Системный Кузнец VII

Глава 10

Я лежал в темноте, глядя на закопченный свод потолка. Родерик ушёл, забрав с собой запах гари и призрачную надежду на справедливость — осталась только тишина и холод.

Чёрт, какой же здесь холод.

Раньше, когда Внутренний Горн работал на полную мощность, я мог бы спать на снегу. Тело было вечным двигателем, перерабатывающим Ци в тепло. Теперь же, когда каналы пусты и хрупки, холод пробирался под больничную рубаху, впивался в кожу ледяными иглами. Чувствовал себя остывающей заготовкой, которую кузнец забыл на морозе. Самое страшное состояние для металла — неравномерное остывание — от этого рождаются внутренние трещины, которые не видны глазу, но ломают клинок при первом же ударе.

Сжал кулак под одеялом, и пальцы отозвались дрожью.

Перед глазами мигнуло системное окно.

[СТАТУС: Критическая слабость]

[ТЕМПЕРАТУРА ТЕЛА: 35.2°C (Падение). Рекомендация: Внешний источник тепла.]

[Внутренний Горн: ОТКЛЮЧЕН (Принудительная блокировка).]

— Шлак… — выдохнул в пустоту — пар изо рта был едва заметен.

Слух, обострённый неделей комы и отсутствием других раздражителей, выхватывал звуки из коридора. Сквозь толстую дверь доносилось шарканье сапог, звон пряжек и приглушенные голоса. Обычные парни из гарнизона, которых поставили стеречь опасного мальчишку.

— … видал рожу Капитана? — голос был сиплым, словно говоривший недавно простудился. — Чернее тучи вышел — плохой знак.

— Да уж, не к добру, — отозвался второй. — Говорят, пацан-то этот… того. Нечистый. Ты видел, как он на стене полыхал? Ганс божился, что у него глаза горели, как у демона. Может, и правильно, что его заперли — кто знает, что в него вселилось в Бездне.

— Демон не демон, а тварь он помог завалить своим мечом, — буркнул первый. — Если б не он, мы бы сейчас в кишках у Матери Глубин переваривались.

— И что с того? — вступил в разговор третий голос. Видимо, старший смены. — Барон новый, порядки новые. Сказано, в расход — значит, в расход.

— Жалко парня, — молодой голос дрогнул. — Несправедливо это.

— Справедливость? — старший сплюнул, услышал влажный шлепок о камень. — Очнись, дурень. В Нижнем городе люди мрут пачками. У меня у самого тётка вчера кровью харкать начала. Гниль никого не щадит. А нам жалование обещали удвоить, если тихо всё пройдёт. Мне семью кормить надо, лекаря оплачивать, так что заткнись и стой смирно. Своя рубаха, знаешь ли, ближе к телу.

Я закрыл глаза.

«Своя рубаха ближе к телу». Вот она — простая философия выживания.

Родерик не врал — меня не выпустят. Утром придет писарь с бумагой, а вечером палач с топором. Или просто подсыпят яд в кашу, списав на осложнения от ран.

Внутри включился Дима. Эмоции в сторону, режим ЧС — оценка ресурсов. Что мы имеем? Тело: функциональность 10–15 %. Боеспособность — нулевая. Ци: заблокирована. Любая попытка активации — смерть или инвалидность. Союзники: Родерик связан приказом, Йорн пропал, Гуннар в цепях. Мастера работали со мной, да, но как они могут помочь?

Вывод: текущая позиция — смертельная ловушка. Оставаться здесь — ждать ликвидации. Единственный выход — эвакуация. Бежать.

Мысль о побеге отозвалась болью в груди. Бежать, как крыса с тонущего корабля, и оставить всё, что строил. Образ старика Гуннара встал перед глазами: мужик сидит в сырой штольне и ждет, что я приду или как то помогу, ждет, что его ученик, который стал «Великим Мастером», спасет. Если уйду, его казнят — Конрад не простит побега, старик станет козлом отпущения.

Я стиснул зубы, заныли скулы. Совесть — роскошь для живых, мертвецам она без надобности.

Прокручивал варианты с жестокостью. Если останусь и пойду на сделку — Гуннар всё равно останется заложником, меня будут доить, пока я нужен, а потом утилизируют нас обоих. Если попытаюсь вытащить его сейчас, в таком состоянии… мы ляжем рядом в одной яме. Я не дотащу его, ведь сам едва хожу. Да и как к нему пробраться через десяток стражников? Логика сортировки раненых при массовой катастрофе. Черная метка. Тем, кого спасти нельзя, помощь не оказывают, чтобы спасти тех, у кого есть шанс.

Прости, старик, я вернусь — клянусь молотом, что вернусь, и тогда этот замок содрогнется, но не сегодня.

Ульф — вот мой якорь. Большой ребенок, который верит, что я волшебник. Парень где-то в гниющем городе один — если исчезну, детина просто сядет на снег и будет ждать, пока его не сожрет Гниль или стража.

Вспомнил Брика — маленькое тело, завернутое в тряпье. Я не смог спасти одного мальчика, не допущу такого для второго. Ульф — не балласт, а ответственность. Уйти одному — значит сбежать, уйти с Ульфом — значит спасти экипаж.

План начал складываться в голове, как чертеж. Алхимик — мой единственный шанс передать весточку. Мужик наверняка ставит на интерес, а не на приказ — если сдаст — умру сегодня, если нет — у меня будет шанс дожить до рассвета, и прихватить старину Ульфа с собой.

Натянул одеяло до подбородка, пытаясь сохранить остатки тепла. Тело дрожало, но разум был ясен и холоден. Решение принято. Теперь осталось самое сложное — сделать шаг впустоту.

Время в палате тянулось вязко, как смола. Я не знал, сколько прошло — час или три. Ориентиром служило лишь масло в лампе, уровень которого полз вниз.

Снаружи снова послышалось движение. На этот раз не было ни звона доспехов, ни грубого солдатского гогота. Стражники у двери вдруг затихли, словно школьники, которых застукал строгий учитель. Послышался звук отодвигаемого засова, но осторожный, почти почтительный.

Дверь отворилась. В палату вполз запах горькой полыни.

Алхимик вошел бесшумно, зеленая мантия шелестела по каменному полу. В тусклом свете лампы лысый череп блестел, а глаза казались черными провалами в глазницах. Мужчина не поздоровался — для Ориана приветствия были пустой тратой времени — подошел к койке, поставил на табурет кожаный саквояж и навис надо мной.

— Живой, — констатировал без радости, но с интересом.

Его рука бесцеремонно схватила меня за запястье — тонкие пальцы впились в точку пульсации меридиана. Я дернулся от резкой боли, прострелившей руку до плеча.

— Не дёргайся, — ровно произнес алхимик. — Я проверяю целостность контура.

Мужчина закрыл глаза, и я почувствовал, как холодная Ци просачивается в мои вены.

— Хм… — Ориан открыл глаза и посмотрел на меня с усмешкой. — Ты знаешь, на что похожи твои каналы, кузнец? На раскаленные гвозди, которые растянули до предела, но забыли дать им остыть.

Отпустил руку, и та безвольно упала на одеяло.

— Ты их деформировал, и они стали аморфными. Представь себе стеклодува, который выдул слишком тонкий шар — стенки прозрачные, дрожат от любого дуновения. Пусти сейчас по ним даже искру Огня, и лопнут, а ты захлебнешься кровью и Ци.

— Значит, я пуст? — голос прозвучал хрипло, горло саднило.

— Нестабилен, — поправил Ориан, доставая из саквояжа мутный пузырек. — Тебе нужны месяцы покоя. Никакой силы, никаких молотов. Жрать, спать и гадить, и тогда, может быть, через полгода сможешь зажечь свечу щелчком пальцев, не умирая от боли.

Мужчина откупорил пузырек — в нос ударил запах спирта и гнили.

— Пей. Гадость редкостная, но свяжет остаточную энергию в узел.

Я с трудом приподнял голову и сделал глоток. Жидкость была густой и вязала рот, будто жевал незрелую хурму, вымоченную в полыни. Меня передернуло.

— Гуннар… — выдохнул я, возвращая пузырек. — Что с ним, Ориан?

Алхимик замер, убирая склянку в сумку. Лицо, похожее на посмертную маску, не дрогнуло — молчал долго, протирая руки тряпицей.

— Ты задаешь вопросы, ответы на которые тебе не понравятся, — тихо произнес алхимик, не глядя в глаза. — Старик — отработанный шлак для нового Барона, а ты знаешь, что делают со шлаком, когда тот начинает мешать.

Значит, Родерик прав — всё кончено. Старика списали. Почувствовал, как внутри поднимается волна бессильной ярости, но тут же подавил её. Собрал остатки сил и перехватил руку Ориана, когда тот потянулся застегнуть саквояж — хватка была слабой, но алхимик остановился. Мужчина посмотрел на мою руку, потом в лицо — в черных глазах не было жалости, только холодное любопытство.

— Ульф, — прошептал я. — Мой молотобоец. Большой парень.

— Я знаю, кто такой Ульф, — бесстрастно ответил Ориан. — И?

— Ему нужно… лекарство, — я смотрел в черные провалы глаз, вкладывая во взгляд оставшуюся волю. — Он должен быть там, где воздух чище. У восточной стены возле тайного спуска. Сегодня ночью.

Ориан не отдернул руку, склонил голову набок, разглядывая меня, словно редкий экземпляр гриба.

— Зачем мне это, кузнец? — голос стал тихим. — Я служу Барону, и помогать государственному преступнику бежать — измена, за это снимают кожу. Зачем мне рисковать шкурой ради ходячего мертвеца и деревенского дурачка?

— Потому что Барон — идиот, — выдохнул я. — А ты нет. Ты знаешь, что Замок падет — гниль сожрет его, а я выживу.

На лице алхимика медленно проступила улыбка, обнажившая желтые зубы.

— Вклад в хаос… — пробормотал он тихо. — Любимое развлечение скучающего алхимика. Ты нагл, мальчик, и прав — Конрад скучен, а ты… Жаль будет, если ты просто сгниешь в этой банке.

Мужчина наклонился к моему уху, от него пахло смертью, но сейчас запах казался ароматом надежды.

— Значит, больной считает, что готов выздороветь этой ночью? — едва слышно спросил тот. — На улице мороз, Кай.

Я просто кивнул. Ориан выпрямился, и маска безразличия вернулась на лицо мгновенно. Мужчина полез в рукав мантии и выложил на прикроватный столик три свертка из грубой бумаги.

— Вот, — сказал алхимик так громко, чтобы было слышно за дверью. — Травяные сборы. Принимать строго по часам: на рассвете, в полдень и на закате. Пропустишь хоть один прием — сердце остановится. Ты меня понял?

— Понял, — ответил я.

— И вот еще, — положил сверху маленький мешочек. — Усиленная доза — на случай, если боль станет невыносимой.

Я встретился с ним взглядом. В глубине черных глаз плясали бесенята, Ориан всё понял, он сделает это — не ради добра или дружбы, а ради того, чтобы посмотреть, как перевернется доска. А может быть я не прав, и в нем все-таки есть искра доброты, настоящая. Кто знает?

— Не разочаруй меня, мастер, — бросил он напоследок.

Ориан развернулся и направился к выходу. У двери остановился и гаркнул стражникам:

— Не беспокоить его до утра! Пусть спит. Ему нужны силы… — а затем добавил шепотом. — Для долгого пути.

Открыл дверь, вышел. Дверь захлопнулась, засов вернулся на место.

Я остался один, но теперь на столе лежали свертки — моё подтверждение того, что игра началась. Осталось только ждать.

Фитиль в лампе дернулся в последний раз, полыхнув синим, и утонул в лужице выгоревшего масла. Палату накрыла тьма, пахнущая нагаром.

Я сидел на краю койки, вцепившись пальцами в край матраса, чтобы не упасть. Слабость накатывала волнами, как тошнота. Глаза слипались — снадобье Ориана делало своё дело, утягивая сознание в сон, но я не имел права на отдых. Щипал себя за внутреннюю сторону бедра, заставляя мозг оставаться в режиме готовности.

Слух стал единственным инструментом. Я превратился в сонар, сканирующий пространство. Первая стража сменилась четыре часа назад с руганью и звоном, вторая два часа назад. Сейчас должна быть третья. Время, о котором говорил Родерик.

В коридоре послышались шаги — походка усталых людей, мечтающих о койке. Бубнёж голосов был неразборчив. Звякнуло железо — звук ключа, проворачиваемого в скважине, сухой и громкий щелчок, как выстрел в тишине, затем скрежет засова, отводимого в сторону.

Шаги начали удаляться — стражники уходили, оставляя дверь незапертой. Это не укладывалось в голове: тюремщики бросили пост, оставив государственного преступника одного. Родерик, сукин сын, ты всё-таки сделал это, или это ловушка?

Я подождал десять минут, отсчитывал секунды про себя: раз-и, два-и, три-и… Пора.

Встал. Мир качнулся, пол ушел из-под ног, пришлось схватиться за стену. Холодный камень обжег ладонь.

Толкнул дверь — та подалась тяжело, но петли, к счастью, смазаны — ни скрипа. Коридор встретил могильным холодом. Раньше, когда во мне бушевал Огонь, не замечал таких мелочей — моё тело было ходячим радиатором. Теперь же сквозняк, гуляющий по каменным кишкам замка, ударил наотмашь. Меня затрясло, зубы выбили дробь, которую с трудом подавил, сжав челюсти.

[ВНИМАНИЕ: Температура окружающей среды критически низкая.]

[Активация терморегуляции… ОШИБКА. Ресурс отсутствует.]

Вперед. Двигался вдоль стены, стараясь держаться в тени. Это был не парадный этаж с коврами и гобеленами, а служебное крыло: узкие переходы, низкие своды, паутина по углам и запах сырости.

Ноги были ватными и непослушными. Чувствовал себя сломанным механизмом с ржавыми деталями, каждый шаг давался с усилием, дыхание сбивалось, а в груди свистело.

«Дыши, Дим, тупо дыши. Шаг, вдох. Шаг, выдох».

Впереди, на перекрестке коридоров, мигал одинокий факел. Тени плясали на стенах, вытягиваясь в уродливые фигуры. Мне на миг показалось, что я вижу силуэт Брандта с кувалдой — фантомные боли сознания. Мотнул головой, отгоняя наваждение.

Вдруг где-то внизу, на лестничном пролете, послышался стук. Я замер, вжавшись в нишу для статуи. Кто-то поднимался навстречу, но не стража — слишком тихо. Служанка? Лекарь?

Звук приближался. Я перестал дышать, сердце билось так громко, что казалось, стук отражается от стен. Если меня заметят — я не смогу ни убежать, ни драться.

Мимо ниши прошла тень. Сгорбленная фигура с охапкой грязного белья — прачка. Она прошла в метре от меня, бормоча что-то под нос про «проклятую гниль» и «холодную воду». Женщина была так утомлена, что смотрела только под ноги.

Свернула за угол.

Я выдохнул, чувствуя, как по спине, несмотря на холод, течет пот. Черная лестница была рядом — узкая винтовая кишка, ведущая вниз. Спуск был пыткой. Колени дрожали, отказываясь держать вес. Я сползал, опираясь всем весом на перила, оставляя на пыльных поручнях следы ладоней. Вниз — туда, где пахло не лекарствами, а чем-то куда более страшным.

Вот она — низкая дубовая дверь, обитая железом. Навалился плечом. Заперто? Нет, просто тяжелая. Дверь поддалась со скрежетом, выпуская из каменного чрева замка на узкий технический мостик.

Удар воздуха был как нокаут. Ожидал свежести горной ночи, но вместо этого вдохнул Смерть. Запах ударил в нос волной: смесь тухлого мяса, болотной тины и чего-то химически-едкого. Запах Гнили был густым, почти осязаемым, от него мгновенно заслезились глаза, а к горлу подкатил ком. Ветер швырнул в лицо горсть ледяной крошки, выдувая остатки тепла из-под тонкой рубахи, словно меха раздували последние угли, заставляя прогорать быстрее.

Стоял на мостике и смотрел в темноту. За спиной остался Замок — величественная тюрьма, которую я спас, чтобы стать её узником. Впереди лежал Мертвый Город и неизвестность.

— Ну, здравствуй, свобода, — прохрипел, кутаясь в лохмотья. — Ты пахнешь дерьмом.

Сделал шаг вперед, растворяясь в ночи. Нижний город умирал, гнил заживо, как гангренозная конечность, которую лекарь забыл ампутировать вовремя.

Я спустился с мостков и провалился в чавкающую жижу. Маслянистая субстанция, сочащаяся из стоков, не замерзала даже на морозе. Кровь Матери Глубин.

Зажал нос и рот рукавом рубахи, стараясь дышать через ткань — воздух отравлен. Ни лая собак, ни пьяных криков, ни плача детей — только хлюпанье под ногами и далекий скрип ставней на ветру. Дома стояли тёмными громадами, окна заколочены крест-накрест, двери подперты бревнами. За стенами люди, по всей видимости, дрожали в темноте, молясь, чтобы Гниль прошла мимо.

Холод стал моим личным палачом, мороз кусал за оголенные икры, впивался в пальцы, превращая в ледышки.

Поскользнувшись на скользком камне, рухнул на колени в чёрную жижу. Липкая гадость пропитала ткань штанов, обожгла кожу. Я зашипел сквозь зубы, пытаясь встать, но руки скользили. Класс! Мастер, победивший чудовище, барахтался в грязи, как свинья.

— Вставай… — прохрипел самому себе. — Вставай, кусок шлака, иначе останешься тут навсегда.

Поднялся, вытирая грязные руки о рубаху. Вперед, вдоль стены к Восточной башне, там, где каменная кладка имеет трещину. Ориентиров не было, только память и интуиция. Я шёл, шатаясь от порывов ветра, пока не уперся рукой в обледенелый камень крепостной стены. Вот оно — место, о котором говорил Родерик.

Пусто, ни души. Только ветер гонит поземку по черному насту. Ульфа не было.

Ориан не помог? Или Ульфа схватили? Или парень испугался, забыл, заблудился? Я огляделся по сторонам, чувствуя, как паника затапливает рассудок.

Сначала дело, сначала выживание.

Упал на колени перед большим валуном у основания стены. Пальцы, потерявшие чувствительность, шарили в нише, сдирая кожу.

— Где же… Где…

Есть! Рука нащупала огромный, тяжелый сверток из промасленной кожи. Выдернул его наружу, разрывая бечевку зубами. Тайник Родерика.

Первым делом вытащил тулуп, воняющий старым жиром и псиной, но сейчас запах казался райским ароматом. Натянул его поверх грязной рубахи, чувствуя, как тяжелая шерсть укрывает от ветра. Затем сапоги — старые, но крепкие. Сбросил захудалые ботинки и сунул ноги в меховое нутро.

[СТАТУС: Температура тела стабилизирована. Угроза гипотермии снята.]

В мешке звякнуло — деньги, тяжелый кошель. Открыл и посмотрел — в нём было золото и серебро. Очень прилично. Там же звенели медяшки. Ресурс, на который можно купить жизнь в Вольных Городах, о которых говорил Родерик.

Кремень и кресало сжал в кулаке — теперь смогу добыть огонь, раз уж мой собственный погас. И простой солдатский тесак в ножнах — вытащил клинок, проверил заточку пальцем — остро и надежно. Сталь холодила руку, возвращая чувство уверенности. Я больше не был безоружен.

Я одет, вооружен и богат. Я могу уйти.

Посмотрел в темноту, откуда пришел — пустота.

— Ульф… — выдохнул и пар вырвался изо рта белым облаком.

Парня нигде не было. Я стоял, прижавшись спиной к стене, и понимал, что сейчас совершу самое страшное предательство в жизни. Я должен уйти, ведь стоять здесь — смерть. Каждая минута промедления приближает патруль. Но сделать шаг было труднее, чем шагнуть на встречу Ржавому Бесу.

Спас себя, получил золото, но потерял остальное. «Ты ничем не лучше Конрада, — шепнул голос внутри. — Ты просто спасаешь свою шкуру». Я зарычал от бессилия и уже развернулся, чтобы нырнуть в тайный ход стены, ведущий из города, как вдруг…

— Кай!

Звук был тихим, но в тишине прозвучал как гром. Я резко обернулся — буквально в пяти шагах от меня стояла огромная гора. Я, видимо, просто не заметил его раньше — парнишка сидел там, слившись с камнем, и тихо, как мышь, несмотря на габариты.

Старина Ульф.

На нем была нелепая шапка-ушанка, одно ухо которой торчало вверх, а другое висело. Закутан в теплую шубу, перевязанную веревкой, а за спиной висел огромный мешок, в котором что-то звякало — может, утащил с собой какие то инструменты из кузницы. Детина стоял и улыбался — в улыбке не было ни страха перед Гнилью, ни понимания того, что мы теперь изгои. Для него это было просто ночное приключение.

Мои руки задрожали, горло перехватило спазмом, и я с трудом сглотнул вязкую слюну. Мой молотобоец пришёл.

Ульф сделал шаг ко мне, сапоги громко хлюпнули по жиже, но тот даже не посмотрел под ноги. Паренек смотрел только на меня, как верный пес смотрит на вернувшегося хозяина.

— Кай хороший, — пробасил шепотом, кивнув на мой тулуп. — Кай теплый.

Я подошел к нему и, не удержавшись, хлопнул по огромному плечу. Гигант был твердым и надежным, как наковальня.

— Да, Ульф, — голос дрогнул. — Теперь теплый. Ты готов?

Великан поправил лямку необъятного мешка и серьезно кивнул.

— Кай и Ульф вместе, — сказал любимую мантру.

Я посмотрел на чёрную громаду замка в последний раз. Пусть гниют в своём золоте и интригах, а мы уходим, чтобы жить, и однажды вернемся за тем, что принадлежит нам.

Мы развернулись спиной к Чёрному Замку и шагнули в темноту чёрного хода — прочь от города и смерти, навстречу неизвестности.