брезенте. Всё промыли бензином, продули. Потом на солнце сушили. Полдня с этим мотором возились.

Я поставил перед ними кружки с чаем, и они продолжили.

— В общем, мотор мы всё-таки кое как завели, — сказал Ильич. — Но решили не рисковать на ночь глядя. Вышли рано утром, пока ветер слабый. Часть пути на моторе, часть на вёслах. Где мелко — вообще толкали лодку.

— На веслах — потом что мотор снова начал дурить, — подхватил Лёха. — Да он и не работал толком, глох постоянно. В итоге я тросик стартера оторвал, и мы почти весь день гребли до озера. Там, где машину оставляли.

— Сколько шли? — спросил я.

— Часов восемь, — сказал Ильич. — С перерывами. Я грёб, потом Лёха грёб. Потом оба сидели и молчали. Сил уже не было разговаривать.

— Я тогда понял, — сказал Лёха, — что мотор — великое изобретение человечества. Пока он есть — ты его не ценишь. Как только нет — сразу начинаешь любить.

— До машины добрались уже под вечер, — продолжил Ильич. — Я за руль, Мотор в багажник, лодку на прицеп и поехали домой. Лёха уже бредить начал. Первым делом — в больницу. Лёху положили с заражением, а мне сказали — сильный ушиб, связки потянул. Могло быть хуже.

— А мотор? — спросил я.

— Мотор я потом в мастерскую отвёз, когда через пять дней из больницы сбежал — сказал Лёха. — срочник у нас один есть, так его батя в автобусном парке механиком работает, за увольнительную сыну он нам его перебрал по-быстрому. Разобрал полностью, всё просушил, подшипники и масло поменял, свечи новые поставил, тросик на стартер вернул. Красота! Сейчас работает лучше, чем раньше.

— А чего ты сбежал из больницы? — Удивился я. — Заражение — это не шутки.

— Да чего там — Отмахнулся Лёха — Температура-то и была всего один день, а они мне жопу в решето уколами превратили. Как курс антибиотиков колоть прекратили, так я и выписался. Летом в палате лежать та ещё мука, скажу я тебе. И были бы ещё медсестры красивые, так там всё сплошь старухи. Эх…

Он замолчал на секунду, потом уже серьёзнее добавил:

— А потом мы сидели на работе, и Ильич говорит: «Надо к Серёге съездить».

— Я сказал немного иначе, — спокойно поправил Ильич. — Я сказал, что будет не по-человечески, если мы просто уедем и забудем. Он нас тогда вытащил. Без него мы бы там ещё неизвестно сколько болтались. А может и копыта бы откинули.

— Ну да, — кивнул Лёха. — И решили: поедем, отвезём еды, что-нибудь полезное, и нормально посидим. Отметим, что живы остались.

Он оглянулся вокруг.

— Слушай, Серёга… а ты ведь реально тут можешь всё лето прожить.

— Могу, — сказал я. — Уже почти привык.

Ильич посмотрел на мой лагерь, на сушилку, на умывальник, на аккуратно сложенные дрова и сказал спокойно:

— Не почти привык. Ты уже живёшь. Причём лучше, чем многие в городе. Просто ты это ещё не до конца понял.