Шанс

Глава 12

После еды мы ещё минут десять сидели молча. Не потому, что сказать было нечего, а потому, что у человека, который только что вогнал в себя полсазана и кружку кипятка, душа расположена не к разговору, а к тихому перевариванию смысла жизни. Лёха вообще развалился, привалившись к иве, погладил живот и блаженно выдохнул:

— Всё. Теперь я готов к трудовым подвигам. Но не сразу. Часа через три.

— Через три часа, — сказал я, поднимаясь, — уже поздно будет, не успеем до темноты. Так что уже через пол часа ты будешь принимать грязевые ванны в иле и клясть тот день, когда вообще увидел лодочный мотор.

— Вот умеешь ты, Серёга, вдохновить человека, — пробурчал он.

Виктор Ильич аккуратно поставил кружку, вытер ладонью усы и тоже поднялся. На ногу он старался не наступать, но держался ровно. Посмотрел на мои заготовки, на жерди, на рогатки, потом на меня.

— Показывай.

Я встал у кромки воды, взял длинную жердь и начал объяснять. Без красивостей, на пальцах.

— Лодка лежит на боку и сидит в иле. Просто тянуть её вверх бесполезно. Мы только сами устанем и всё. Значит, сначала переворачиваем на киль, снимаем мотор. Потом отрываем нос, подсовываем опору. Потом корму. Когда она повиснет, вода частично сама уйдёт. Остальное будем вычерпывать.

Лёха почесал шею.

— А если она там совсем присосалась?

— Пессимист ты Лёха. — сказал я — Если, когда и пробовать её достать, то только сегодня. Через неделю, например, и лодка глубже в ил увязнет, да и вообще, место можете и не найти. Так что, будем отрывать её от дна с матом, рычагом и верой в технический прогресс.

Виктор Ильич прищурился:

— Сколько времени уйдёт?

— Да хрен её знает — Честно признался я — Не попробуем — не узнаем.

Подготовка заняла ещё почти полчас. Мы стащили к моей лодке жерди, рогатки, верёвки. Уже на этом этапе стало ясно, что легко не будет. Жерди, которые на берегу казались нормальными, в руках быстро превращались в длинные, неудобные дрыны, у которых один конец всё время норовил ткнуть тебя в бок, а второй — зацепиться за куст.

Лёха, волоча сразу две штуки, наступил на корень, споткнулся и чудом не сел голой задницей в кострище.

— Мать честная! — выдохнул он, отскочив. — Тут всё против человека!

— Это место не для человеков, а для рыбов и зверей. Природа мстит проклятым браконьерам, — поправил я. — Бог не Ерошка, видит немножко.

Лёха грустно вздохнул но промолчал, настроение молодого прапорщика стремительно портилось.

Погрузились мы тоже весело. Моя ЛАСка хоть и показала себя лодкой надёжной, но всё же это была не баржа. Когда мы свалили в неё половину островного леса, она скрипнула так, будто хотела спросить: «Вы совсем охренели?»

— Не лопнет? — с сомнением спросил Лёха, осторожно усаживаясь.

— Ты меньше жри в гостях, и тогда точно не лопнет, — сказал я, отталкиваясь веслом.

Всё ему припомнил, мне то сазана почти не досталось… А я злопамятный.

До места дошли нормально, хотя грести в загруженной лодке было как тащить шкаф по узкой лестнице. На воде стояла жара, от камышей тянуло сыростью, мошка кружила над головой, как фашистская авиация над отступающими красноармейцами в сорок первом. Лёха всё время хлопал себя по шее и ушам.

— Да что ж вы липнете, сволочи! Я вам что, столовая?

— Для них да, — сказал я, отплевываясь от насекомых, попавших в рот. — Нас как раз трое — завтрак, обед и ужин. Полный набор, голодными мошкару не оставим.

На месте я первым полез в воду. Следом, кряхтя и ругаясь, спустился Лёха. Виктор Ильич пока остался в лодке — нога у него работала плохо,

Вода сверху казалась тёплой, а ниже пояса сразу давала понять, что радоваться рано. Ил засасывал по щиколотку, а кое-где и глубже. Стоило неловко переступить — и нога уходила так, будто тебя снизу кто-то хватал.

— Твою дивизию… — прошипел Лёха, вытаскивая сапог. — Тут не дно, а сметана.

— Сметана, — сказал я, шаря руками под водой, — была бы белая и вкусная. А это просто говно природное.

Лодку нашли быстро. Я снова нащупал борт, позвал Лёху, подвёл его рукой.

— Вот. Сюда упирайся. Только не дёргай, а то сам нырнёшь.

— Уже предвкушаю.

Нырять нам в прочем всё равно пришлось, и много раз. Ныряя по очереди, мы на ощупь открутили мотор и втроем, с матами и криками с трудом закинули его в ЛАСку. Надувное дно тут же покрылось грязью — смесью ила, масла и бензина, вперемешку с вонючей водой. Я только скрипнул зубами от такого безобразия, но промолчал. С этим пока ничего нельзя было сделать.

Закончив с мотором мы занялись лодкой. Первый заход ничего не дал. Мы вдвоём нажали, потом попробовали приподнять нос, потом ещё раз с другого угла. Лодка даже не пошевелилась. Такое ощущение, будто её не в ил вдавило, а бетоном залили.

— Ну всё, — выдохнул Лёха. — Остаётся признать, что она теперь часть местного рельефа. Памятник дураку на воде.

— Не каркай, — буркнул я. — Подсовывай жердь. Русские не сдаются.

Мы завели под нос длинную жердь. Это оказалось отдельным видом издевательства. Под водой ничего не видно, пальцы скользят, жердь упирается не туда, всплывает, лодка цепляется за корягу, а ты стоишь раком в тёплой луже и чувствуешь себя не спасателем, а каким-то болотным чертом.

С третьего раза завели как надо.

— Готово! — крикнул я. — Давай вместе, на раз!

— Давай, — прохрипел Лёха.

— Раз… два… взяли!

Жердь пошла вверх, лодка дрогнула, ил чавкнул так, будто снизу кто-то нехотя отпустил добычу, и нос чуть-чуть приподнялся.

— Есть! — рявкнул я. — Держи! Держи, мать твою!

— Да держу я! — взвыл Лёха. — Ты легче командуй, тяжелее не станет!

Виктор Ильич в этот момент сработал чётко. С лодки в воду полетела первая рогатка. Он, морщась, сполз с борта, подошёл, воткнул опору под приподнятый нос, утопил её ножки в ил и упёр как мог.

— Пускайте понемногу!

Мы опустили жердь. Нос лёг в развилку.

— Стоит! — сказал он.

Я выдохнул.

— Ну вот. Одну ногу табуретке прикрутили.

Лёха тоже выпрямился, мокрый, грязный, весь в иле до пояса, и даже как будто приободрился.

— Слушай, а реально работает.

— Я ж тебе не гадалка, я тебе план сразу сказал.

— А я думал, ты для уверенности просто умным голосом это всё говорил.

— Иногда, — признался я, — и такое бывает. Но не сегодня.

С кормой вышло хуже. Во-первых, она сидела глубже. Во-вторых, там рядом торчала та самая коряга, из-за которой всё и началось. Подлезать было неудобно, жердь всё время соскальзывала, а Лёха, у которого спина после ночного купания и так ныла, уже начал материться без художественного замысла, а просто от души.

— Да что ж она, сука, как вкопанная⁈

— Потому что вы её сюда качественно припарковали, — ответил я.

— Да я уже понял, что ты нас осуждаешь.

— Нет, — сказал я. — Я вами даже местами восхищаюсь. Не каждый человек способен ночью на моторке влететь ровно в единственную корягу посреди всей этой водной вселенной.

Виктор Ильич не выдержал и хмыкнул.

— Тут я с ним согласен, Лёха.

— Спасибо, командир. Поддержал.

Мы снова взялись за дело. Завели вторую жердь, упёрлись, напряглись. Корма чуть пошла, потом сорвалась, и Лёха с визгом ушел под воду, как следует наглотавшись тины. Я удержался на ногах только потому, что держался одной рукой за корягу.

— Б…! — выплюнул он воду. — Всё, я теперь официально речная нечисть!

— Ничего, — сказал я, не удержавшись от смеха. — Зато охладился.

— Сейчас я тебя этой жердью охла… — Прапорщик шутку не оценил.

— Не болтай, а вставай. — Одернул его Ильич — Пока ты тут купаешься, работа сама себя не сделает.

Он поднялся, плюнул в сторону, вытер лицо ладонью, размазав по нему ил так, будто его специально красили под болотного лешего.

— Скажи честно, Серёга, ты нас спасал, чтобы потом тут добить?

— Был бы такой план, я бы вас просто на берег не вытаскивал. Меньше возни.

Это его почему-то развеселило, и дальше пошло легче. Наверное, потому что все уже были одинаково грязные, мокрые и злые, а в таком состоянии люди обычно либо дерутся, либо начинают ржать. Мы выбрали второй вариант.

На четвёртый или пятый заход корма всё же отлипла. Неохотно, с тяжёлым болотным всхлипом, будто сама природа не хотела отдавать нам эту дюральку.

— Пошла! — заорал я.

— Держу! — отозвался Лёха.

— Опору!

Виктор Ильич снова подал рогатку. Тут уже ему пришлось нырять, и он, наступив неудачно, чуть не завалился вместе с кормой, о которую он не произвольно оперся руками.

— Осторожно! — крикнул я.

— Сам вижу! — рявкнул он неожиданно сердито, но рогатку не выпустил.

Через пару секунд корма тоже легла в развилку. Лодка замерла, перекошенная, низко, но уже не лежащая в иле. Мы все трое замерли, глядя на неё.

— Стоит… — тихо сказал Лёха.

— Пока стоит, — ответил я. — Не сглазь.

Дальше началась работа совсем другого сорта. Самая мерзкая. Нужно было поднимать её выше поэтапно. Подбивать ножки рогаток ближе, менять угол, снова приподнимать, снова подсовывать. Лодка тяжёлая, воды в ней до хрена, руки скользят, ноги вязнут, мошка жрёт, пот течёт в глаза, а солнце висит прямо над головой и явно получает удовольствие от происходящего. К тому моменту мы уже выглядели как трое запойных алкоголиков, которых утопили, а потом зачем-то достали обратно. У Лёхи на носу висела нитка тины. У меня на плече сидела пиявка, которую я заметил не сразу. А у Виктора Ильича сапог остался в иле.

— Всё, — сказал он мрачно, стоя босой одной ногой в воде. — Это уже перебор.

Сапог мы так и не нашли. Зато при попытках нащупать его, едва не уронили одну из коротких подпорок. Пришлось нырять за ней мне и подставлять спину, пока мужики не поставили всё обратно. Когда я вылез, отплёвываясь, Лёха философски заметил:

— Знаешь, Серёга, я только сейчас понял одну вещь.

— Какую?

— Что рыбачить с берега — это очень недооценённая форма отдыха.

— Поздно ты поумнел.

Постепенно борта показались над водой. Сначала на палец. Потом на два. Вода из лодки начала выходить через сливное отверстие, пробку из которого Ильич догадался выдернут. Это уже был успех.

— Так, — сказал я, тяжело дыша. — Теперь закрываем пробку обратно и вычерпывать.

— Чем? — спросил Лёха.

Я молча показал ему котелок, жестяную банку и штатный черпак от ЛАСки, которые прихватил с острова. Лёха вздохнул, и мы начали черпать. Вот тут юмор почти закончился. Потому что это была тупая, нудная, тяжёлая работа. Зачерпнул, вылил. Зачерпнул, вылил. И так сто раз, двести…

Когда воды осталось заметно меньше двух третей, лодка вдруг чуть просела, и одна рогатка опасно перекосилась.

— Стоять! — рявкнул я.

Все замерли.

— Что? — сразу напрягся Лёха.

— Левая опора поплыла. Не трогать ничего.

Мы осторожно подправили её, подбили глубже, снова выровняли корпус. Сердце у меня в этот момент стукнуло так, что я прямо почувствовал: ещё бы чуть-чуть — и весь наш труд пошёл бы обратно в болото. Но удержали.

Когда лодка наконец осталась почти пустой и уверенно закачалась на воде, поднявшись над опорами, мы все трое забрались в ЛАСку. Молча. Без сил. Я смотрел на дюральку, уже нормально видимую, пусть и грязную, всю в тине и сраном болотном налёте, и чувствовал ровно одно — удовлетворение. Работа сделана.

Виктор Ильич вытер лицо, посмотрел на лодку, потом на меня.

— Подняли. Сам бы не поверил.

— Я бы тоже, — признался я. — Но теперь главное не радоваться раньше времени. Её ещё до лагеря довести надо, мотор проверить и не утопить заново. Надо кому-то из вас в неё грузиться, на весла, на буксире мы её не дотащим.

Лёха тут же поднял ладони:

— Всё. Я больше за руль не сажусь.

— И правильно, — сказал я. — Я бы тебе после этого и ложку в борще грести не доверил.

Он заржал, потом застонал, схватившись за спину.

— Ох… не смешите меня. Я разваливаюсь. Спина болит сука…

— Ничего, — сказал я, поднимаясь. — До свадьбы заживет, а если не заживет, то и свадьбы не будет. Заражение крови тут нефиг делать получить, и столбняк заодно.

— Сплюнь!

Я посмотрел на солнце, на камыши, на двух этих бедолаг, на поднятую лодку и вдруг понял, что день, который начинался как сплошной геморрой, неожиданно вышел даже ничего. Грязный, тяжёлый, идиотский местами — но нормальный. Почти человеческий и даже весёлый.

Виктор Ильич ещё раз посмотрел на солнце, потом на свою лодку, потом на мотор, лежавший в моей ЛАСке на грязном надувном дне. Помолчал пару секунд, явно прикидывая в голове расстояние, время, свои силы и Лёхины таланты судоводителя. После чего решение принял быстро, без совещаний и демократии.

— Так, — сказал он. — Мотор перегружаем обратно. И идём сразу в лагерь. Отсюда.

Лёха моргнул.

— Прямо сейчас?

— А когда? — спокойно спросил Ильич. — Ночевать тут, что ли? Пока светло — надо двигаться. В лагере одежда, еда, аптечка, нормальный костёр. Там и будем приходить в себя.

Я кивнул. По уму так и надо было. Возвращаться всем на мой остров, потом опять с него выходить — только время терять. А времени до темноты оставалось уже не так чтобы много.

— Правильно, — сказал я. — Тут сейчас самое главное не геройствовать, а спокойно дойти. Без новых приключений. Если уж совсем без шуток, то Лёхе бы и правда спину нормально надо обработать. Насчет заражения я не шутил. Ему бы в травмпункт и укольчик поставить.

Мы взялись за мотор. Вот тут стало ясно, что усталость — штука коварная. Когда железяку снимали со дна, было тяжело, но тогда нас держал азарт. Сейчас же азарт кончился, осталась одна правда жизни — мокрый, скользкий, вонючий «Вихрь», который весит под полсотни килограмм. Поднимать его из моей ЛАСки обратно в дюральку пришлось втроём, с перехватами, матом и очень осторожно, чтобы не пробить к чёртовой матери баллон или не уронить железяку кому-нибудь на ногу. Лёха, пыхтя, подхватил с одной стороны и тут же скривился:

— Ох, ё… Да сколько ж он весит?

— Ровно столько, — сказал я, — чтобы в одиночку ты его не таскал и не умничал.

— Умничает у нас тут обычно не он, — заметил Виктор Ильич.

— А кто?

— Ты.

— Ну, — сказал я, — кто-то же должен держать общий уровень культуры в этом болоте.

Мотор кое-как перевалили через борт и уложили на дно их лодки. Та заметно просела, но держалась. Лёха тут же сел рядом и уставился на него с таким выражением, будто надеялся, что агрегат сейчас сам оживёт, и ему не придется махать веслами.

— Не смотри так, — сказал я. — На жалость он не поведётся.

— А вдруг?

— Тогда это будет первый в мире лодочный мотор, работающий на воде.

Потом мы ещё раз вычерпали из дюральки остатки воды, кое-как протёрли руками сиденья и борта, чтобы не скользило, и разложили вёсла. Я показал проход между камышами.

— Идти лучше вон туда, там удобный проход к широкой протоке. Не лезьте в узкие щели, где кажется короче. Там как раз и сидят все неприятности.

— Запомнил, — кивнул Ильич.

— А этот? — я кивнул на Лёху.

— А этот будет грести и молчать.

— Вот это верное решение, — сказал я.

Лёха только рукой махнул.

— Да гребу я, гребу… Вот жизнь…

— Жизнь тебя любит, — сказал я. — Просто выражает это грубо и не традиционными методами.

С минуту ещё повозились, проверяя, не болтается ли мотор слишком сильно, не соскользнёт ли весло, не перекосило ли лавку. Всё уже делалось на последних остатках сил, без энтузиазма, но по уму. Потому что одно дело — устать, а другое — устать и потом всё испортить по дурости.

Когда наконец стало ясно, что идти можно, Виктор Ильич выпрямился, поглядел на воду впереди, потом на меня.

— Ну что, Серёга… Дальше мы сами.

Я пожал плечами.

— Идите. Дорогу я показал. Если башкой по сторонам смотреть будете, доберётесь.

— Слушай… а ты точно с нами не хочешь? До лагеря, хоть чаю ещё попить. У нас там и тушёнка, и сухое всё…

— Нет, — сказал я сразу. — Мне к себе надо.

Ильич кивнул. Он, в отличие от Лёхи, лишнего не говорил. Видимо, понял ещё раньше, что я человек не компанейский и тянуть меня в гости — только воздух зря трясти. Зато руку протянул сразу, по делу.

— Спасибо тебе, Серёга.

Я руку пожал. Ладонь у него была жёсткая, тяжёлая, не кабинетная. И взгляд нормальный, без лишней патоки.

— Да ладно, — сказал я. — Живы — и хорошо.

— Нет, не «да ладно», — спокойно ответил он. — Мы бы без тебя тут сильно хуже закончили. Это я тебе говорю точно.

Лёха, уже усевшись на лавку, тоже вдруг посерьёзнел, что для него, похоже, само по себе подвиг.

— Ага. Спасибо. Без смеха. По-настоящему.

Я отмахнулся, как мог, но внутри всё равно было… странно. Не то чтобы приятно — я к такому не привык. Просто, когда тебе благодарны не просто на словах, а по-настоящему, это всегда чувствуется. И как-то неуютно даже.

— Ладно, военные, — сказал я. — Только не вздумайте меня потом искать, чтобы торжественно вручить почётную грамоту и медальку за спасение утопающих.

Лёха сразу оживился:

— А если не грамоту? А если, скажем, ящик тушёнки?

— Всё равно не надо, — ответил я. — Я от вас и так сегодня умаялся.

Виктор Ильич усмехнулся:

— Всё равно отблагодарим. Найдём способ.

Я на это ничего не сказал. Потому что на слово «найдём» у меня внутри сразу что-то неприятно шевельнулось. Лучше бы не находили, если честно. Чем меньше после таких случайных встреч хвостов, тем спокойнее жизнь. Но вслух этого, конечно, не скажешь.

— Ну, глядите, — только и бросил я. — Главное сейчас — дойдите без приключений.

Ильич сел на корму. Лёха устроился на банке поудобнее, скривился от спины, но весла взял как положено. Лодка чуть качнулась, потом выровнялась.

— Серёга, — сказал Ильич напоследок. — Если судьба сведёт ещё раз — будем рады.

— Не каркай, — ответил я. — Судьба у меня и так с фантазией.

Лодка рыбаков медленно отошла от моей ЛАСки. Сначала тяжело, будто не хотела снова доверяться воде после всего, что сегодня пережила. Потом ровнее. Весла вошли в ритм. Дюралька повернула в нужный проход между камышами и пошла, оставляя за кормой мелкую дрожащую рябь.

Я остался на месте, придерживая рукой борт своей лодки. Смотрел, как они удаляются. Лёха пару раз ещё обернулся и даже поднял руку. Я в ответ просто кивнул. Потом их силуэты начали теряться в камышах. Сначала пропала лодка, потом головы, потом только изредка доносилось глухое плюханье вёсел и голос Лёхи, которому, судя по тону, опять что-то не нравилось в жизни. Потом и это стихло. И сразу стало тихо. Вот прямо по-настоящему.

Только вода, комары, лёгкий ветерок в камышах и моя ЛАСка, вся уделанная маслом, илом и чужими приключениями. Я посмотрел на грязные разводы на баллоне, на мокрое дно, на разбросанные жерди и рогатки, которые ещё предстояло собрать и отвезти обратно, потому что стропы от палатки я бросать не собирался.

— Ну да… — пробормотал я. — Отдохнул, называется.

Но настроение у меня всё равно было не поганое. Усталое — да. Разбитое — ещё как. А вот поганое — нет. Потому что дело сделали. Людей вытащили. Лодку подняли. И, главное, сплавили их отсюда своим ходом, без ночёвки у меня под боком и без лишних разговоров. Это уже само по себе можно было считать удачным исходом.

Я ещё немного постоял, глядя в ту сторону, где скрылись рыбаки, потом сплюнул в воду и вздохнул.

— Ладно, Серёга, — сказал я сам себе. — Теперь давай разгребай следы своего человеколюбия.