Шанс

Глава 18

Роман Лукич рванулся поперёк — прямо между мной и стволом. Всё произошло за долю секунды. Жилистый уже жал на спуск, когда старик просто шагнул вперёд и закрыл меня собой.

Выстрел ударил в темноте как взрыв. Вспышка ослепила всех на мгновение. Я услышал тяжёлый удар, будто мешок с песком бросили на землю, и понял, что это Лукич падает.

На миг всё вокруг как будто выцвело. Остался только белый след вспышки перед глазами, тяжёлый звон в ушах и запах пороха, который сразу перебил и речную сырость, и дым костра, и вонь прелой тины. Мир сузился до нескольких шагов песка под ногами, до чёрной воды сбоку и до этого выстрела, после которого назад дороги уже не было.

Я не думал уже ни о чём, а двигался дальше. Второй раз выстрелить вор не успел. Я врезался в жилистого всем телом. Мы рухнули в песок. Он пытался поднять ружьё, я вцепился в ствол, потом рукой ударил его в лицо, ещё раз, ещё. Он рванулся, почти вывернулся, и тогда я ткнул пальцами ему в глаза. Не целясь, на ощупь.

Он заорал. Резко, по-звериному. Бросил ружьё и обеими руками схватился за лицо. Я ткнул ещё раз, до упора, до мерзкой жижи под пальцами, пока он не начал выть и кататься по песку.

Я схватил ружьё и откатился в сторону.

В этот момент Паха уже бежал на меня. Огромный, с ножом в руке. Я почти не целился — просто вскинул двустволку и нажал спуск. Его будто стеной остановило. Он дёрнулся, сделал ещё один шаг вперёд и рухнул лицом в песок.

Молодой даже не думал помогать своим. Он всё понял быстрее всех. Развернулся и ломанулся к воде. Плеск, ругань, и он уже в протоке, молотит руками, уходит в темноту.

Я проводил его стволом, но стрелять не стал. И далеко и патронов у меня нет. Да и куда этот опарыш денется? Без обуви, без лодки и снаряжения, в одних штанах и рубахе. Тут на много километров вокруг вода. Плыть и бежать он будет долго, пока силы его не оставят, но на остров точно не вернётся. Да и не найдет он его уже, после ночного заплыва. А потом… сгинет тварь в этих разливах, а дикие кабаны и раки сожрут его тело.

Я обернулся к Роману Лукичу. Он лежал на боку, почти там же, где его накрыло выстрелом. Я подскочил к нему, перевернул на спину. Руки сразу стали мокрые. Тёплые. Всё понятно стало без слов.

— Лукич… — сказал я тихо.

Он открыл глаз. Один. Второй так и не открывался после побоев. Посмотрел на меня, будто проверял — жив я или нет. Потом едва заметно кивнул. Губы у него шевельнулись, но слов уже не вышло. Только воздух. Он попытался что-то сказать ещё раз, но не смог. Пальцы сжались на моей руке и сразу ослабли.

И всё. Быстро. Без разговоров. Без прощаний.

Я несколько секунд сидел рядом, тупо глядя на него. В голове было пусто. Совсем. Ни мыслей, ни слов. Только шум в ушах после выстрелов. Потом сзади захрипел жилистый.

Я медленно повернул голову. Он всё ещё был жив. Ползал в песке, выл, закрывая руками лицо. Кровь текла между пальцев, он ничего не видел, только хрипел и пытался куда-то ползти. И вот тут меня накрыло. Ярость, какое-то животное бешенство.

Я встал, подошёл к нему, развернул ружьё прикладом и ударил. Сверху, со всей силы. Глухой звук. Он дёрнулся. Я ударил ещё раз. И ещё. Пока он не перестал шевелиться совсем. Только тогда я остановился. Стоял, тяжело дыша, с ружьём в руках, среди ночи, на своём же острове, где ещё вчера ловил рыбу и варил уху.

Вокруг лежали три трупа. Один у костра, один у ивы, один у моих ног. Комары жужжали, вода тихо шлёпала о берег, огонь под навесом почти догорел, и всё выглядело так, будто ничего особенного не произошло. Просто ночь на реке. Только остров уже был не тот. Тот остров, где я ставил навес, сушил вещи, перебирал снасти и ругался на комаров, закончился. Осталась просто клочкастая песчаная коса среди воды, на которой за одну ночь накопилось столько крови и смерти, сколько иному месту не достаётся за десятки лет.

Я медленно опустился на колени рядом со стариком.

— Прости, отец… — сказал я тихо. — Не так всё должно было быть…

Ответа, конечно, уже не было. Я посидел ещё немного, потом встал. Вытер руки о песок, проверил ружьё, оглядел остров. Надо было уходить. Срочно. Но не ночью. Сначала нужно было уничтожить улики, а ночью всегда что-нибудь забудешь, пропустишь. След, кровавое пятно, гильзу… Поэтому я просто дождался утра. До самого рассвета я сидел рядом с телом старика, и тупо пялился в никуда. Мыслей в голове не было, одна пустота.

Когда стало видно берег, камыш, следы на песке — тогда и начал работать. Всё надо было сделать так, чтобы потом сюда хоть с собаками приходили — ничего не нашли.

Сначала я перетащил тела в лодку Лукича. Сначала Паху, потом жилистого. Последним перенёс самого Лукича. Уложил их на дно, накрыл брезентом. Камни тоже загрузил в лодку — побольше, какие нашёл на косе.

Потом отвязал свою ЛАС-3, привязал её к корме лодки Лукича на буксир и завёл мотор.

Шёл не спеша, петлял по протокам. Уходил как можно дальше от лагеря, но так, чтобы потом до обеда успеть вернуться. Вышел на большую воду, потом снова в камыши, потом ещё в одну протоку. В итоге вышел к тому затону, где недавно сома тягал. Там глубоко, коряжник, старое русло — самое место.

Там я и остановился.

Сначала тела. Камни привязал крепко — к ремням, к ногам, к брезенту. Узлы проверил по два раза. Потом по одному переваливал за борт. Вода тихо приняла трупы, только круги расходились. Пройдет месяц, может два, но до холодов раки, рыбы, бактерии и насекомые сделают своё дело. От тел останутся только кости, и те утонут в иле…

С Лукичом я задержался. Сидел, смотрел на воду, на камыш, на лодку.

— Прости, Лукич… — сказал тихо. — Так надо. Иначе мне конец, и ты зря пожертвовал собой. Обещаю, те мрази, из-за которых ты погиб, получат своё. Тварью последней буду, если они не ответят…

Потом и его опустил в воду.

Когда всё закончил, в лодке остались ружьё, патроны, гильзы, верёвки, вся мелочь, что могла остаться уликой. Всё это я сложил на дно. Даже нож Пахи туда же бросил. Потом отвел лодку на соседнюю протоку, открутил пробку в днище, набрал в лодку воды, раскачал её. Вода пошла через борт, моторка тяжело осела. Я оттолкнулся, перелез в ЛАС-3, отпустил верёвку.

Лодка ещё немного держалась, потом медленно ушла носом вниз, корма поднялась, булькнул воздух — и всё. Только круги на воде. Ружьё, патроны, гильзы, лодка, тела — всё осталось там, в затоне.

Я посидел в ЛАС-3, пока вода совсем успокоилась. Потом сел на весла и пошёл обратно на остров.

Вернулся, как и планировал, уже к обеду. Теперь оставалось разобраться с лагерем и следами пребывания людей на острове.

Я собрал всё, что можно было сжечь — тряпки, верёвки, коробки, остатки еды, бумагу, всё. Сложил в большую кучу и развёл костёр. Туда же пошли и мои самодельные постройки, которыми я так гордился. Горело долго. Я стоял рядом и палкой ворошил, чтобы всё прогорало до золы.

Когда остались только угли и железки, я подождал, пока остынет, собрал всё это в ведро, до голой земли, и отвёз на ЛАС-3 к протоке. Там высыпал в воду. Пусть илом затянет.

Потом собрал свою сеть. Вытащил, свернул, убрал в мешок. Разобрал палатку, снял навес, сложил снасти, собрал котелок, кружки, инструменты. Место, где стояла палатка, разровнял, чтобы не видно было, что тут кто-то жил. Затем занялся уничтожением следов борьбы и крови. Саперной лопаткой перекопал всё места, где лежали трупы, и где мы дрались, где была кровь. Потом замел ветками раскопки, следы волочения трупов, и свои тропинки.

Под конец прошёл весь остров ещё несколько раз. Медленно. Смотрел под ноги, по кустам, по берегу. Не осталось ли банки, тряпки, верёвки, окурка.

Остров снова стал просто островом. Камыш, песок, ива, птицы. Как будто никого тут и не было. Разве что расчищенная от растительности полянка да корни срубленных и спиленных ив, намекала на то, что тут похозяйничал человек. Но с этим я ничего поделать не мог, оставалась только надеяться, что трава успеет тут вырастит быстрее, чем это место обнаружат. Да даже если и найдут островок, улик, указывающих на то, что тут погибло несколько человек, я думаю тут не осталось.

Я сел на берег, закурил и долго смотрел на воду.

— Ну вот, Лукич… — сказал я тихо. — Теперь всё. Теперь только жить. За себя и за тебя. Прости меня, ещё раз.

Я затушил окурок, закинул последний мешок в ЛАС-3, и несмотря на то, что уже опускалась ночь, отвязал лодку и тихо вывел её в протоку. Снова ночевать на этом месте, пропитанном смертью, мне не хотелось…

Мотора у меня не было, да и если бы был — всё равно не стал бы шуметь. Ночь, вода, камыш — тут лучше тихо. Я просто грёб и грёб, не выбирая дороги. Лишь бы подальше. Я не хотел видеть, когда рассветет, этого проклятого острова.

Плыть ночью тяжело. Вода чёрная, берегов не видно, только камыш иногда по борту шуршит. Несколько раз в коряги упирался, один раз на мель сел — вылезал по колено в воде, толкал лодку руками. Сил уже почти не было, но я упрямо шёл дальше. Несмотря на две бессонные ночи, три трудных дня, и буквально истерзанное тело, лютый стресс, которому я подвергся, гнал меня вперед.

Под утро совсем выдохся. Руки не поднимались, спина ломила, глаза сами закрывались. Я сел на мешок, прислонился спиной к борту и сам не заметил, как вырубился.

Проснулся резко, от острой боли в боку.

Лодка была накренена, борт почти у воды. Сначала я не понял, что происходит. Потом услышал тяжёлое дыхание и плеск прямо у борта. Я повернул голову — и увидел руку. Чужую. Она держала острый сучек от какого-то куста или дерева, которым меня очевидно и ткнули под ребра. Другая рука вцепилась в леерный шнур на баллоне. Следом из воды показалась голова.

Молодой. Мокрый, грязный, глаза бешеные. Он молча подтягивался, пытаясь залезть в лодку.

Очевидно, звериный инстинкт самосохранения, который уберег его в мясорубке на острове, подсказал ему единственно правильный выход из ситуации. Идти за мной, пусть даже и придется плыть за лодкой ночью. Он наверняка осознал своё безнадёжное положение, когда немного пришел в себя после побега, огляделся вокруг, а потом вернулся к острову и следил за мной, ждал удобного случая для нападения. Я заснул, он решил рискнуть…

Наверное, он шёл за мной по всплескам весла, по смутному силуэту лодки на воде, по одному только упрямству, которое иногда заменяет человеку и ум, и силу. Другой бы давно лёг в камышах и сдох тихо от холода и усталости. Этот же, видно, держался на одном страхе — понимал, что если отпустит меня сейчас, то потом уже не найдёт. И всё равно просчитался. Потому что нападал он сейчас не на человека, а на того, кого за эти двое суток уже почти выжгло изнутри.

Мы взглянули в глаза друг друга одновременно. Он рванулся вперёд, и мы сразу сцепились. Сучком он второй раз воспользоваться не успел, он выпал на дно ЛАСки, впрочем, и у меня не было времени достать нож. Он полез в горло, я схватил его за плечи, мы оба завалились на борт, лодка опасно накренилась, вода через край плеснула внутрь. Его тело было холодное и скользкое, из одежды — только трусы. Мои руки скользили по его коже.

— Сука… — прохрипел он.

— Когда же вы твари закончитесь⁈ — Орал я в ответ — Сдохни!

Я ударил его головой в лицо, он ударил меня локтем в бок. Мы катались по лодке, цепляясь за мешки, за борта, за всё подряд. Лодку раскачивало, вода плескалась под ногами. Потом мы вместе перевалились через борт.

Вода была холодная, дыхание сразу перехватило. Он сразу полез сверху, начал давить, топить, пытался засунуть мою голову под воду. Я нащупал ногами дно — было по грудь. Уперся и рванулся вверх, сбросил его с себя, схватил за шею, и мы снова сцепились, уже стоя в воде.

Он хрипел, матерился, пытался ударить, но сил у него уже почти не было. Он всю ночь плыл. Даже его удар сучком под ребра, которым он меня рассчитывал убить, был на столько слаб, что не пробил даже ветровку. И всё равно, дрался молодой вор, как зверёк загнанный.

Я схватил его двумя руками за горло, дёрнул к себе и заорал ему прямо в лицо, сам не понимая, что кричу:

— Кто меня сдал гнида⁈ Кто меня сдал⁈ Полковник⁈

Он сначала даже не понял, потом посмотрел на меня мутными глазами и коротко сказал:

— Да.

И в этот момент у меня внутри что-то просто оборвалось. Я молча толкнул его назад, повалил в воду и сел сверху, вдавив его грудью в ил. Он сначала дёргался, попытался вывернуться, схватился за меня, но я навалился всем весом и просто держал его голову под водой. Он бился, брыкался, хватал меня за руки, за одежду, потом движения стали слабее, потом ещё слабее. Пузырьки пошли из воды, потом перестали.

Я держал ещё долго. Очень долго. Пока сам не начал задыхаться и пока руки не начали дрожать. Потом отпустил.

Он медленно всплыл лицом вниз, покачался на воде и начал потихоньку уходить в сторону, туда, где темнее и глубже. Я стоял по грудь в воде, тяжело дышал и смотрел, как по воде расходятся круги.

— Ну вот и всё… — сказал я тихо. — Теперь точно всё.

Я с трудом вылез обратно в лодку, сел, взял котелок и начал вычерпывать воду, потому что лодка после нашей драки была наполовину залита. Работал медленно, тупо, без мыслей. Просто вычерпывал и выливал за борт. Когда закончил, сел на мешок и долго сидел, глядя на сереющее небо. Теперь я знал точно. Это не случайность. Я гнал от себя дурные мысли, не хотел верить, но всё оказалось правдой… Ильич, иуда…

Теперь я знал, что буду делать. Я убил трех человек. Одного застрелил, другого забил прикладом, и только что утопил молодого. И всё это из-за предателя, которому я доверился. А ещё из-за него погиб Лукич, закрыв меня от выстрела своим телом. Погиб как герой, и вместо гроба, могилы и памятника, у него над головой речная вода, и его обгладывают раки.

Мне нужно плыть к Ильичу. Эта тварь ответит за всё, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни!

Руки тряслись, ноги подкашивались, глаза закрывались сами собой. Такой отупляющей усталости я не чувствовал никогда в жизни. А между тем рассвет поднимался над камышами, птицы начали орать, как будто ничего в мире не произошло.

Потом я вспомнил, про тело.

Я снова слез в воду, догнал мертвеца. Далеко он не ушёл — вода в затоне, где я вырубился, была тихая, стоячая. Схватил за руку, подтянул к лодке. Он был уже тяжёлый, как мешок с мокрым песком.

Затащить в лодку тело сил уже не было, да и вести его куда-то тоже, поэтому я сделал проще. Нашёл в лодке кусок верёвки, привязал к его ноге узел, затянул покрепче, а другой конец поддел под крепко сидящую в иле корягу. Натянул веревку, пока труп не скрылся под водой, а потом затянул петлю на подводной части затопленного ствола.

Пузыри поднялись, круги по воде разошлись — и всё. Темная, затхлая вода затона, сплошь покрытая сверху тиной и водорослями поглотила тело, как будто его и не было.

Я залез обратно в лодку и понял, что всё. Больше я никуда сейчас не доплыву. Если возьмусь за весло — просто свалюсь в воду и утону как дурак.

Руки не слушались, ноги ватные, голова тяжёлая. Две ночи без сна, драка, побои, холодная вода — организм уже просто выключался.

— Всё… хватит… — сказал я сам себе.

Я огляделся. Камыш кругом, то, что надо. Я загнал лодку подальше в заросли, раздвинул руками стебли, чтобы с воды её не было видно, и привязал верёвкой к пучку травы. Потом сел, попытался снять сапоги, но не смог. Так и лёг прямо в лодке, сам мокрый и грязный с головы до ног, на мокрые мешки. Даже не укрывался. Просто завалился на бок, подложил под голову свернутую палатку. Последнее, о чём я подумал, прежде чем уснуть, было не про братву, не про трупы и не про остров.

Я думал про Лукича. Как он шагнул вперёд, между мной и стволом. Без крика, без пафоса. Просто шагнул — и всё.

Камыш тихо шуршал, лодку чуть покачивало на воде. И я вырубился. Так, как будто меня выключили. Без снов, без мыслей. Просто темнота.