Системный Кузнец VII

Глава 2

Родерик бежал сквозь воющую тьму, и с каждым толчком ног боль в боку вспыхивала заново, как раскалённая игла, проворачивающаяся между рёбер. Левая рука прижата к ране под доспехом, пальцы скользят по горячей и липкой крови.

Слишком много крови.

Снег хлестал в лицо тысячью игл. Ветер ревел, заглушая даже рваное дыхание. Видимость ничто — белая мгла впереди и позади, и где-то в этой мгле далекий вой.

Родерик не оглядывался — он знал, что там.

Ноги несли вперёд автоматически — девятая ступень Закалки Тела позволяла двигаться на скоростях, недоступных обычному человеку. Каждый толчок вздымал веер снега, каждый прыжок покрывал расстояние, которое другой человек прошёл бы за минуту, но сейчас было иначе.

Ци в каналах почти нет. Капитан тянулся туда, где должен пылать неугасимый огонь энергии, а находил тлеющие угли. Рана пожирала то немногое, что оставалось.

Родерик направил крохи Ци к разорванной плоти под рёбрами — представил, как сеть раскалённых нитей стягивают края раны изнутри — техника запечатывания, которую использовал дважды за последний час, и каждый раз это было всё равно что прижигать себя заживо.

Острая боль взорвалась в боку. Родерик споткнулся, но не упал — тело отказывалось падать — слишком много лет тренировок вбили в него рефлексы, но темп сбился. Несколько драгоценных мгновений потеряно.

Вой стал ближе.

Нет. «Если ты ещё жив — значит, можешь бежать.»

Слова Барона капитан запомнил очень хорошо, когда услышал впервые. Двадцать три года назад, после первой настоящей битвы, когда Родерик был ещё зелёным щенком с трясущимися руками и блевотиной на сапогах. Барон положил ему руку на плечо и сказал: «Мёртвый солдат бесполезен. Живой — несёт весть.»

И вот он — живой и бегущий, несущий весть о том, что Барон мёртв.

Мысль пронзила сознание, и капитан оттолкнул её.

Ветер на мгновение стих, и Родерик услышал звуки позади — не только вой, а шелест, будто тысячи тысяч ног перебирают по снегу. Падальщики шли за Матерью. Громада из плоти и тьмы, из бьющихся щупалец и пульсирующей ненависти.

Тварь не сдохла.

Клинок вошёл в ядро — Капитан видел своими глазами. Барон прорвался, нанёс удар, золотой свет вспыхнул так ярко, что ночь стала днём, и клинок остался, торча из багрового свечения, продолжая работу, но тварь не умерла.

Она обезумела.

Щупальца забились хаотично, сметая своих же Падальщиков. Камнепады рухнули с уступов, земля затряслась, и сквозь этот хаос — вой раненого зверя, который хочет лишь одного: забрать с собой как можно больше жизней.

Капитан оторвался от преследователей — девятая ступень против безмозглых тварей — это было возможно, но Мать двигалась быстрее, чем должна была. Быстрее, чем любое существо её размеров имело право двигаться. Раненый зверь опаснее здорового.

Холодный воздух обжигал лёгкие, на губах привкус металла. Кровь? Родерик не знал.

Бежать.

Мужчина видел перед собой только белую стену метели. Где-то там стены Чёрного Замка, где люди, которые ещё не знают, что идёт к ним. Где-то там…

Вспышка. Лицо Барона перед атакой — глаза — провалы в бездну, а голос — камень.

Родерик споткнулся снова, но на этот раз не от боли — стиснул зубы так, что заскрипела челюсть. Оттолкнул образ прочь — всё потом, а сейчас бежать.

«Если ты ещё жив — значит, можешь бежать.»

Родерик рванулся вперёд, тело отозвалось болью в каждой мышце, но не замедлилось. Девятая ступень — почти вершина человеческого предела. Сухожилия капитана были прочнее стальных тросов, кости тверже железного дерева — даже сейчас, с раной в боку и пустым резервуаром, тот двигался быстрее, чем мог бы скакать боевой конь.

Но этого было недостаточно, потому что тварь двигалась тоже.

И тогда пришло воспоминание.

Ущелье сжималось вокруг них как горло великана. Чёрные базальтовые стены вздымались, покрытые ледяной коркой. На уступах лучники, внизу наживка.

Халвор стоял впереди, огромный как медведь, с топором наготове — борода заплетена в боевые косы, лицо спокойное, почти весёлое.

— Ну что, братья, — прогремел его голос, отражаясь от скал, — покажем твари, как умирают Грифоны?

Грубый солдатский смех.

Капитан стоял на уступе — отсюда видел всё: и строй воинов внизу, и провал ущелья, где клубилась непроглядная тьма. Видел, как тьма пришла в движение — будто миллион сверчков заиграли разом. Тошнотворный запах, проникающий сквозь ткань и кожу. Падальщики хлынули из темноты как живая волна. Сотни. Тысячи. Чёрные хитиновые тела, мельтешащие лапы, разинутые мандибулы — ползли по земле, друг по другу — живой ковёр, пожирающий свет.

— Держать строй! — заорал Родерик. — Лучники!

Стрелы запели, падая в массу тварей — внизу вспыхнули смоляные ямы, «Железные зубы» сработали, и визг горящих Падальщиков наполнил ущелье, но их было слишком много. За роем шла она.

Родерик увидел Мать не сразу, сначал ощущение — холод, сдавивший грудь. Шёпот на краю сознания, от которого хотелось зажать уши и кричать, а потом движение.

Стены ущелья ожили — то, что солдат принял за камень, оказалось плотью, то, что принял за лёд, оказалось слизью. Мать Глубин не вошла в ущелье, а заполнила его, протиснулась сквозь узкий проход.

Сотни щупалец били из темноты, хватали, сжимали и рвали. Камни летели с уступов, люди летели с уступов.

— Камнепад! — крикнул кто-то. — Сейчас!

И Вернер, которого Родерик знал двадцать лет, с которым пил пиво и хоронил товарищей — метнулся к рычагу, обрубил канат, и тонны камня обрушились вниз.

— За Грифонов.

А потом грохот, пыль и крики.

Бруно был первым. Молодой парень, едва за двадцать — поднял меч, клинок окутался молниями. Ци с элементом грозы — редкий дар.

Щупальце ударило сверху — Бруно даже не успел вскрикнуть. Родерик видел, как его тело сложилось как тряпичная кукла. Видел, как молнии на клинке погасли.

Халвор рубил, рубил, рубил, как механизм, лишённый страха и усталости. Щупальца отлетали, разбрызгивая чёрную слизь, но на месте каждого отрубленного появлялось два новых. Кожа гиганта светилась тусклым серым — «Камень» сковал его страх и укрепил тело. Техника Земли — редкая и мощная.

— Назад! — орал Родерик сверху. — Халвор, назад!

Гигант не слышал, или не хотел слышать. Камнепад обрушился, вызванный агонией твари — уступ над Халвором раскололся.

Капитан видел, как камни погребли несгибаемого Халвора. Видел, как из-под завала вырвалась рука, ещё сжимающая топор, а потом ничего.

Боль в боку вспыхнула с новой силой. Родерик зарычал сквозь стиснутые зубы. Вспомнил, как получил эту рану.

Капрал Эрих — белые волосы, глаза снайпера, а нервы из стали. Парень стоял рядом с Родериком в гуще событий — лук натянут, стрела — наконечник из «Звёздной Крови», светящийся золотом.

— Ядро, — прошипел Эрих. — Вижу ядро.

Багровое свечение в глубине твари.

— Стреляй.

Стрела ушла. Золотая полоса прочертила воздух и вонзилась в багровую массу. Тварь завизжала за пределами звука, от чего хотелось упасть на колени и закрыть уши. Щупальца забились хаотично, одно из них хлестнуло по ним.

Родерик отпрыгнул на соседний уступ, а Эрих нет. Капрал улетел во тьму, и ударился об острый камень, как сломанная кукла, а щупальце вернулось быстрее, чем должно было. Ударило по камню рядом с капитаном, осколки брызнули во все стороны. Один из них пробил доспех под рёбрами.

Родерик упал на колено, кровь хлынула по пальцам, и в этот момент мужчина увидел Барона. Щупальца сомкнулись вокруг того места, где был Ульрих — сжались и сдавили, будто кто-то смял бумагу в кулаке.

Сами щупальца двигались так, как невозможно было описать. Щупальца били в воздух, хватая ничто, по их поверхности расползались золотистые трещины. Где-то там, в глубине этой массы, пульсировал золотой свет — клинок «Кирин» продолжал убивать тварь изнутри.

Мать ещё не умерла, и пока это не случилось, хотела забрать с собой всех.

Родерик вырвался из воспоминания как из ледяной воды — задыхаясь и хрипя, когда увидел перед собой нечто…

Валун возник из метели как стена. Один миг — белая пустота, а следующий — чёрная громада, выросшая прямо перед ним.

Капитан понял, что не успевает. На полной скорости, которая размывала снег в сплошную белую полосу — попытался затормозить. Ноги взрыли мёрзлую землю, тело отклонилось назад.

Слишком поздно — солдат врезался в камень. Оглушительный удар, лязг металла, хруст чего-то твёрдого и вспышка боли, которая поглотила всё.

Родерика отбросило назад. Мужчина упал в снег на спину, широко раскинув руки. Доспехи вмялись в грудь, давя на лёгкие.

Тишина.

Родерик лежал, глядя в небо. Снежинки падали на лицо, холодные точки на горящей коже таяли, стекали по вискам, смешиваясь с чем-то тёплым — в ушах звон.

Вой исчез, или звон заглушил его. Капитан попытался пошевелиться. Пальцы правой руки работают — дёрнулись, сжались в кулак, разжались. Левая рука болела — рана в боку открылась снова.

Капитан почувствовал, как кровь течёт по коже под доспехами и впитывается в снег. Снежинки падали на лицо. Холод проникал сквозь разбитые доспехи, всё тело — сплошная боль, от макушки до пальцев ног. Родерик закрыл глаза.

«Папа!»

Тонкий голос дочери. Маленькая фигурка бежит через двор, косички развеваются, смех — заразительный и такой живой.

«Смотри, папа! Смотри, что я нашла!»

Протягивает ладони, а там обычный чёрный жук с блестящим панцирем. Её огромные глаза смотрят на него снизу вверх.

«Красивый, правда?»

И он — Родерик, капитан Каменных Грифонов, ветеран двадцати кампаний — опускается на колено и говорит:

«Очень красивый, дочка. Очень.»

Родерик открыл глаза. Снежинки. Небо. Холод.

Звон в ушах отступил, и жесткая реальность вернулась. Она идёт.

Родерик попытался согнуть колено — боль прошила ногу, но та работала. Повернулся на бок, рёбра закричали протестом — одно, может, сломано, но солдат мог двигаться. Руки упёрлись в снег. Капитан поднялся на четвереньки, голова закружилась, мир качнулся.

«Вернусь.»

Говорил жене каждый раз, уходя на службу. Родерик встал, ноги дрожали — колени отказывались держать, но мужчина стоял.

Валун — тот самый, чёрный и огромный — возвышался рядом. Капитан протянул руку, опёрся о холодный камень — то, что сбило, теперь помогало подняться.

Мужчина обогнул валун. Боль никуда не делась — рёбра кричали, рана в боку пульсировала горячим. Ци — ничего, словно пустота и выжженные каналы, но он побежал.

Бежал, кажется, уже целую вечность. Время потеряло смысл — остались только шаги.

Метель слабела.

Капитан заметил не сразу — слишком сосредоточен на том, чтобы просто двигаться, но в какой-то момент снег перестал хлестать в лицо. Ветер утих до низкого воя, видимость увеличилась с пары шагов до десяти, потом до двадцати, а затем до сотни.

Бледная луна выглянула из-за туч лишь на одно мгновение, и в её свете Родерик увидел стены Чёрного Замка. Мужчина знал эти стены, знал каждый камень и трещину. Двадцать три года службы — достаточно, чтобы выучить крепость лучше, чем собственный дом, но сейчас смотрел на них иначе.

Стены из чёрного камня, уходящие ввысь, казались тонкими и хрупкими. Башни не крепости, а игрушечные домики. Замок на скале — не неприступная твердыня, а человек на виселице. Мысль пришла неожиданно, и капитан не смог её прогнать — pамок выглядел как приговорённый, которому осталось несколько вздохов. Как…

«Нет.»

Солдат оттолкнул мысль. Замок ещё стоял, люди ещё жили — ещё было время. Родерик ускорился. «Если ты ещё жив — значит, можешь бежать.»

Капитан бежал. Ворота были закрыты. Родерик остановился у подножия стены, задыхаясь, хватая ртом морозный воздух — над ним двадцать локтей чёрного камня, массивные створки ворот, окованные железом, бойницы тёмные и пустые.

Колени подломились, и капитан упал на одно колено в снег. Руки упёрлись в утоптанный снег, Родерик поднял голову.

Наверху движение — отсветы костра на камне, рыжие блики танцевали по стене. Силуэты. Два… нет, три человека на парапете надвратной башни. Обрывки голосов, приглушённые воем ветра.

Кто-то смеялся наверху — грубый солдатский смех, мужчина травил байку товарищам у костра, пока капитан их лорда умирал у его ног. Гогот дозорного вызвал у Родерика приступ ярости. Родерик открыл рот, чтобы крикнуть, из горла вырвался надорванный звук, потонувший в рёве метели. Мужчина попытался снова.

— Эй!..

Холодный воздух содрал глотку до мяса ещё на бегу, когда орал команды в ущелье, когда кричал Халвору отступать. Голоса не осталось.

Капитан с трудом поднялся на ноги. Подошёл к воротам, ударил кулаком в железную оковку. Глухой стук. Массивные створки даже не дрогнули — звук потерялся в свисте ветра и в скрипе снега. Никто не услышит — ворота слишком толстые, метель слишком громкая.

Родерик отступил назад и задрал голову. Двадцать локтей чёрного камня, на парапете — тепло, свет и люди.

Капитан стиснул зубы. Холод проникал сквозь разбитые доспехи, рана в боку пульсировала горячим, а в голове билась одна мысль — времени нет. Если ждать, пока заметят… даже если увидят — спустятся, разбудят привратника, провернут механизм, откроют тяжёлые створки… Десять минут, пятнадцать, может, больше, а она там движется — раненая, обезумевшая и голодная. Сколько у неё уйдёт на путь до замка? Час? Два? Или меньше? Раненый зверь непредсказуем. Каждая минута — это сотни жизней. Тысячи.

Родерик снова посмотрел наверх. На силуэты у костра, на тёплые отблески пламени, на людей, которые не знали, что смерть уже бежит к ним сквозь снег. По протоколу он должен ждать — дозорные обязаны нести службу, проверять подступы, открывать ворота по требованию, так было заведено, но система не знала, что Мать Глубин ещё жива.

Капитан посмотрел на стену — на выветренные выступы, на трещины в старом базальте, на ледяную корку, блестящую в лунном свете. Пальцы Родерика сжались в кулаки.

«Если ты ещё жив — значит, можешь бежать.»

Голос Барона в голове, голос мёртвого человека.

Родерик поднял глаза к вершине стены и принял решение.

По регламенту мужчина должен был ждать — дождаться открытия ворот, доложить дозорным, передать информацию по цепочке, но Барон не ждал, когда прорывался к ядру твари.

Родерик подошёл к стене, провёл пальцами по чёрному камню — в нём были трещины, выступы и сколы, не лестница, но и не гладкая поверхность. В лучшие времена — минутное дело, а сейчас…

Каналы ныли тупой болью, будто кто-то протащил по ним наждачную бумагу. Рана в боку пульсировала в такт сердцу, с каждым ударом выплёскивая новую порцию крови, но тело помнило. Двадцать три года, тысячи тренировок, миллионы ударов, прыжков, падений. Мышцы, укреплённые до стальной плотности, сухожилия, способные выдержать нагрузку, которая разорвала бы обычного человека, кости, пропитанные энергией так глубоко, что она стала частью их структуры.

Родерик глубоко вздохнул. Морозный воздух обжёг горло, лёгкие запротестовали, но капитан заставил себя сосредоточиться. Нашёл первый выступ — на уровне груди, узкий, едва ли в два пальца шириной, и прыгнул. Пальцы вцепились в камень, ноги нашли опору на трещине ниже. Рывок вверх боль взорвалась в боку, рана заорала, будто полоснули раскалённым железом. Родерик стиснул зубы и подтянулся.

Первые пять локтей легко. Относительно. Шесть. Семь. Левая рука отказывала, та, что ближе к ране — мышцы сводило судорогой, пальцы дрожали на камне. Родерик перехватился правой, нашёл новый выступ, толкнулся ногами.

Восемь.

Ледяная корка хрустнула под сапогом — нога соскользнула, на миг Родерик повис на одной руке, мир качнулся, внизу чернела пустота, а потом пальцы левой руки впились в трещину, что содрали кожу до крови.

Десять. Одиннадцать.

Дыхание рвалось из груди хриплыми всхлипами, пот тёк по лицу, замерзая на бровях и ресницах. Доспехи скрежетали о камень — лишний вес, лишняя нагрузка, но снять не было времени.

Пятнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать.

Рука нащупала край парапета. Каменные зубцы, холодные и мокрые от снега. Капитан перехватился, подтянулся — мышцы взвыли последним протестом — и перевалился через край.

Упал на плиты башни лицом вниз, щека прижалась к ледяному камню. В ушах звон, в глазах темнота, а во рту привкус крови.

Голоса сначала далёкие, потом ближе. Топот сапог по камню. Лязг металла.

— Какого?.. Эй! Кто здесь⁈

Свет факела упал на лицо. Родерик поднял голову, щурясь от пламени.

Два силуэта, копья направлены на него.

— Стоять! Не двигаться!

Капитан открыл рот, из горла вырвался хрип.

— Это… я…

Факел приблизился. Свет упал на разбитые доспехи, на лицо, искажённое болью.

Пауза.

— Пресвятой Грифон… — прошептал один из дозорных. — Это же капитан. Это капитан Родерик!

Копья опустились, один из дозорных — молодой, с круглым лицом и глазами, полными ужаса — бросился к Родерику.

— Капитан! Что случилось? Что…

Руки подхватили под локти, помогли сесть. Прислонили спиной к холодному парапету. Родерик моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд.

Трое дозорных на башне. Молодой, тот, что помогал — бледный, с дрожащими руками. Второй постарше, седина в бороде, шрам через щёку — стоял рядом с факелом, и в глазах читалась не паника, а холодный расчёт ветерана. Третий отступил к краю площадки, вглядываясь в темноту, откуда пришёл Родерик.

— Капитан, — седой шагнул ближе, опустился на колено. — Вы ранены. Дитрих, тряпку, быстро!

Молодой засуетился, рванул подкладку плаща.

— Потом, — прохрипел Родерик. — Сначала… слушайте.

Голос едва слышный, но дозорные замерли. Капитан собрал остатки сил.

— Барон мёртв.

Слова упали в тишину как камни в воду. Молодой дозорный Дитрих застыл с тряпкой в руках — рот приоткрылся, глаза расширились.

— Что?.. — прошептал он. — Как…

Седой стиснул челюсть — только желваки заходили под кожей.

— Тварь жива, — продолжил Родерик.

— Не сдохла? — голос третьего дозорного, того, что смотрел в темноту. — Как это — не сдохла⁈

— Она идёт сюда.

Пауза. Ветер взвыл над башней, швырнув в лица снежную пыль. Факел затрещал, пламя заплясало.

— Как… как быстро? — Дитрих сглотнул.

— Не знаю. Час. Может, меньше, может больше.

Седой дозорный поднялся на ноги.

— По регламенту… — начал сержант, голос ровный, привычка брала своё. — При угрозе замку — три длинных сигнала, при гибели командующего…

— Знаю, — оборвал Родерик. — Делай.

Сержант кивнул, повернулся к третьему дозорному.

— Рог. Три длинных. Сейчас.

Тот сорвался с места. Через несколько мгновений низкий, протяжный звук разорвал ночь — рёв сигнального рога, от которого вибрировал воздух. Один сигнал, второй, третий.

Враг у стен. Собаки начинали лаять, где-то хлопали двери.

— Гонец, — сказал Родерик. — В замок, к сенешалю. Совет… должен собраться.

Сержант снова кивнул.

— Дитрих, бегом — разбуди сенешаля, скажи — экстренный сбор. «Чёрный грифон». Понял?

Молодой кивнул, бледный как мел.

— Да, сержант. — Он на мгновение замешкался. — А… а моя семья? Они в Нижнем городе, я…

— Потом, — отрезал сержант. — Сначала долг. Беги.

Дитрих сорвался с места и исчез в проёме лестницы, шаги загрохотали по ступеням — вниз, вниз, вниз. Сержант вернулся к Родерику, присел снова, прижал тряпку к ране под доспехами.

— Халвор? — спросил сержант тихо. — Вернер? Эрих?

Имена людей, которых он знал.

Капитан лишь промолчал.

Рог замолк — тишина после него казалась оглушительной.

— Сколько выжило? — голос сержанта ровный, но Родерик слышал трещину.

— Никто. Я… оторвался. Бежал.

Слово царапнуло горло сильнее, чем холодный воздух. Капитан бежал.

— Вы донесли весть, — сказал сержант. — Это важнее.

Родерик не ответил. Третий дозорный вернулся от рога, встал рядом.

— Что теперь, сержант?

— Оставайся на посту. Увидишь движение — бей короткие сигналы. Понял?

— Понял.

Сержант повернулся к Родерику.

— Капитан, вам нужен лекарь. Мы отведём вас в…

— Нет.

Слово вырвалось резче, чем капитан хотел, сам удивился силе собственного голоса — откуда что взялось.

— Нет. Я сам иду в замок.

— Но вы ранены! Гонец уже побежал, совет соберётся, вам не нужно…

— Гонец передаст слова. — Родерик упёрся рукой в парапет, попытался встать. Ноги подломились. Сержант подхватил его под локоть. — Я должен передать… остальное.

Сержант смотрел на него долгим взглядом, потом медленно кивнул.

— Понимаю.

Капитан Родерик понимал: гонец — мальчишка с бледным лицом, расскажет факты. Барон мёртв, тварь жива, а враг идёт. Но он не расскажет, КАК это было, не покажет масштаб катастрофы, не объяснит, что клинок торчит в ядре и продолжает работу, но тварь всё равно движется. Не расскажет все ценные сведения, которые так нужны.

И главное по регламенту, при гибели Барона военное командование переходило к капитану гвардии.

К нему.

— Помогите встать, — сказал Родерик.

Сержант молча подставил плечо, капитан оперся на него и поднялся на ноги.

Родерик посмотрел на город, раскинувшийся внизу — заснеженные крыши, узкие улочки, редкие огоньки в окнах. Дым поднимался из труб, тёплый и домашний.

Рог тревоги прозвучал всего минуту назад — сейчас по всему городу зажигались новые огни, люди просыпались, выглядывали в окна, спрашивали друг друга, что случилось. Скоро начнётся паника.

Родерик смотрел на мерцающие точки света и думал о доме.

Речной Переулок. Узкий проулок у старого фонтана, давно пересохшего. Двухэтажный дом с красной черепицей — единственный на улице, потому что Родерик сам купил эту черепицу десять лет назад, когда получил повышение до сотника. Жена смеялась, говорила, что он транжира, Капитан отвечал, что его семья заслуживает лучшего.

Там, за окнами, сейчас спала его дочь. Восемь лет. Косички, которые вечно торчат в разные стороны, и смех — заразительный и звонкий, от которого таяло что-то внутри.

«Папа, когда ты вернёшься?»

«Скоро, дочка. Скоро.»

Рядом комната сына. Четырнадцать лет, гордый и упрямый, мечтает стать Грифоном. Каждый вечер тренируется во дворе с деревянным мечом, бьёт по мешкам с соломой, пока руки не заноют, очет быть как отец.

И жена, её тяжёлый взгляд при каждом прощании — молча, без слов, потому что женщина знала, что однажды муж может не вернуться.

«Могу послать сержанта.»

Мысль пришла сама.

«Пусть скажет им бежать к восточным воротам — там безопаснее… Скорее всего оттуда пойдёт эвакуация…»

Капитан посмотрел на огоньки внизу — на жизни, которые зависели от того, что тот сделает в следующие минуты.

— Сержант.

— Да, капитан.

— Если кто из моих всё таки выживет и доберётся сюда — направляй в замок. Мне понадобится каждый.

— Понял.

Родерик помолчал, потом добавил тише, почти шёпотом:

— И… если будет время… Речной Переулок, дом у старого фонтана. Красная черепица. Моя семья, скажи им… скажи, чтобы шли к восточным воротам, не в толпу. Там будет безопаснее.

Сержант кивнул:

— Сделаю, капитан.

Родерик сделал шаг к краю стены.

Внизу крыши, ближайшая — склад, крепкая кровля из новой черепицы, дальше двухэтажный дом, чуть ниже, ещё дальше узкий проулок, за ним скала. По скале — старая тропа, по которой он лазил ещё щенком, когда хотел произвести впечатление на девушек.

Быстрейший путь.

— Капитан! — голос сержанта за спиной. — Проход, лестница вниз открыта.

— Знаю. — Родерик не обернулся. — Мне нужно быстрее.

Сержант замолчал.

Капитан стоял на краю, глядя вниз. Снежинки падали на лицо, тая на горячей коже.

А затем шагнул с края.