Шанс

Глава 9

Неделя на острове пролетела быстро. В городе, наверное, за это время люди успели прожить сотню своих мелких жизней — постоять в очередях, поругаться в автобусах, опоздать на работу, занять трояк до получки, а тут дни тянулись иначе. Не медленно даже, а как-то правильно. По солнцу, по ветру, по тому, как утром орёт выпь в камышах, а к вечеру начинает тянуть сыростью от воды.

Первое время я ещё жил на городских запасах. Доедал хлеб, берег сало, экономил консервы, будто был начальником продсклада и отвечал за снабжение целого полка. Но город быстро напомнил, что он остался далеко. Хлеб зачерствел так, что им, кажется, можно было не есть, а отбиваться от врагов. Лук закончился. Консервы тоже ушли одна за другой. К седьмому дню от всей моей предусмотрительности осталось только немного картошки на дне сидора.

Я даже высыпал её утром на брезент и пересчитал.

— Так… — сказал я, разглядывая добычу. — Три с половиной калеки. Отлично. Ещё чуть-чуть, и можно будет открывать овощебазу.

Картошка была последним напоминанием о цивилизации. И то не слишком надёжным. Две уже начали подозрительно мягчеть, будто решили, что в этих разливах жить не хотят. Пришлось срочно пускать их в дело. Сварил в котелке с рыбой, посолил, съел с таким видом, словно обедаю не на острове беглецом, а в приличном заведении.

— Шеф сегодня рекомендует картофель отварной в речном стиле, — буркнул я сам себе. — Из напитков — кипячёная вода с лёгким ароматом тины. На десерт ничего. Потому что не заслужил.

Вообще с едой вопрос встал быстро и жёстко. Если в городе можно было жить как попало, забежал в магазин, взял батон, кефир, селёдку, и вроде уже не умер, то тут природа сразу объяснила: либо шевели мозгами, либо жри воспоминания. Я, конечно, к такому повороту был готов, но одно дело понимать это головой, а другое — просыпаться утром и первым делом думать не о смысле жизни, а о том, кто кого сегодня съест: я карася или комары меня.

Основной моей кормилицей стала рыба. Сеть я проверял рано утром и под вечер. Иногда в ней болталась одна мелочь — плотва, караси с ладонь, подлещики, которых и кошке бы было стыдно показывать. А иногда попадалось так, что я потом сидел у костра довольный, как секретарь райкома на майской демонстрации. Пару раз взял хороших сазанов, один раз — сома, не слишком большого, но жирного. Окунь тоже шёл, особенно если ловить с удочкой в тихих окнах между камышом.

Постепенно у меня выработался целый распорядок. С утра — проверить сеть. Потом, если повезло, чистка рыбы. Если не повезло — философские размышления о бренности бытия и о том, что карась, видимо, тоже не дурак и в мои трудности вникать не обязан. Потом вода, костёр, чай. Днём что-нибудь подлатать, подправить в лагере, собрать дров, осмотреть окрестности. Под вечер — снова к сети или с удочкой на заводь. И всё это вроде бы одно и то же, а скучно не было. Наоборот. У жизни вдруг появился простой и понятный смысл: добыл — поел, заготовил — не замёрз.

Рыбу я готовил по-всякому, насколько хватало ума и фантазии. Чаще всего просто жарил на пруте или варил уху. Уха, конечно, была не царская. Ни тебе лаврового листа, ни перца, ни нормальной заправки. Картошки кинул, луковицы нет, соли чуть-чуть, и вот тебе весь ресторан. Но после дня на ветру и воде даже такая похлёбка заходила так, что я потом сидел, обнимая котелок, и чувствовал себя человеком.

Иногда запекал рыбу в глине. До этого, честно говоря, только слышал про такое. Но раз на острове живёшь, быстро становишься и рыбаком, и поваром, и естествоиспытателем. Обмазал сазана глиной, сунул в угли, подождал. Когда разбиваешь корку, чешуя сходит вместе с ней, а внутри мясо белое, сочное. Я после первого раза даже уважительно покивал.

— Ну всё, Серый, — сказал себе. — Ещё немного — и будешь открывать курсы выживания. Лекция первая: как не сдохнуть, имея нож, сеть и три картошки.

Кроме рыбы, выручали птицы. Не то чтобы я сразу кинулся по уткам стрелять — стрелять мне было не из чего, да и шум лишний ни к чему. Но пару раз удалось достать птицу по-другому. Один раз подранил утку палкой, когда она запуталась у берега в камыше после резкого взлёта. Повезло просто. Другой раз нашёл гнездо с птенцами на сухой кочке. Долго стоял, чесал затылок, думал, брать или не брать. Жалко, конечно. Но потом решил, что моралист из меня на голодный желудок всё равно так себе. Взял. Сварил. Ел и думал, что жизнь, похоже, решила вернуть меня куда-то в первобытные времена, только без дубины и мамонтов.

Ягоды тоже попадались. Не чтобы ахти сколько, но по островкам и по более сухим местам росла дикая ежевика, а местами ещё оставалась кислая, мелкая алыча на старых одичавших кустах у более твёрдых берегов. До отвала этим не наешься, но рот после рыбы и чая порадовать можно. Один раз набрал целую кружку ежевики, принёс в лагерь, посмотрел и сказал:

— Вот и компот почти готов. Осталось только сахар, кастрюлю побольше и нормальную жизнь вернуть.

Была ещё мысль поставить петли на мелкую живность, но я пока не торопился. Не из жалости даже, а просто понимал: рыба тут есть, вода есть, дров хватает, а значит лишний раз суетиться не надо. Наоборот, чем меньше шума, тем спокойнее. Да и с мясом ещё возни много — разделать, сохранить, чтобы не протухло. А рыбу поймал, почистил, сварил — и порядок.

Самое смешное, что через неделю я стал смотреть на еду совсем иначе. В городе жрёшь как попало и не замечаешь. Батон с колбасой — ну батон с колбасой. Жареная картошка — ну картошка. А тут каждая нормальная уха ощущалась как праздник. Каждый карась — как результат работы, почти производственное достижение. Можно было даже отчёт писать.

«За истекший период гражданин Серый добыл: шесть карасей, два окуня, одну щуку средней паршивости, немного ягод и сомнительное количество утиной продукции. Потерь среди личного состава нет. Если не считать нервов».

Голод, конечно, не наступил, но я всё равно начал прикидывать наперёд. Природа природой, а жить на одном везении глупо. Поэтому часть рыбы я стал солить и коптить. Не прям настоящая коптильня у меня была, а так — примитивщина. Сделал в стороне маленький дымный костерок, устроил над ним жерди, развесил выпотрошенных и просоленных рыбёшек. Получалось не быстро и не очень красиво, зато уже не нужно было всё съедать сразу. Запах стоял такой, что я сам кругами ходил и облизывался.

— Ничего, — говорил я, переворачивая рыбёшку. — Ещё немного, и станешь настоящим хозяином острова. Будешь зимой в лаптях ходить и рассказывать чайкам, как раньше жил в квартире с удобствами. Но они тебе не поверят, и будут ржать, как только чайки умеют, потому что я уже сам в это не верю. Хотя какие чайки зимой? Сам с собой разговаривать будешь, потому что станешь диким, как тот неандерталец.

С водой тоже пришлось наладить целую науку. Пить сырую из разливов я не рисковал. Может, и пронесло бы, а может, и не только пронесло бы. Поэтому каждый день кипятил. Использовал всё, во что можно воду налить. Флягу, банки из-под консервов, полую ручку запасного весла, черпак от лодки. Под навесом у меня уже стоял почти стратегический запас, и я на него поглядывал с куда большим уважением, чем раньше на бутылку водки.

Бывало, вечером сидишь под навесом, в котелке булькает уха, на столе из паруса лежат снасти, рядом сушится рыба, в кустах спрятана лодка, над водой тянет прохладой — и я невольно усмехался. Кто бы мне неделю назад сказал, что я буду радоваться карасю и варёной картошке, как ребёнок подарку, я бы ему покрутил пальцем у виска. А теперь ничего. Привык. Даже втянулся.

Иногда, правда, накатывало. Смотришь на последнюю картофелину и думаешь:

— Ну всё, подруга. Ты держалась достойно. Завтра твой звёздный час. Потом останутся только рыбы, ягоды и мои светлые воспоминания о котлетах.

И от этой мысли самому становилось смешно. Потому что, если честно, жил я тут не так уж плохо. Да, без хлеба, без нормальной кровати и крыши над головой, без магазина под боком и без людей. Зато и без ментов, без братвы, без отцовской рожи и без всей той грязи, в которой я до этого крутился. Тут всё было честно. Хочешь жрать — вставай и добывай. Хочешь тепла — руби, таскай, суши. Хочешь жить — думай головой. А с этим у меня, слава богу, пока ещё было не совсем плохо.

Однажды днём я как раз выбрался с островка за ягодой. Не от хорошей жизни, конечно. Просто на соседних кочках и островках ежевики было побольше, чем у меня под боком, а разнообразие в питании я теперь уважал почти как дедушку Ленина. После недели на рыбе начинаешь смотреть даже на кислую ягоду с такой нежностью, будто это не ежевика, а коробка конфет «Ассорти».

День стоял жаркий, тихий. Солнце висело высоко, вода в протоках лениво поблёскивала, а камыши почти не шевелились. Я переправился на маленький островок напротив, приткнул лодку в тени кустов и полез по сухим буграм, высматривая тёмные ягоды. Ежевика тут росла вперемешку с колючками, будто специально проверяла, насколько сильно человек хочет витаминов. Через десять минут руки у меня уже были исцарапаны, а в кружке на донышке болталось жалкое количество добычи.

— Да уж, — буркнул я, раздвигая ветки. — Если так пойдёт, к вечеру наберу ровно на один зуб. И то если не слишком большой.

Солнце припекало в затылок. Где-то в траве стрекотали кузнечики. Над водой лениво тянула круги стрекоза. Вокруг была такая тишина, что я даже начал думать, не зря ли вообще выбрался — проще было дома, то есть на своём острове, посидеть с удочкой и не изображать из себя лесного сборщика даров природы.

Я как раз нагнулся за особенно жирной кистью ежевики, когда услышал звук.

Сначала не понял. Где-то далеко, за стеной камыша, будто кто-то коротко рыкнул. Потом ещё раз. И ещё. Низкий, знакомый, мерзкий звук, от которого внутри всё сразу подобралось.

Лодочный мотор.

Я выпрямился так резко, что чуть не уколол глаз веткой. Несколько секунд стоял, не дыша, вслушиваясь. Ошибки быть не могло. Это был не ветер, не птица, не какой-нибудь треск в камышах. Мотор. Причём не слабенький, а нормальный, уверенный. Где-то неподалёку шёл катер или дюралька с подвесником.

У меня всё внутри сразу неприятно похолодело. Первой мыслью было: всё. Нашли. И тут же вторая, уже злее: да с чего бы? Кто меня тут найдёт? Это не милиция по мою душу с картой разливов ходит, а, скорее всего, какие-нибудь рыбаки или охотники. Но легче от этого не стало. Случайный человек в таких местах иногда опаснее целой облавы. Один увидел, второй запомнил, третий потом где-нибудь за бутылкой вспомнил: «А я, кстати, в разливах мужика видел. Живёт, как леший на кочке». И всё. Пошла молва.

Мотор тем временем стал громче. Шёл он не по большому рукаву, а где-то ближе. Не прямо сюда, но и не так чтобы совсем далеко. По звуку — то прибавит, то сбросит. Значит, маневрируют между протоками, ищут проход или место для стоянки.

Я быстро пригнулся и почти на корточках перебрался к краю островка, откуда сквозь кусты можно было видеть воду. Осторожно раздвинул ветки двумя пальцами и замер.

Сначала ничего. Только блеск воды между камышом. Потом мелькнуло что-то светлое. Нос лодки. За ним ещё. И через пару секунд я уже видел её целиком — длинная, алюминиевая, с мотором на корме. В лодке двое.

Оба в кепках. Один сидел у мотора, второй спереди, в тельняшке, с удочками и каким-то мешком под ногами. Рыбаки. Обычные, вроде бы. Но мне от этого было не легче. Лодка шла медленно, явно не транзитом. Осматривались.

Я машинально присел ниже. Сердце колотилось так, будто сейчас не рыбаки мимо плыли, а фашисты лес прочесывают. В голове сразу замелькали мысли — моя лодка спрятана, сеть стоит далеко, дымка сейчас нет, лагерь с воды не видно… вроде всё нормально. Но «вроде» — слово плохое. Оно обычно перед неприятностями идёт.

Лодка проскочила вход в мою заводь и пошла дальше вдоль камышовой стены. Мужик на носу что-то сказал, но слов было не разобрать. Второй сбросил газ, лодка почти замерла.

Я даже дышать перестал.

Если сунутся в проход — всё. Не то чтобы прямо конец, конечно. Можно уйти в камыш, можно ночью сняться и свалить дальше. Но остров придётся бросить. А я за неделю тут уже каждую корягу своей считал.

— Только не сюда… — шепнул я одними губами. — Давайте, мужики, плывите своей дорогой. У вас, может, дома жёны, дети, коты… вот и занимайтесь ими. Не надо в мою жизнь лезть.

Как назло, лодка ещё несколько секунд крутилась почти напротив. Мужик спереди привстал, оглядел камыши, даже вроде бы посмотрел в мою сторону. Я медленно опустился ещё ниже, почти лёг в траву. Колючки впились в ладонь, в лицо полезла мошка, но я даже не шевельнулся.

Потом из лодки донеслось:

— Да тут тупик какой-то. Пошли дальше, на тот рукав.

И мотор снова рыкнул. Лодка качнулась, развернулась носом левее и ушла, постепенно растворяясь за стеной камыша. Звук ещё какое-то время тянулся по воде, потом начал слабеть, слабеть… и наконец исчез совсем.

Я ещё с минуту лежал в траве, не поднимаясь. Потом медленно сел, вытер пот со лба и выдохнул.

— Вот ведь… — сказал я тихо. — Аж вспотел весь.

Сердце постепенно успокаивалось, но внутри осталось тяжёлое чувство. Не паника уже, а злость и настороженность. Неделю я жил тут, как в своей отдельной республике. Начал даже расслабляться, привык к тишине, к тому, что вокруг только птицы, рыба и камыш. А теперь природа напомнила простую вещь: это не мой мир. Я тут не хозяин, а прячущийся человек. И если уж сюда сунулась лодка, значит, места не такие уж недоступные, как мне хотелось думать.

Я посидел ещё немного, вслушиваясь. Тихо. Только кузнечики стрекочут да где-то утка коротко крякнула. Я посмотрел на кружку с ягодой. На дне лежало немного ежевики — жалко, смешно.

— Ну что, добытчик, — сказал я сам себе. — Сходил за витаминами. Заодно получил бесплатный урок на тему «не расслабляй булки».

После этого я уже не стал долго лазить по кустам. Быстро добрал, что было под рукой, и вернулся к лодке. Грёб обратно осторожно, почти не шумя, время от времени замирал и слушал. Каждый звук теперь казался подозрительным. Где-то треснул камыш — я сразу вскинул голову. Рыба плюхнула в воде — рука сама потянулась к ножу, будто я собрался с сомом в рукопашную.

Когда добрался до своего островка, первым делом не ягоды выгрузил, а обошёл всё вокруг и внимательно осмотрелся. Лодка спрятана хорошо. Навес издалека не виден. Палатка под ивами теряется в тени. Костровище прикрыто. Но всё равно теперь этого казалось мало.

До вечера я только и делал, что усиливал маскировку. Подтянул лодку ещё глубже в камыш. Добавил сверху сухой травы и веток. Сеть переставил чуть дальше, туда, где её труднее заметить даже с воды. У навеса подкинул свежих ветвей, чтобы размыть прямые линии. Даже тропки свои по острову замаскировал — прошёлся срезанным пучком травы, заметая примятые места, и сам над собой усмехнулся:

— Всё, Серый. Ещё день-два — и будешь не человек, а партизан в окружении.

Но смешно было только наполовину. Вечером, когда я сидел под навесом и жевал уху с горстью кислой ежевики, настроение уже было не такое спокойное, как раньше. Я всё время прислушивался. Вода плеснула — я голову поднял. Птица из камыша вылетела — опять насторожился. Ночь подкралась тихо, как обычно, только теперь эта тишина уже не успокаивала, а будто скрывала что-то.

Перед сном я долго сидел у потухающих углей и думал. Уходить дальше? Возможно. Но дальше — это опять день, а то и два мотаться по незнакомым протокам, искать новое место, тащить туда всё хозяйство, рисковать попасть в худшие условия. Оставаться — тоже риск. Рыбаки могли быть случайными. А могли и запомнить этот рукав.

В конце концов я решил так: пока не дёргаться. Понаблюдать пару дней. Если снова услышу моторы или увижу людей поблизости — снимусь ночью и уйду глубже. А пока жить тише воды, ниже камыша.

— Спокойная жизнь, говоришь… — пробормотал я, залезая в палатку. — Ну-ну. Видать, рано я себя хозяином острова назначил. Пока что ты, Серёга, не хозяин. Ты тут временно скрывающийся элемент.

Я улёгся, натянул на себя спальник и ещё долго не мог уснуть. Сквозь брезент палатки слышно было, как где-то далеко в разливах кричит птица, шуршит ветер в листьях и тихо плещется вода у берега. Всё было по-прежнему. Но после дневного мотора эта тишина уже казалась другой. Более хрупкой.

И я впервые за неделю снова поймал себя на мысли, что прятаться — это не только жить без людей. Это ещё и всё время помнить, что люди где-то есть. Даже если их не видно.