Шанс

Глава 14

Выходные у нас пошли ровно, без суеты. Как будто, так и надо — будто они не незваными в гости приехали, а просто давно обещали заглянуть и наконец добрались. Утром вставали рано, пока солнце ещё не начало припекать по-настоящему. Пили чай, жевали хлеб с салом, потом расходились по своим делам.

Сначала сняли их старые сети. Одна стояла там, где и должна была, только уже наполовину вросла в камыш и тину. В ней, впрочем, как и ожидалось, было уже кладбище местной рыбы. Объеденные раками остовы сазанов, жерехов и карасей воняли нещадно, и вытаскивать её, а потом чистить и возить с собой было то ещё удовольствие. Вторую сеть пришлось искать дольше. Лёха уже начал ворчать, что течение её унесло к чёрту на кулички, но я по месту примерно понял, где её могло прижать, и не ошибся. Нашли. Правда, вытаскивали ещё дольше — сеть за что-то зацепилась, и Лёха, кряхтя, тянул её так, словно поднимал не сеть, а якорь от броненосца.

— Вот, — сказал он, когда мы наконец выдрали её из воды. — Люблю рыбалку. Особенно когда она похожа на разгрузку вагона с цементом.

— Это потому, что ты поставил её как попало, — сказал я. — Снасть тоже головой ставить надо.

Ильич сидел в лодке, держал нос против течения и только усмехался себе в усы.

Потом уже занялись обычной рыбалкой. Без спешки. Лёха с удочкой устроился у края протоки, где вода шла тише, а Ильич предпочёл старый проверенный способ — сел в лодку, отплыл метров на тридцать и стал ловить на спиннинг в окне между кувшинками и рогозом. Я сначала думал, что не буду на ветру и солнце фигней заниматься, но в итоге тоже взял удочку — ради компании. Давно уже не рыбачил именно так, не ради еды, а просто, чтобы сидеть, смотреть на воду и молчать.

Клевало неплохо. Карась брал жадно. Подлещик капризничал. Один раз Лёха дёрнул так, будто вытащил сома килограмм на десять, а в итоге там оказался ладошечный окунёк. При этом он в полный голос выражал свои эмоции.

— И чего так орать? — Спросил я прапорщика — Рыбу всю распугаешь.

— Надо было, — сказал он, снимая окуня с крючка. — Я просто проверял твою реакцию, Серёга.

— Проверил?

— Проверил. Реакция у тебя нехорошая. Скептическая.

К обеду у нас набралось достаточно рыбы и без сетей. Часть я сразу отложил на уху, пару карасей решили пожарить, а самого крупного сазана Ильич предложил оставить на вечер — как главное блюдо, раз уж праздник.

Праздник, кстати, отметили тоже без лишней дури. Просто сели вечером у костра, налили понемногу и выпили за спасение, а потом уже просто за жизнь.

— За Серёгу, — сказал Ильич спокойно, поднимая кружку. — Без него мы бы тогда из камышей сами не выбрались.

Я поморщился.

— Да ладно вам. Вы мне за это уже раз двадцать спасибо сказали.

— Не ладно, — сказал он. — Как есть, так и есть.

Мы выпили. Потом стало легче, разговоры пошли сами собой. Не такие, когда люди что-то специально выспрашивают, а нормальные — сидят мужики у костра и болтают, потому что вечер длинный. Лёха рассказал о себе первым. Как-то само получилось. Сказал, что после срочной решил не дембельнуться, а остаться в армии на сверхсрок. Я даже удивился.

— А чего так? — спросил я. — В гражданке места не нашлось?

Он пожал плечами.

— Да хрен его знает. Пока служил — втянулся. Привык. В части всё понятно: кто старший, кто дурак, кто что должен. А на гражданке… иди ищи себя, устраивайся, жильё снимай, работай за копейки. Тут хоть форма, пайка, люди знакомые. Опять же, техника мне нравится. Моторы, железки. Так и остался.

— И не жалеешь?

— Пока нет, — сказал он. — Втянулся я как-то, с Виктором Ильичом вот хорошо ладим. Если его поменяют, может и я уволюсь. Это он мне кстати остаться в армии предложил, когда я у него в части срочку тянул, так что он за меня в ответе.

Ильич тихо хмыкнул. Потом уже сам заговорил. Сказал, что ему до пенсии осталось совсем немного. Служба длинная, надоела уже местами, но бросать всё равно жалко.

— Привычка, — сказал он. — Столько лет в одном ритме живёшь, а потом бац — и свободен. И что дальше делать, пока толком не придумал.

— На рыбалку ездить, — сразу подсказал Лёха. — И за мной приглядывать, чтоб я глупостей не натворил.

— Это не пенсия, а каторга будет, — спокойно ответил Ильич.

Потом сказал, что жена у него умерла несколько лет назад. Сказал просто, без надрыва, но сразу стало понятно, что тема не из тех, о которых он любит вспоминать. Есть дочь, взрослая уже почти, учится, живёт своей жизнью. Он за неё переживает, конечно, но виду особо не показывает.

— Жениться больше не думали? — спросил я.

Он покачал головой.

— Не знаю. В моём возрасте уже за бабами не бегают. Да и не до того было.

Лёха тут же вставил:

— Это товарищ полковник скромничает. В военкомате на него бухгалтерша глаз кладёт уже третий год.

— Лёха, — сказал Ильич.

— Молчу, — сразу ответил тот, но довольную рожу убрать не смог.

Ни Ильич, ни Лёха меня при этом ни о чём не расспрашивали. Вообще. Ни откуда я, ни кто такой, ни почему живу один посреди разливов, как болотный дух. И это, наверное, сильнее всего меня и подкупило. Они видели, что человек явно не от хорошей жизни здесь оказался, но не лезли. Просто принимали как есть. От этого мне самому стало как-то не по себе. Когда тебя допрашивают — это понятно. А когда не лезут, а просто сидят рядом, едят, шутят, помогают сети тянуть — тут уже сам начинаешь думать, что, может, и зря всё держишь в себе.

На второй день после обеда солнце встало злое, и мы решили до вечера никуда не дёргаться. Сидели в тени под навесом, пили чай, жевали вяленую рыбу. Лёха рассказывал армейские байки. Я тоже пару историй подкинул, но без лишних подробностей, так, больше анекдоты, которые в моей старой жизни уже обросли бородой. Но тут заходило отлично, Лёха ржал, Ильич улыбался. И всё было хорошо ровно до того момента, пока я не поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы они уезжали.

И вот тут стало совсем паршиво. Потому что одно дело — жить одному и убеждать себя, что тебе так лучше. И совсем другое — когда рядом пару дней были нормальные люди, а потом снова тишина, камыш и свои мысли по кругу.

Уезжать они собрались к вечеру следующего дня. Не в темноту, а с таким расчётом, чтобы до озера дойти засветло. Лодку подготовили, вещи уложили, остатки еды все оставили на берегу. Я ещё сунул им связку вяленых рыб и мешок раков на дорогу.

— Это лишнее, — сказал Ильич.

— Бери, — ответил я. — А то неудобно. Вы мне полсклада привезли, а я вам что?

— Ты нас уже один раз вытащил. Считай, в расчёте, — сказал он.

— Нет, — ответил я. — Такие вещи не считаются.

Он посмотрел на меня внимательно, но спорить не стал. Взял. И вот когда уже почти всё было готово, когда Лёха пошёл к лодке проверять мотор, а Ильич остался у навеса один, я вдруг понял, что, если сейчас не скажу — потом уже не скажу никогда. Подошёл, сел рядом на скамью. Некоторое время молчал. Ильич тоже молчал, не подгонял.

— Ильич, — сказал я наконец. — Я ведь тут не от большой любви к природе живу.

— Понимаю, — спокойно ответил он.

— Нет, ты не так понимаешь. Там… история нехорошая. Очень.

Он чуть повернул голову ко мне, но по-прежнему ничего не спрашивал. Просто ждал. И тогда меня как прорвало. Не всё, конечно, подряд, без лишних красивостей. Рассказал, как есть. Про старую компанию. Про налёт. Про ювелира. Про то, что всё пошло не так, как задумывалось. Про то, что после этого город для меня стал тесным. Про ориентировку, про Петровича, про гараж, про уход на реку. И про то, что я теперь не знаю даже главного — жив тот старик или нет, ищут меня всерьёз или уже нет, и чем всё это вообще кончилось. Когда закончил, во рту пересохло, будто я не говорил, а мешки таскал.

Ильич сидел молча, смотрел куда-то в сторону воды. Потом медленно кивнул.

— Понятно.

Вот и всё, что он сначала сказал. Ни «ну ты и дурак», ни «почему раньше молчал»", ни «сдам тебя куда надо». Просто — понятно.

Потом спросил:

— Ты сам-то того старика бил?

— Нет, — сказал я сразу. — Не я, меня там вообще не было. Но легче от этого не становится.

Он ещё немного помолчал.

— Чего там у него украли? Золото, деньги? За что убить хотели?

— Говорили, что и золото, и деньги были. Но я ничего не брал. И денег тех не видел.

— Ясно, — сказал он.

Лёха в этот момент завёл мотор и заглушил снова — проверял. До нас донёсся звук, потом тишина.

Ильич вздохнул и сказал:

— У меня есть знакомый. В милиции. Большой начальник. Нормальный мужик. Должен он мне, как-то за сына просил, чтобы отсрочку дали, с первого раза пацан в институт не поступил. Я по-тихому могу узнать, что там за дело. Жив ли этот ювелир, как всё квалифицировали, ищут ли тебя по-настоящему или уже всё ушло в песок.

Я посмотрел на него с недоверием.

— Зачем тебе это?

— Потому что ты мне жизнь спас, — спокойно ответил он. — И потому что человек не должен жить в камышах, как загнанный зверь, если есть шанс разобраться, что у него там за беда.

— А если выйдет боком?

— Я не дурак, Серёга, — сказал он. — Аккуратно узнаю. Без фамилий, без лишнего. Просто пойму, что там вообще происходит.

Я долго на него смотрел. Потом кивнул.

— Ладно. Узнай.

— Узнаю, — сказал он.

И в этот момент к нам подскочил Лёха:

— Ну что, мужики, я готов. Мотор поёт. Можно отчаливать.

Мы ещё раз пожали друг другу руки. Лёха — крепко и с ухмылкой. Ильич — спокойно, по-мужски, без лишнего.

— Не пропадай, — сказал Лёха.

— Ты тоже, — ответил я.

Ильич ничего такого не сказал. Только посмотрел мне в глаза и коротко бросил:

— Жди. Я вернусь с новостями.

Они отчалили. Лодка мягко оттолкнулась от берега, мотор заурчал, и через минуту нос уже исчезал за поворотом среди камышей. Лёха ещё обернулся и махнул рукой. Я поднял руку в ответ. Потом лодка скрылась.

Сразу стало тихо. Слишком тихо. Как бывает после гостей, когда в воздухе ещё держится чужой голос, а вокруг уже никого нет. Я постоял у воды ещё немного, потом медленно пошёл обратно к своему навесу.

Костровище тлело. На сушилке покачивалась рыба. На бревне осталась забытая Лёхой пачка сигарет. Всё было на месте, но лагерь вдруг показался пустым. Я сел, задумчиво повертел в руках пачку, достал одну сигарету, закурил и долго смотрел на воду. Теперь оставалось только ждать.

Ждать я, конечно, умел. Жизнь научила. Но одно дело — ждать, когда от тебя ничего не зависит, сидя в камере или в бараке, и совсем другое — ждать здесь, где вокруг вода, птицы, камыш, свобода, которую у тебя могут в любой момент отобрать. И вроде бы всё спокойно, а внутри всё равно что-то скребёт.

Чтобы не сидеть, как дурак, уставившись в одну точку, я решил заняться делом. Самым правильным в такой ситуации делом — ревизией. Когда не можешь навести порядок в жизни, наводи порядок хотя бы в своём барахле. Это, конечно, не панацея, но мозги занимает.

Я перетащил всё, что они привезли, под навес, сел на корточки и начал раскладывать по кучкам. Сначала продукты. Потом железо. Потом всякую полезную мелочёвку. Получилось солидно.

Продукты впечатляли. Не так, чтобы можно было открывать сельпо, но по моим меркам — почти богатство. Бутылка водки. Два мешка крупы: один с гречкой, второй с пшеном. Пачек шесть чая. Сахар — килограмма три, не меньше. Соль. Сухари. Четыре банки тушёнки, две рыбных консервов, сгущёнка — целых пять банок. Плюс лук, картошка, морковка, сало. Ещё мука была в небольшом мешочке, килограмма на полтора, и я даже не сразу понял, зачем она мне, а потом сообразил — лепёшки можно печь, если прижмёт.

Я сидел и тихо это всё перебирал, как скупой купец, который не верит собственному счастью.

С крупами всё было просто. Если не жировать, то одной только гречки мне недели на две хватит легко. Пшено тоже вещь полезная. С ухой идёт хорошо, каша с салом — вообще праздник. Тушёнку и водку я сразу отложил в сторону, как стратегический резерв. Не на каждый день. Это не еда, это лекарство от тоски. Когда совсем уже жизнь надоест — тогда и открывать.

Сахар и чай я прикинул особенно тщательно. Чай у меня и раньше был, но уже на донышке, а тут запаса чуть ли не на месяц с лишним. Если, конечно, не устраивать себе каждый день купеческие чаепития по полведра. Сахар — тоже вещь серьёзная. Не столько для сладости, сколько для головы. Когда долго живёшь один и ешь всё одно и то же, обычная кружка сладкого чая неожиданно начинает казаться подарком судьбы.

Картошку пересчитал почти поштучно. Хороших клубней было штук сорок, может чуть больше. Если беречь, то недели на полторы-две растянуть можно. Лук — тоже примерно на столько же. Сало, если резать тонко, вообще можно надолго размазать.

— Неплохо, — сказал я. — Очень даже неплохо.

Потом взялся за непродовольственную часть. Тут вообще было раздолье.

Котелок побольше моего — это уже не роскошь, а переход в высшую лигу. Теперь можно в одном уху варить, в другом чай. Не ждать по два часа, пока одно освободится для другого. Миски, кружки — мелочь, а приятно. Сапёрная лопатка — вообще вещь. Прочная, 1947 года выпуска, копать ей не очень удобно, но вещь универсальная, можно и по башке кому надо врезать. Верёвки хорошие, не гнилые. Брезент нормальный. Примус — вот это вообще было царское приобретение. Рабочий. Значит, теперь можно и без костра иногда обойтись, если дождь или если дым лишний не нужен.

Отдельно я сложил аптечку и долго её разбирал. Бинты, йод, зелёнка, какие-то таблетки, мазь, жгут. Вот это был не просто подарок, а вещь, которая, может, однажды и жизнь спасти. На реке всё рядом: коряга, нож, крючок, инфекция. Тут без медицины можно легко загнуться от обычной царапины, как Лёха, который едва ласты не склеил.

Армейскую форму я тоже развернул. Гимнастёрка, штаны, нательное бельё. Всё, конечно, не новое, но крепкое. Для лагеря — самое то. Своё барахло я уже поистаскал, особенно рубаху. А тут хоть смена будет.

Разложил всё, посмотрел и начал считать уже по-настоящему, не для удовольствия.

Если жить как жил, то есть рыбу, раков, что-то добывать самому, а привезённое использовать с умом, то продукты можно растянуть месяца на два спокойно. Только в этом расчёте была одна проблема. Он был слишком мирный, оптимистичный. Будто я тут действительно просто в отпуске на дикой базе отдыха, и единственная моя забота — хватит ли мне гречки до августа.

Я сложил всё обратно, уже аккуратнее. Сахар — в тряпку и повыше, от сырости. Крупу — в сухой угол. Картошку и морковку пересыпал рогозом, чтобы не прела. Лук подвесил. Аптечку положил отдельно, чтобы можно было найди даже в темноте, на ощупь. Банки тушёнки и пузырь закопал в тенёчке неглубоко, просто чтобы на жаре не грелись. Примус с керосином тоже убрал с глаз подальше.

Когда закончил, я вытер руки о штаны и ещё раз прикинул всё в голове. Нормально меня подогрели, ништяк. Я снова достал Лёхину пачку сигарет, встряхнул. Полпачки осталось. Щедрый человек, специально, что ли, забыл? Или по рассеянности. С него станется и так, и так. Закурил, сел на корточки у самой воды и стал смотреть, как по протоке тянет тёмную вечернюю рябь.

— Значит так, — сказал я сам себе. — Теперь точно пару месяцев тут сижу, ни о чём не думаю. Если Ильич вернётся раньше — хорошо. Не вернётся… значит, будем думать дальше.

Сказал — и сразу понял, что вру сам себе. Не думать дальше я уже не смогу. С того самого момента, как рассказал ему про себя, внутри словно заслонку подняли. Раньше всё было просто: сиди, лови рыбу, не высовывайся, живи, пока живётся. А теперь появился шанс что-то узнать. Маленький, мутный, опасный — но шанс. И именно он теперь не давал покоя. Солнце уже садилось, краснея в дымке над камышами. Пахло тиной, костром и рыбой. Где-то плеснул крупный сазан. Над водой пошли комары, и я машинально хлопнул одного на шее. Лагерь снова стал моим. Полностью. Без Лёхиного смеха, без Ильичевых коротких спокойных фраз, без возни у лодки. Только вещи, которые они оставили, напоминали, что всё это мне не привиделось.

Я лёг спать позже обычного. Сначала долго ворочался, слушал, как шуршит навес, как потрескивают остывающие угли. Потом всё-таки уснул. И снилось мне почему-то не то, как я бегу, прячусь или от кого-то ухожу. А совсем другая ерунда — будто мы снова сидим втроём у костра, Лёха врёт про свои подвиги, Ильич качает головой, а я жарю картошку и ругаюсь, что они половину привезённых припасов уже сожрали. Жизнь продолжалась. Пока что — как прежде. Но теперь я уже слишком хорошо понимал: это ненадолго.