Шанс

Глава 16

Сказал — и сам же усмехнулся. После такой ночи слова про «просто домой» звучали почти как издёвка. Но деваться было некуда. Я оттолкнулся веслом, вывел лодку с мелководья и снова пошёл по протокам, уже без всякого азарта. Я устал, кожа саднила от целого дня, проведенного на солнце и от ночных атак комаров. Я чувствовал себя как человек, которого жизнь за сутки пару раз приложила мордой о действительность и объяснила, что он не на прогулке.

Грёб медленно. Не потому что силы берег — их уже и так почти не осталось, — а потому, что теперь заставлял себя смотреть. Не просто вперёд, а по сторонам, на мелочи. На изгибы берега. На сухие стволы. На отдельно торчащие кусты. На течение у развилок. Раньше я больше на чутьё полагался. Мол, куда-нибудь да выплыву. А теперь понял: с таким подходом я ещё ни один день буду тут болтаться, пока меня самого не доедят комары и кабаны.

Сначала шёл почти наугад. Долго, несколько часов, возвращаясь по несколько раз на одно и тоже место. Потом впереди увидел подмытый берег с чёрным корневищем, которое висело над водой, как старая метла. Подгрёб ближе, остановился. И вот тут меня как током дёрнуло.

Это было то самое место, где я вытаскивал в лодку сома. Я несколько секунд просто сидел, глядя на берег, и будто заново увидел, как держу топор, как он летит в сторону, как я борюсь с этим усатым гадом.

— Так, — сказал я вслух. — Значит, сюда ты меня приволок…

Я ткнулся носом в берег, вытащил лодку чуть на меляк, сел на банку и закурил. Надо было не суетиться. Не грести снова наобум, а вспомнить по-человечески. И я начал вспоминать.

Сначала он шёл ровно. Потом первая развилка — он взял левее, потому что мне тогда пришлось срочно подгребать, чтобы не воткнуться в куст. Потом был низкий свод из ивы над водой. Потом узкое место, где лодку едва не развернуло боком. Потом ещё одна развилка, уже шире, и там он, кажется, снова пошёл налево. Я сидел, курил и собирал вчерашний путь по кускам, как разбитую вазу. В голове всё это было мутно, но лучше всё равно ничего не было.

— Ладно, — сказал я. — Пробуем.

Я вывел лодку на середину и пошёл так, как помнил. Налево. Потом ещё налево. Потом под нависающей ивой. Потом узким коридором между камышами. Один раз чуть не проскочил поворот, но вовремя заметил знакомую корягу, торчащую из воды под странным углом. Ещё минут тридцать грёб уже почти не дыша, словно боялся спугнуть эту хрупкую нитку памяти. И вдруг впереди, за очередным поворотом, открылся знакомый плёс. Мой.

Я его узнал сразу. По сухому дереву на том берегу, по кромке камыша, по тому, как слева вода уходит в мою протоку. У меня аж внутри всё отлегло.

— Нашёл, — пробормотал я. — Слава тебе господи, нашёл.

Ещё несколько гребков — и показался мой остров. Навес. Кривая ива. Место, где я обычно лодку вытаскивал. Всё на месте. Родное уже, почти как дом.

И только потом я увидел у берега моторную лодку. Издалека, в вечерних сумерках, после бессонной ночи, после этой много часовой круговерти по разливам, мозг у меня сработал тупо и лениво. Ильич.

Конечно, Ильич. Кто ещё? Вернулся как обещал. Может, новости привёз. Может, искал меня. Может, уже ругается на весь остров, куда я провалился.

Я даже почувствовал облегчение. Настоящее. Всё. Кончилась эта дурацкая эпопея. Сейчас выберусь на берег, напьюсь чаю и наконец перестану чувствовать себя последним идиотом. А ещё узнаю наконец-то, что же в городе происходит.

От этой мысли я даже грести стал увереннее. И только когда осталось метров двадцать, меня что-то кольнуло.

Лодка была не та. Не Ильича. Другой цвет, другой мотор. И на берегу слишком тихо. Если бы это были свои, кто-нибудь уже окликнул бы. А тут — тишина. Мёртвая, нехорошая. Потом я увидел фигуру возле ивы. И это был не Ильич и не Лёха. Чужой. Только что-то предпринимать было уже поздно.

Из-за кустов вышли ещё двое. Один уже держал ружьё наготове. Второй заорал:

— Стоять! К берегу! Медленно, сука!

У меня внутри всё ухнуло вниз. Я дёрнулся было разворачивать лодку, но потом остановился. Тот, что с ружьём, уже целился стволом мне в грудь.

— Назад пойдёшь — кончу прямо тут! — рявкнул он. — К берегу, тебе сказали!

Пришлось грести. Медленно, как велели. Весла вдруг стали тяжёлыми, как ломы. В голове мелькнула одна короткая мысль: всё. Это не случайность. Это по мою душу. Лодка мягко ткнулась в песок.

— Вылезай! — приказал тот, что с ружьём. — И не дергайся падла.

Я выбрался на берег, стараясь не делать резких движений. Теперь я их видел, как следует.

Трое. Не рыбаки и не местные. На деревенских не похожи, впрочем, как и на туристов из города, а похожи они на коренных обитателей зоны, я таких за свою жизнь видел тысячи. Один сухой, жилистый, с маленькими злыми глазами и двустволкой. На пальцах партаки, аж синие они у него все. Второй — широкий, в тренировочных штанах, с тяжёлой бычьей шеей. Третий — молодой, с той самой мерзкой ухмылкой, которая бывает у мелкой шпаны, весь как будто на шарнирах.

А под ивой сидел четвёртый. Старик. В форме егеря. Лицо разбито так, что один глаз почти не открывается. Губа лопнула. Руки связаны за спиной.

И смотрели они на меня не как на незваного гостя, а как на человека, которого ждали. И вот тогда я понял всё окончательно. Они пришли за мной. А старика взяли с лодкой как проводника, чтобы он вывел их по разливам туда, где я прячусь.

Широкий сплюнул в сторону и усмехнулся:

— Ну вот. А ты, дед, всё пел, что не знаешь, где этот хрен живёт.

Старик ничего не ответил. Только тяжело дышал.

Третий, молодой, подошёл ближе, оглядел меня с ног до головы и сказал почти весело:

— Ты, значит, и есть Серый.

Это был не вопрос. У меня в животе неприятно похолодело, но снаружи я только плечом повёл.

— Ну допустим.

Широкий тут же шагнул ко мне и без замаха ткнул кулаком под рёбра. Удар был тяжёлый, короткий. Воздух из меня вышибло сразу.

— Не хами падаль, — сказал он спокойно. — Отвечай нормально, когда тебя люди спрашивают.

Я согнулся, выдохнул, распрямился обратно. Ружьё всё ещё смотрело мне в грудь.

— Я Серый, — Процедил я сквозь зубы — А вы кто такие будите, с какой целью интересуетесь?

— Мы-то? — Хохотнул молодой — Объясни ему Паха, кто мы такие.

Удар в лицо сбил меня с ног. Кровь брызнула из носа, и тут же мне снова прилетело, на этот раз уже ногой в живот. А потом опять, и опять. К широкому присоединился молодой, и они били меня сильно, не жалея. Я только и успел прикрыть лицо руками и вертелся на земле, стараясь не подставлять уязвимые части тела.

Через минуту меня снова за шиворот подняли на ноги. Я едва стоял, перед глазами всё плыло. Тело болело и саднило во множестве мест, как будто по мне трактор проехался.

— Где общак, крыса? — Молодой уже не улыбался, он смотрел на меня зло, прищурив глаза — Если сейчас скажешь, то просто умрешь, не мучаясь, а если в партизана решишь поиграть, то будет очень больно. Резать тебя будем, медленно.

— Какой общак? — Сказать, что я удивился, значить ничего не сказать — Да не бей, объясни толком!

За мой вопрос мне тут же досталось от широкого, который опять ударом кулака снес меня с ног. Я уже мысленно приготовился к новому раунду в качестве боксерской груши, но быка остановил голос жилистого.

— Стой Паха! Ты ему так башню снесешь, и он нам ничего рассказать не сможет.

Я опять с трудом встал на ноги, сплевывая кровь, а мужик с ружьем подошел ко мне поближе, и сейчас оглядывал меня с ног до головы.

— Какой общак спрашиваешь Серый? Ну давай я тебе обрисую. Вы уроды, Гусю вальнули. Это ювелир, который, если ты тоже запамятовал. И хрен бы на этого барыгу, но он был шнифером. Кассу хранил. У этого старого хрыча рыжьё общее лежало, полсотни грамм, и деревянные — сто семьдесят восемь косарей. Менты их точно не нашли, мы пробили, значить вы взяли. А ты, Серый, прекрасно знаешь, что крысить ни хорошо. Сява, коришь твой, когда прижали, на тебя показал, так что не вертись на кукане, говори куда заныкал.

Сява сука… Ну конечно! Подставил всё-таки урод, нашел как мне нагадить. Причем подстава вселенского масштаба получилась. Мне теперь даже в зону хода нет, с такими обвинениями в мой адрес. Вот я дебил… Хотел как лучше, сбегая от проблем, а получилось куда как хуже. А Сява… тварь тупая, он как раз мог на большие деньги позариться, и даже не подумал бы, откуда такая сумма у ювелира. Когда его прессовали, он естественно всё отрицал, и перевел стрелки на единственного, кого не поймали — на меня. Признаться в таком поступке, в котором обвиняют меня и его, сто процентный смертный приговор.

— И где Сява теперь? Я чего интересуюсь то, хочу просто в глаза этому мудаку посмотреть. Пусть он лично мне эту предьяву кинет! — Выдавил я из себя.

— А нету твоего Сявы, кончился. — Заржал молодой — С нар не удачно упал, головой в парашу. Захлебнулся в общем. Случайно.

Я сплюнул кровь, посмотрел на молодого и вдруг понял, что смеётся он не потому, что ему весело. А потому, что ему приятно это рассказывать. Такие всегда есть. Не самые умные, не самые опасные, но именно им больше всех нравится стоять рядом, когда другого ломают.

— Понятно, — сказал я хрипло. — Очень удобно, хули. С мертвого не спросишь.

Широкий шагнул вперед и взял меня за горло.

— Ты пасть-то прикрой, — сказал он негромко. — Тебя тут не на разбор привели. Ты тут чтобы за своё ответить.

— Да я вам ответ и даю, — прошипел я. — Только вы слушать не хотите. Я на то дело не ходил. Вообще. Меня в южных гаражах все видели. Я там был. С утра и почти до вечера. Хотите — сходите спросите. Сторож меня видел. Кооператив весь видел. Полно свидетелей.

Молодой презрительно скривился.

— Слышь, Паха, он нам сейчас за гаражи втирать будет.

Широкий даже не усмехнулся.

— Ты что, Серый, совсем поплыл? Какие ещё гаражи? Какие свидетели? Ты кому это грузишь? Нам? Мы не мусора, нам твои «все видели» до лампы. Понял?

Жилистый с ружьём кивнул.

— Не ходил сам — ну и что? Это вообще ничего не меняет. Ты мог в стороне стоять. Ждать. Тебе могли потом всё привезти. Даже удобнее так. Одни сделали, другой схоронил. А потом этот другой — хлоп, и исчез. Всё ровно. Иначе как объяснишь, что ты сразу после дела на лыжи встал, если не при делах?

Я почувствовал, как внутри холодеет. Вот оно. Они уже всё для себя решили. Не важно, был я там или нет. В их картине мира всё и так сходилось. Даже слишком хорошо.

— Да послушайте же вы, — сказал я. — Если бы мне что-то передали, я бы тут не сидел. Вы это сами понимаете. Я бы свалил. Далеко. А я в гараже прятался, потом на реку ушёл. С пустыми руками. Ушел потому, что меня менты в розыск объявили. Ориентировка в рюкзаке лежит, в кармане внутреннем, мне нет смысла звиздеть.

Широкий без замаха дал мне леща. Не сильно, но обидно, как хозяин собаке.

— Ты, Серый, одну вещь не врубаешь, — сказал он. — Не все, сразу в бега идут. Некоторые умнее. Приныкались. Пересидели. А когда всё улеглось, свалили. Да и то, что тебя мусора ищут, только против тебя говорит. Легавые почти никогда зря волну не гонят. Был бы ни при делах, да ещё и с алиби, от ментов бы не тарился.

Молодой закивал.

— Ага. Мы пробили за тебя, ты всегда был такой… с хитрецой. Не самый шумный. Не самый тупой. Такой как раз и мог.

Я смотрел на них и понимал, что всё хуже, чем казалось. Не просто нашли. Не просто приехали бить. Они приехали сюда уже с готовым ответом. Им нужен был не разговор, а подтверждение. Признание. Или место, где, по их мнению, закопано золото и деньги.

— Я Сяве отказал, — сказал я. — Ещё до дела. Он на меня за это зуб точил. Потому и перевёл стрелки. Что тут непонятного?

Жилистый пожал плечами.

— Всё понятно. Только это тебе не помогает.

— Почему?

— Потому что общак всё равно исчез, — сказал он. — И исчез он не в воздух. Значит, кто-то его поднял. А ты — самый ровный кандидат. Сам не светился. Потом слинял. Всё.

Я ещё хотел что-то сказать, но широкий шагнул и ударил меня в живот. На этот раз сильно. Я сложился пополам. Пока ловил воздух ртом, молодой двинул коленом в лицо. Голова дёрнулась назад, в глазах вспыхнуло.

— Хватит уже, — услышал я будто издалека голос жилистого. — Не забивайте его сейчас. До утра пусть подумает, время есть.

Меня схватили под руки, оттащили к иве и швырнули рядом со стариком. Верёвку на запястьях затянули так, что сразу онемели пальцы. Потом ещё и ноги прихватили.

— Сиди, думай, — сказал широкий. — До утра. Может, поумнеешь. Утром ещё поговорим. Если не поумнеешь — начнём тебя разбирать по частям. Я это дело люблю.

Молодой захохотал.

— Ага. По суставчику. Чтоб память лучше работала.

Они ушли к навесу. А я остался сидеть под деревом, весь в крови, с ватной головой и мерзкой ясностью внутри. Старик рядом тяжело дышал. От него пахло потом, кровью и речной сыростью.

Некоторое время мы оба молчали. Потом я тихо спросил:

— Сильно тебя?

Он не сразу ответил.

— Нормально, — выдавил наконец. — Живой пока.

Из-под навеса донеслось грохот железа, потом радостный возглас молодого:

— Во! Глянь, Паха! Крысеныш то наш не пустой жил.

— Что там? — спросил широкий.

— Водяра. И тушняк. Под деревом прикопал. Нормально устроился.

— Ну так выставляй, — сказал широкий. — Чего стоишь?

Я скрипнул зубами. Мои припасы. Те самые, что Ильич с Лёхой привезли. Всё, что я раскладывал по кучкам, пересчитывал, берег. Теперь эти твари хозяйничали у меня под навесом, как у себя дома.

Скоро запахло тушёнкой. Потом луком. Потом водкой. Молодой гоготнул:

— Серый-то, гляди, не бедствовал. Столичную заныкал.

— А ты думал, он тут на кувшинках жил? — отозвался широкий. — Если человек в норе сидит, это не значит, что он пустой.

Жилистый что-то буркнул, я не расслышал. Они расселись под навесом, как на пикнике. Наливали, закусывали, рылись в моих вещах. Потом они начали говорить уже тише, но на воде звук далеко летит. Отдельные слова доносились хорошо.

— … я тебе сразу говорил, где-то рядом он заныкался…

— … если бы старый сапог не цинканул, мы бы хрен его нашли…

Вот на этих словах у меня внутри что-то оборвалось. Старый сапог… так на зоне военных называют, реже — сотрудников милиции. Ильич! Не может быть… Военный. Старый. Я медленно повернул голову в сторону навеса, будто от этого мог лучше расслышать.

— … сам цинканул?

— … не, он аккуратно скинул, через людей… сам не светился… ссытся палкан с нами на прямую базарить, но жадный, долю хочет…

Дальше заглушил смех молодого.

У меня внутри стало пусто. Как будто душу вынули. Значит, Ильич. Сдал. Спокойный, взрослый, со связями. Если захотел — мог узнать про дело всё. Про то, сколько денег у ворья стырили. Его знакомый в больших чинах в милиции, через него и узнал. И хоть воры заяву по поводу кражи не писали конечно, но опера наверняка уже знают, про пропажу общака. Стукачей среди этой шушары много. Да и не знал кроме него с Лёхой никто про этот остров…

Я сидел и вспоминал, как он тогда смотрел мне в глаза и говорил: «Жди. Я вернусь с новостями». Вернулся. Только не так, как я думал.

Старик рядом тихо сказал:

— Кто-то знакомый заложил?

Я не ответил сразу.

— Похоже, да, — выдавил я из себя наконец. — А я ему когда-то жизнь спас…

Он помолчал, потом хрипло усмехнулся разбитым ртом.

— Люди хуже, чем зверье в лесу. За тридцать серебряников мать родную продадут. Привыкай паря.

Я кивнул. С этим было трудно спорить.

Под навесом тем временем уже хорошо разогрелись. Голоса стали громче. Молодой что-то рассказывал, ржал сам с со своих шуток. Широкий жрал, шумно чавкая. Жилистый пил меньше, слушал больше. Этот был самый опасный. Не потому, что с ружьём. А потому, что умный.

— Утром, — донеслось от него, — ещё раз его качнём. За ночь созреет. Если не поплывёт — деда при нем кончим, всё равно старого в живых оставлять нельзя. Серый щегол ещё, труп увидит, на коленях умолять будет его в живых оставить, и сам нам общак в зубах принесет.

— Да он и так, по-моему, уже сдулся, — сказал молодой.

— Не-а, — ответил широкий. — Этот ещё держится. Такие с виду помятые, а внутри упёртые. Его ломать надо по полной.

Я слушал это и окончательно понимал: до утра они меня не убьют. Но утром — запросто. И егерю тоже не жить. Пьяные, сытые, уверенные, что у них всё под контролем.

Я шевельнул связанными руками. Верёвка сидела плотно. На старике тоже. У него шансов почти не было. У меня, если честно, тоже. Но сидеть и ждать, пока они допьют мою водку, дожрут мои припасы, а потом начнут меня резать, я не собирался.

Я закрыл глаза на секунду, стараясь не думать ни про Ильича, ни про Сяву, ни про то, какой же я был дурак. Оставалось одно. Дожить до темноты. Или до их полной потери осторожности. А там уже смотреть. Потому что, если я ничего не придумаю, утром меня действительно не станет.