Системный Кузнец VII

Глава 17

Пробуждение пришло с тяжестью чужой руки на плече. Жесткая ладонь сжала мышцу и тряхнула, вырывая из тревожного сна. Я резко открыл глаза — над головой был утренний сумрак, разбавленный морозной дымкой.

— Подъем, — шепот Брока прозвучал у самого уха. — Светает. Пора и честь знать.

Я сел, откинув одеяло. Холод тут же вцепился в тело, пробираясь под тулуп, кусая за шею, заставляя поежиться.

Лес замер в предрассветной тишине, туман висел между стволов сосен. Первое, что бросилось в глаза — кострище, точнее, его отсутствие. Там, где вчера трещал огонь, даря тепло и надежду, теперь лежал холмик грязного снега. Брок встал раньше и похоронил следы нашего ночлега.

Профессионально.

— Не зевай, — буркнул охотник, проходя мимо — мужик навьючил на себя часть сумок. — Завтракаем, и в путь. Нельзя рассиживаться.

Я кивнул, протирая лицо снегом, чтобы прогнать остатки сна. Кожу обожгло, и это приятно — подтверждение того, что все еще жив.

«Система, диагностика».

Запрос ушел привычно, на автомате. Синий прямоугольник интерфейса вспыхнул перед глазами, разрезая мглу леса.

[ДИАГНОСТИКА: Состояние организма]

[Физическое тело: Стабильно. Уровень истощения снижен.]

[Целостность меридианов: 32 % → 32 %]

[Регенерация за период сна: 0 %]

[Статус каналов: Хрупкие. Пассивная проводимость отсутствует.]

Ноль процентов. Цифры висели в воздухе издевательски — за ночь ничего не изменилось. Смотрел на этот ноль, и внутри поднималась бессильная злость, но я тут же задавил ее. Спокойно, без паники. Есть факт: мой «двигатель» сломан. Значит, работаем на веслах.

— Держи, — Брок сунул ломоть черствого хлеба и полоску вяленого жесткого мяса.

— Спасибо.

Я полез в карман за свертком Ориана. Развернул бумагу, стараясь, чтобы порошок не сдуло ветром. Высыпал на язык. Горечь свела скулы — вкус такой, словно жевал полынь вперемешку с медной стружкой. Отвинтил флягу — вода внутри ледяная и загустевшая от мороза. Сделал глоток, смывая горечь, и почувствовал, как желудок скрутило спазмом, а затем отпустило. По телу разлилось тепло — травы заставляли кровь бежать быстрее, снимали воспаление в разорванных каналах.

Дышать стало свободнее, а мышцы, нывшие после вчерашней рубки на перевале, расслабились.

— Грут! — Брок легонько и беззлобно пнул паренька по спине — забавно, что даже когда никого вокруг нет, охотник все равно называет гиганта этим именем. — Вставай, медведь! Еда стынет… а, нет, она и так холодная. Вставай, говорю!

Из-под одеяла показалась лохматая голова Ульфа — детина моргнул, озираясь, потом увидел кусок мяса в руке охотника и расплылся в улыбке.

— Мясо! Ульф будет кушать!

Ели молча. Брок жевал быстро, сканируя взглядом подлесок. Я считал каждый глоток, отмечая про себя, что мешок с припасами стал легче. С таким аппетитом Ульфа нам хватит дня на три, не больше.

Черныш стоял привязанный к сосне и хрустел овсом из торбы. Я подошел к нему, похлопал по шее — шкура под рукой теплая и гладкая. Конь, который вчера вечером едва переставлял ноги, кашляя от натуги, сейчас выглядел бодрым — ноздри втягивали морозный воздух, уши прядали.

Везет животным — ночь сна, мешок овса — и снова в строю. Мне бы так.

— Собираемся, — скомандовал Брок, затягивая ремень на повозке. — Ульф, в кузов. Кай, проверь колеса.

Сборы заняли считанные минуты. Годы службы в части не прошли даром — руки делали все сами. Скатать шкуры, закинуть в повозку, проверить упряжь, подтянуть подпругу.

— Все чисто? — спросил, оглядывая поляну.

Брок прошелся по месту стоянки, осматривая примятый снег. Немного разворошил веткой сугроб у сосны, чтобы скрыть следы копыт.

— Сойдет. По коням.

Повозка скрипнула и тронулась с места — колеса зашуршали по рыхлому снегу, Черныш фыркнул, выбрасывая облачко пара, и потянул.

Выехали на дорогу с проселка. Я сидел сзади, у края тента, и смотрел назад. Лесная дорога уходила в серую дымку, петляя между холмами. Позади остались скалы перевала — там остались ворота, которые чудом открыли, там остался Десятник, рискующий головой. Там остался Каменный Предел.

Я ждал, что почувствую что-то особенное. Облегчение? Радость освобождения? Тоску? Но внутри была та же пустота, что и в меридианах — мы просто переехали невидимую черту. Лес здесь был таким же, снег — таким же белым и холодным, небо — таким же серым. Границы существуют только на картах и в приказах королей. Для беглеца любая земля — чужая, пока он не остановится.

Но все же… воздух казался иным. Я вдохнул полной грудью, чувствуя, как он заполняет легкие до отказа.

— Чисто? — бросил Брок через плечо, не оборачиваясь.

Я вгляделся в серую даль дороги — ни движения, ни темных точек, ни звука погони. Только тишина зимнего леса.

— Чисто, — ответил я.

— Ну и ладно. Ну и хорошо, — проворчал охотник, щелкнув вожжами. — Но расслабляться рано, мастер. Мы еще даже не начали.

Повозка набрала ход — лес сомкнулся за нами, скрывая путь назад. Дорога под колёсами менялась медленно. Час за часом двигались на юг, и я отмечал перемены взглядом, привыкшим искать дефекты в металле — пики холмов, что нависали над нами последние дни, вжались в землю, превратившись в увалы; Лес тоже стал иным — угрюмые ели, стоявшие стеной, потеснились, уступая место высоким лиственницам, голые ветви чертили в небе паутину.

Сам снег перестал быть пудрой, что забивается в нос и режет глаза — здесь лежал влажной простынёй, лип к копытам Черныша и срывался с веток шлепками при порывах ветра. Воздух стал гуще и сырее.

— Тр-р… — Брок поморщился, потирая плечо — ткань на месте удара койота потемнела. — Чертова тварь… Когти у них ядовитые, что ли? Ноет так, будто гвоздь вбили.

— Дай гляну? — предложил я.

— К вечеру, — отмахнулся охотник. — На ходу не сподручно. Но вожжи перехвати, малец. Рука затекла, сил нет.

Я перебрался на козлы, принял кожаные ремни. Черныш, почувствовав смену возничего, прянул ухом, но шаг не сбавил. Управлять живым существом странно — в кузне привык контролировать неживую материю — огонь, там все подчинялось физике, Ци и моей воле. Здесь чувствовал пульсацию мышц и своенравный характер зверя.

Брок откинулся на мешки, надвинул шапку на глаза, но видел, что мужик не спит — рука лежала на топорище.

Тишину леса нарушал лишь скрип колёс да редкое фырканье коня. А потом появился этот звук.

Сначала подумал, показалось — тонкая вибрация на грани слышимости, но звук нарастал и становился отчетливее. Высокая нота, полная тоски. Плач шел из чащи слева и переливался, то затихая, то взлетая вверх, похожий на флейту.

Я невольно натянул вожжи. Черныш всхрапнул, беспокойно переступая ногами. Ульф за спиной завозился, бормоча что-то испуганное.

— Слышишь? — спросил тихо.

Брок сдвинул шапку на затылок и посмотрел в сторону леса.

— Слышу, — буркнул он. — Не дрейфь. Это не по нашу душу.

— Что это? Духовный зверь?

— Он самый. — Охотник почесал усы. — Туманная Лиса — редкая тварь, в Пределе таких почти не встретишь, им там холодно, а здесь, видишь, водятся. Шкурка у них — чистое серебро, в лунную ночь светится так, что читать можно.

Я вгляделся в чащу, пытаясь увидеть источник звука, но лес хранил тайны.

— Опасная?

— Для нас? Нет. Если только ты не курица, — хмыкнул Брок. — Она мелкая, с зайца размером, но шустрая… Я когда на пятой ступени был, пытался такую скрасть. Куда там! Ты ее видишь, моргнул — а ее уже нет, только туманное облачко висит. «Шаг Тумана» у них в крови, способность такая. Скачут сквозь пространство, как блохи по собаке.

Плач повторился, но уже жалобнее.

— А чего воет так? — спросил я. — Ранена?

Брок сплюнул за борт.

— От любви, — в голосе прозвучал сарказм. — Дурные они. Живут парами, всю жизнь — одна пара. Если один помрет, второй рядом ложится и голодом себя морит, пока не издохнет. А у этого, видать, просто подруга на охоту ушла — вот и сидит, скулит на весь лес. Ждет.

Охотник покачал головой.

— Чересчур сентиментальное зверье. Полчаса друг друга не видят, а трагедия, будто конец света. Тьфу.

Мужик отвернулся, поправляя повязку на плече, но заметил, как дрогнул уголок рта под усами. В ворчании было слишком много наигранной грубости. Слишком много горечи для простого рассказа о повадках зверя. Тоскливый плач существа, ждущего пару — явно задел какую-то струну в душе старого практика, которую тот старательно прятал.

Я посмотрел на его профиль с морщинами у глаз. Брок всегда казался одиноким волком, которому никто не нужен, кроме денег и выпивки. Но сейчас…

— А сам-то, Брок? — спросил негромко, не глядя на него, а следя за дорогой. — Ты по паре не воешь?

Охотник замер — рука на топоре напряглась.

— Любимая была? — уточнил, стараясь, чтобы голос звучал просто. — Или дети?

В лесу вновь заплакала лиса, и звук повис между нами, требуя ответа.

Брок расхохотался, словно ворон, подавившийся костью. Смех прозвучал в тишине леса громко, спугнув с ветки птицу.

— Я? Любимая? — хлопнул себя по колену свободной рукой. — Ну ты скажешь, малец! Да у меня баб было — по всем кабакам Предела не пересчитать! В каждом порту — по зазнобе, как говорится, хоть у нас и портов-то нет.

Мужик повернулся ко мне, скаля зубы в широкой ухмылке, но глаза оставались холодными.

— Свобода, парень, дороже любых сисек. Хоть бы и во-от таких, — он очертил в воздухе внушительные полушария. — Баба — она ж как якорь. Сначала сладко стелет, а потом то крышу почини, то денег дай, то дома сиди… А я — охотник. Сегодня здесь, завтра — кишки на елке висят. Зачем мне хомут на шею?

Мужик снова хохотнул, ожидая, что поддержу шутку, но я промолчал — смотрел не отводя взгляда. Усмешка на лице Брока дрогнула и замерла, потом сползла, обнажив усталость.

— Чего уставился? — буркнул тот, отворачиваясь к лошадиному крупу. — Думаешь, вру?

— Думаю, что не все так просто, — ответил тихо.

Повисла тишина. Лишь колёса шуршали по мокрому снегу, да где-то далеко, уже едва слышно, продолжала плакать Туманная Лиса.

Брок молчал долго. Я думал, что разговор окончен, но вдруг тот заговорил снова, глядя строго перед собой, на покачивающиеся уши Черныша.

— Была одна…

Мужик дернул плечом, поправляя перевязь топора.

— Лет пять назад. Есть такая деревенька в низине — Ивовый Брод — там, где Холодная Вода впадает в Быстрину. Глухомань — дворов двадцать, не больше. Рыбаки да охотники.

— Ивовый Брод… — повторил я.

— Девчонка там жила, — продолжил Брок, не слушая меня. — Рыжая, как солнце на закате. Волосы такие… аж горели, когда свет падал. Худенькая, жилистая. И немая с рождения — ни звука сказать не могла.

Он замолчал, подбирая слова, непривычные для грубого языка.

— Я туда за шкурами заезжал, ну и… приглянулась. Папаша у нее хромой был, старик совсем, сам по хозяйству не справлялся. Я начал помогать — дрова порублю, крышу поправлю. Она выйдет на крыльцо, смотрит, улыбается, и ничего говорить не надо. Понимаешь?

Кивнул, хотя он этого не видел.

— Без всякой этой мути, без лишних слов, от которых голова болит. Просто… чисто. Мы на речку ходили. Сядем на берегу, она камушки в воду бросает, круги считает. А я сижу рядом, смотрю на нее, и так мне спокойно внутри, будто и нет никаких тварей, нет кровищи этой бесконечной.

Голос старого охотника стал мягче, исчезли хрипотца и бравада.

— Думал я… дурак старый, думал — может, и правда осесть? Домик поправить. Охотиться для своих, а не для Клана. Она ведь меня ждала. Я приезжал — а она у ворот стоит, будто чуяла.

— Что случилось? — спросил, уже догадываясь об ответе.

Руки Брока сжались.

— Люди Барона приехали, — выплюнул тот. — Тогда еще старый Ульрих жив был, но этими делами не он заправлял, а сынок — Конрад. Собирали девок по деревням в замок, в услужение. «Мобилизация рабочей силы», мать их.

— Она немая, — сказал я. — Какой от нее прок в служанках?

— Прок есть — принеси подай. Но им не для работы надо было, — Брок глянул исподлобья. — Для утех. Я слышал, что в замке болтают про Конрада — порченый он, парень. Любит… ломать. Особенно тех, кто ответить не может.

Почувствовал, как внутри шевельнулось Пламя — без Ци, просто эмоции. Образ молодого барона, трусливого и жестокого, всплыл в памяти.

— Ты не искал ее? — спросил я.

— Нет.

Ответ прозвучал резко.

— А чего искать? Чтоб найти? Чтоб узнать, что с ней этот выродок сделал? Или увидеть, как ее в ров выбросили, как куклу сломанную?

Брок покачал головой.

— Я и так знаю, и ты знаешь. Ни к чему душу рвать. Лучше помнить, как она у реки сидела. Живая.

Он тяжело вздохнул.

— Вот так, парень. Хотел бы я ту бабу в жены взять. Чего уж там… Хотел. — Мужик шмыгнул носом, возвращая привычную маску цинизма. — Да только жизнь — она такая штука — не все, чего хочешь, сбывается.

— Мне жаль, — сказал ему. Слова показались плоскими и ненужными, но других не было.

Брок фыркнул.

— Жаль ему… Оставь жалость для убогих. Я к тому говорю: довольствуйся тем, что есть, малец — вот дорога под колесами, вот снег, вот ты, я, дурень этот спит. Мы живы, мы на свободе. А что завтра будет — хрен его знает. Может, доберемся до твоей кузни у моря. А может, в нас патруль стрелами утыкает.

Я дернул вожжами, подгоняя Черныша, который начал сбавлять ход на подъеме.

— Так что радуйся, пока дышишь, и не загадывай. А рыжих… — он криво усмехнулся, но глаза остались грустными. — Рыжих мне хватило.

Туманная Лиса замолчала, словно дослушав его историю. Мы ехали дальше в наступающий день, и колеса повозки отмеряли версты прочь от могил прошлого.

Дни слились в бесконечную ленту под копытами Черныша. Время потеряло счет, превратившись в череду одинаковых действий: подъем, дорога, короткий привал, снова дорога, ночевка.

Но мир вокруг менялся. К исходу первого дня после перевала горы окончательно отступили — сменились пологими увалами. Лес отбежал от обочин, открывая простор. На дороге стали попадаться люди — одинокие сани с сеном, группа пилигримов в бурых рясах, бредущих по обочине. Смотрел на них, и внутри росло странное чувство: мы вырвались — действительно едем по землям, где люди не ждут каждый день смерти из-под земли.

На вторую ночь встали в густом ельнике. Костер горел ярко — дрова здесь были суше. Ульф храпел, укрывшись с головой. Брок клевал носом, привалившись к колесу. Я же, следуя привычке, попытался найти путь к силе. Встал в стойку «Тысячелетнего Вулкана» — ноги полусогнуты, спина прямая, дыхание — глубокое и размеренное. Закрыл глаза, пытаясь нащупать то место внизу живота, где раньше бушевал океан огня.

Тишина. Похоже на возвращение в дом, который покинули хозяева. Стены на месте, очаг есть, но холоден и темен. Искал искру, хоть малейший отклик тепла, но натыкался на молчание поврежденных каналов.

Перед глазами вспыхнуло окно:

[ДИАГНОСТИКА: Целостность меридианов — 32 %]

[Регенерация за сутки: 0 %]

[Статус: Стагнация. Активные техники невозможны.]

Выдохнул, разжимая кулаки.

На третий день въехали в небольшую деревню на перекрестке — полсотни добротных домов, обнесенных невысоким частоколом. «Три Дуба», гласила вывеска над постоялым двором.

Здесь было людно и шумно — пахло дымом, навозом и свежим хлебом. Люди не выглядели затравленными — мужики обсуждали цены на зерно и ярмарку в Соль-Арке, смеялись, курили трубки. Никто не говорил о Матери Глубин — для них война со Скверной была далекой сказкой, страшилкой для детей.

Мы остановились у лавки старьевщика.

— Сиди тихо, — буркнул Брок, спрыгивая с повозки. — И помни: ты — Арн, племянник мой непутевый, здоровяк — Грут, а я — дядюшка Горн.

— Понял, — кивнул я.

Торг был долгим — Брок ругался, размахивал руками, называл лавочника кровопийцей, но в итоге вернулся с тюком вещей.

— Грабеж средь бела дня! — ворчал мужик, кидая мне сверток. — Серебряный за это тряпье! В Оплоте за такие деньги можно было бы полкоровы купить!

Я развернул покупку. Шерстяная шапка, крепкие сапоги, подбитые мехом и добротные рукавицы, как раз мне по размеру.

— Спасибо, дядя Горн, — усмехнулся, примеряя обновку.

— Не паясничай, — огрызнулся мужик, но видел, что тот доволен. Мы растворялись в этом мире — становились обычными путниками, каких тысячи.

Четвертый день принес тревогу — на привале развернул бумажный пакетик с лекарством Ориана, и увидел, что на дне осталось порошка ровно на два раза.

— Кончается зелье-то? — заметил Брок.

— Почти.

Высыпал дозу на язык — знакомая горечь, но странное дело — страха остаться без поддержки алхимии не было. Прислушался к телу — холод, который мучил первые дни, отступил. Я сидел на ледяном ветру в расстегнутом тулупе и чувствовал себя комфортно.

[Анализ состояния]

[Пассивный эффект «Внутреннее Пламя»: Активен (минимальный режим).]

[Терморегуляция: Норма. Зависимость от препаратов снижена.]

Тело адаптировалось — помнило огонь. Даже с разрушенными каналами плоть, прошедшая пять ступеней Закалки, оставалась крепкой.

— Я в порядке, — сказал, сворачивая бумажку. — Выдержу.

Брок кивнул, но взгляд скользнул к нашему мешку с едой — там было куда хуже, чем с лекарством. Остатки хлеба можно было пересчитать по пальцам, а мяса на один укус.

— Зато жрать скоро будет нечего, — мрачно констатировал охотник. — Если Грут продолжит молотить как мельница, завтра будем кору грызть.

Ночь пятого дня прошла спокойно, но сон был чутким — считал дни в уме, отмечая вехи пути. Мы отдалялись от опасности, каждый шаг приближал к неизвестности Столицы.

Под утро приснилось мирное пламя в очаге — теплое и живое.

Я проснулся от звука. Кап. Тишина. Кап. Кап. Лежал с закрытыми глазами, балансируя на грани сна и яви. Первая мысль подсказала — дождь. Но дождь шумит, шуршит, барабанит, а это были редкие капли, срывающиеся с высоты и разбивающиеся о что-то твердое.

Открыл глаза. Кострище перед навесом — серая груда промокшего пепла. Сквозь сплетение ветвей пробивался желтый свет. Я откинул полог и выбрался наружу — сапог ушел в рыхлую землю. Вокруг стояли деревья, названия которых не знал в этом мире. Могучие великаны с толстыми стволами и корой, изрезанной морщинами. Стройные деревья с ветвями, тянущимися к небу, стояли без листвы.

Снег таял. Вокруг чернели проталины бурой земли, на которой лежала прошлогодняя трава.

Сделал глубокий вдох, и голова закружилась. Пахло мокрой землей, пахло жизнью — запах напомнил апрель в Подмосковье, поездки на дачу, когда нужно расчищать дорожки от последнего снега. Мир, который потерял — мир, который, казалось, обрел снова.

— Тепло… — прошептал, подставляя лицо солнечному лучу.

Кожа отозвалась дрожью — тело, измученное холодом, впитывало мягкое тепло, как губка. На секунду показалось, что могу просто стоять так вечность — никуда не бежать и никого не спасать. Просто дышать.

— Чему лыбишься? — хриплый голос Брока разрушил момент.

Охотник сидел на бревне у потухшего костра и выглядел мрачнее тучи. Мужик явно не разделял восторга перед природой.

Перед ним на расстеленной тряпице лежали остатки наших запасов — жалкая горстка. Половина черствого каравая, кусок вяленого мяса размером с ладонь и пустая фляга, которую тот перевернул вверх дном, вытряхивая последнюю каплю.

— Красоте чтоль улыбаешься? — Брок кивнул на солнечных зайчиков, пляшущих на тающем снегу. — Красоту в котел не положишь.

Мужик поднял тяжелый взгляд.

— Еды осталось на день, максимум на два, если будем клевать как воробьи. Чернышу овса — на одну кормежку. Мы проели всё, пока петляли по лесам.

Я спустился с небес на землю. Желудок тут же напомнил о себе, подтверждая слова охотника.

— До Соль-Арка сколько? — спросил у него.

— Неделя, если повезет, — буркнул Брок, убирая мясо обратно в мешок… — Нужно пополнить запасы сегодня же, иначе до столицы доедут только наши скелеты.

В этот момент полог повозки дернулся, и наружу вывалился Ульф — заспанный, лохматый, потянул носом воздух, чихнул и вдруг застыл, глядя на солнце — лицо озарилось радостью.

— Тепло! — прогудел великан, раскинув руки. — Кай, смотри! Солнышко греет!

Парень подбежал к ближайшему дереву, ткнул пальцем в висящую каплю воды, засмеялся, когда та упала ему на нос.

— Водичка! Не лед! Водичка!

Ульф бегал по поляне, шлепая сапогами по грязи, трогал кору, щурился на свет. Ему все равно, что еды осталось на день — ему хорошо здесь и сейчас.

— Ладно, — выдохнул Брок, поднимаясь. — Грут прав. Солнце светит — и то хлеб. Собирайся, мастер. Перекусим крошками и в путь. Нужно выбраться на тракт, пока нас тут окончательно не разморило.

Мы быстро раскидали скудный завтрак. Черныш, получивший остатки овса, переминался с ноги на ногу, чувствуя весну — шкура лоснилась, в глазах появился живой блеск — конь тоже устал от зимы. Через десять минут повозка уже скрипела, выбираясь с поляны.

Я оглянулся напоследок. Место ночевки выглядело как обещание — мы ушли далеко от проклятых гор. Брок сидел на козлах, вглядываясь вперед — туда, где лесная дорога должна была вывести к людям.

— Где-то здесь, — пробормотал тот, щурясь от солнца. — Если память не изменяет… должен быть перекресток.

Лес расступился внезапно, словно кто-то раздвинул зеленые шторы. Мы выехали на развилку, где лесная колея вливалась в утоптанную грунтовку, расходящуюся в две стороны. Посредине, на островке пожухлой травы, торчал покосившийся деревянный столб. Когда-то на нем были прибиты две поперечные доски-указатели, почерневшие от дождей и времени.

— Тр-р-у! — Брок натянул вожжи. Повозка скрипнула и встала.

Охотник спрыгнул на землю, подошел к столбу и поскреб ногтем дерево.

— Какого лешего… — пробормотал, задирая голову.

Я перегнулся через борт — доски были на месте, но надписи исчезли, будто кто-то старательно соскреб ножом или тесаком, оставив на древесине шрамы. Ни названий, ни стрелок, ни расстояний.

— Что там, дядя Горн? — спросил я, играя свою роль, хотя вокруг никого не было.

— Пусто, — сплюнул Брок. — Кто-то очень не любит чужаков в этих краях или просто развлекался от скуки. Видал такое на пограничье: местные сбивают знаки, чтобы обозы плутали и заезжали к ним в деревни ночевать да тратиться.

Мужик огляделся по сторонам, почесывая усы — вид у него был растерянный.

— Я тут был лет пять назад… — протянул неуверенно. — Помню, что тракт где-то рядом, но вот направо или налево…

Охотник поднял голову к небу — солнце, яркое и желтое, висело справа, медленно катясь к зениту.

— Так… Столица на юго-западе. Мы шли от перевала… — Брок прищурился, выстраивая в голове карту. — Налево — это к болотам, там гиблое место, топь. Значит, нам направо — к югу.

Он решительно вернулся к повозке и забрался на козлы.

— Направо, — повторил, словно убеждая себя. — Там должны быть деревни. Даже если промахнемся мимо тракта, хоть еды купим. Есть тут одно местечко… Травный Двор кличут.

— Травный Двор? — переспросил я, пока Черныш послушно поворачивал на правую колею.

— Ага. Деревенька алхимиков, — пояснил Брок, устраиваясь поудобнее. — Не то чтобы там великие мастера сидели — до столичных им как до луны пешком, но варят честно, дешево и много. Мази от ломоты, настойки от лихорадки, порошки от жуков. Города им заказы шлют целыми списками, а они варят и обозами отправляют.

— Зачем сидеть в глуши, если работаешь на город? — удивился я. Логистика казалась странной — проще перевезти производство к потребителю.

— Травы, — Брок указал кнутом на низину, открывающуюся за деревьями. — Тут, у ручьев, растут какие-то особые корни. Жень-трава, синецвет, еще какая-то дрянь. Местные говорят, пересадить нельзя — дохнут или силу теряют. Вот алхимики эти упрямые и сидят тут.

Я кивнул, понимая их логику. Сам мечтал о кузне у моря не потому, что там клиентов больше, а потому что душе так спокойнее.

— А опасно там? — спросил я. — Раз товары ценные возят, значит, и желающие поживиться найдутся.

Брок хмыкнул.

— Бандиты туда сунуться не рискуют. Знают — головы не унесут. Алхимиков этих охраняют серьезные ребята — наемники на пенсии или охотники, которым надоело по лесам бегать. Двое или трое там точно есть, уровня седьмого или даже восьмого ступени Закалки.

Седьмая и восьмая ступень — это серьезно. В Оплоте таких бойцов можно было пересчитать по пальцам одной руки, и Йорн был сильнейшим, как раз и был восьмой ступени, а здесь они просто охраняют огороды.

— Молчаливые они, правда, — добавил Брок. — Слова лишнего не скажут, но я знаю, как разговорить. Охотник охотника всегда поймет, особенно если флягу поднести — узнаем, что в мире творится, спокойно ли на тракте.

Мы ехали по дороге, которая становилась все шире. Снега почти не осталось, колеса шуршали по влажной, но твердой земле.

— Брок, — спросил после паузы, вспоминая рекомендацию Системы. — А среди этих алхимиков… есть кто-нибудь стадии Пробуждения? Целитель, например?

Охотник поперхнулся воздухом и коротко рассмеялся.

— Пробуждения? В деревне? — посмотрел на меня как на умалишенного. — Парень, ты шутишь? Практик Пробуждения — это как золотая монета в куче навоза. Редкость страшная.

Мужик посерьезнел.

— Таких в Столицу за ноги тащат. Великие Дома платят любые деньги, чтобы заполучить себе целителя ранга Пробуждения. Это ж жизнь, малец. Продление молодости, лечение ран, которые обычного человека в могилу сведут.

— А если он не хочет? — спросил я.

— Не хочет? — Брок криво усмехнулся. — Если практик силен, его не так-то просто заставить — это верно, но у Домов свои методы. Сначала предлагают золото, потом титулы. А если упирается… находят, за что прихватить — родня, долги, компромат. В общем, в глуши таких не встретишь, а если и встретишь — беги, потому что за ним наверняка идет охота похлеще, чем за нами.

Молча кивнул, принимая информацию. Моя надежда найти целителя здесь и сейчас рассыпалась в прах, но я и не питал иллюзий — слишком ценный ресурс, слишком большая сила. Если когда-нибудь восстановлю меридианы и достигну Пробуждения, сам стану такой «золотой монетой». Желанной добычей.

— Ладно, не вешай нос, — Брок хлопнул вожжами. — До Пробуждения нам как до самой луны, а вот до еды — рукой подать.

Лес окончательно расступился. Впереди, за полем, где из-под снега торчала прошлогодняя стернь, показалась широкая полоса.

Брок довольно хлопнул себя по коленям.

— Ха! — выдохнул мужик, в звуке было торжество. — Старый пень, а котелок-то еще варит! Не заблудились!

Повозка мягко вкатилась на утрамбованную землю — колеса перестали стучать на корнях и зашуршали ровно.

Вокруг кипела жизнь. Впервые за время бегства мы были не одни по настоящему. Вдали, на горизонте, ползла длинная змея торгового каравана — тяжелые, крытые парусиной фуры, запряженные медлительными волами. Навстречу по обочине шагала группа людей с посохами и котомками за плечами.

— Ой! — Ульф высунулся из-под тента, глаза стали круглыми. — Кай, смотри! Домов на колесах много!

— Это обоз, — усмехнулся Брок, но в голосе не было ворчливости — мужик был рад видеть людей не меньше нашего. — Торговцы зерно везут или лес.

— А вон! Птичка! Большая птичка! — Ульф ткнул толстым пальцем в небо, где кружил хищник.

— Не птичка, а ястреб, дурья башка, — поправил охотник, но тут же добавил мягче: — Охотничий. Видишь ремешки на лапах? Дорогая скотина — стоит больше, чем вся наша повозка вместе с нами.

Я смотрел на эту картину — на движение, на людей, занятых делом, и чувствовал, как внутри разжимается пружина, скрученная месяцами напряжения. Вот он, нормальный мир — здесь торгуют, путешествуют, охотятся с ястребами. Здесь жизнь идет своим чередом.

— А вон дяди на лошадях! — снова крикнул Ульф, указывая вперед. — Красивые!

Брок осекся на полуслове — улыбка исчезла мгновенно. Охотник прищурился, вглядываясь вдаль.

— Это не просто дяди, — процедил сквозь зубы. — Это патруль.

Я перевел взгляд. Навстречу нам, двигаясь рысью, ехала группа всадников — пятеро крепких мужчин в одинаковых темно-зеленых плащах с серебряной вышивкой на груди. Хорошие кони, ухоженная амуниция, прямые спины. Руки в перчатках покоились на бедрах, недалеко от рукоятей длинных мечей.

— Столичные? — спросил тихо, чувствуя, как внутри вновь натягивается струна.

— Нет, — Брок покачал головой. — Арденхольм — ближайший крупный город к столице. Это местная стража на выезде. Разведка или дозор.

— Они ищут нас?

— Не знаю. — Охотник быстро оглядел нашу повозку, проверяя, не торчит ли что-то подозрительное. — По идее — рано. Гонцы не могли нас обогнать, мы срезали путь. Но… береженого духи берегут.

Всадники приближались.

— Ульф, вглубь! — скомандовал Брок шепотом, но властно. — Сиди тихо. Рот не открывай, даже если спросят. Понял?

— Ульф понял. Ульф будет молчать, — пробасил великан и послушно вжался в мешки в углу повозки.

Я натянул шапку поглубже, скрывая лицо.

— Спокойно, — выдохнул Брок. — Легенда наготове. Мы — крестьяне, едем в Травный Двор. Дядя Горн и племянник Арн. Улыбаемся, но не скалимся.

Всадники были уже в двадцати шагах — видел их скучающие лица. Лица профессионалов, которые делают рутинную работу. Командир патруля — мужчина с рыжими бакенбардами, цепким взглядом сканировал встречный поток. Глаза скользнули по нашей повозке и задержались на Черныше — конь слишком хорош для простой телеги, но Брок намеренно не чистил его утром, оставив на боках грязь и репьи. Взгляд переместился на Брока, ссутулившегося на козлах, потом мазнул по моей фигуре под тентом.

Момент истины.

— Доброго дня, служивые! — гаркнул усатый, изображая простоватую радость и приподнимая шапку. — Далеко до Арденхольма? А то задница уже отсохла трястись!

Командир патруля даже не придержал коня.

— День пути, если кляча не сдохнет, — бросил равнодушно, проезжая мимо.

Остальные всадники последовали за ним, не удостоив взглядом.

Повозка катилась дальше. Десять метров. Двадцать. Брок с шумом выдохнул, и его плечи опустились.

— Пронесло… — прошептал усатый, вытирая испарину со лба. — Видал, малой? Просто осмотр. Рутина.

Охотник обернулся ко мне, в глазах блеснул азарт.

— Ничего особенного, но привыкай, Арн. Чем ближе к Столице, тем чаще будем таких встречать. Главное — морду кирпичом и не дергаться. Они ищут бандитов или беглых каторжников с клеймом, а не нас.

— Ульф молчал! — донеслось из глубины повозки гордое сопение. — Ульф хороший!

— Молодец, здоровяк, — усмехнулся Брок. — Возьми сухарь.

Я откинулся на мешки, чувствуя, как адреналин покидает кровь, оставляя слабость. Сработало. Мы просто невидимки — маленькие люди в большом мире. Инстинкт, который вопил об опасности все это время, наконец-то затих… Или нет.

Что-то царапнуло сознание — какая-то деталь, взгляд того командира. Мужчина не просто смотрел — он приценивался.

Сзади раздался дробный стук копыт — теперь не удаляющийся, а приближающийся. Резкий и быстрый.

— Эй! — грубый окрик хлестнул по ушам. — Стой! Повозка — стоять!

Брок замер — спина окаменела. Я прильнул к щели в тенте.

Всадники развернулись — все пятеро нагоняли нас, рассыпаясь веером, чтобы отрезать путь к обочине. Скучающее выражение исчезло — теперь там была настороженность. Ладонь командира сжимала рукоять меча.

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Что? Что мы сделали не так? Черныш? Мой слишком прямой взгляд? Или Ульф высунулся не вовремя? А может… может, ориентировки на нас уже висят на каждом столбе? «Старик, подросток и великан».

— Не дергайся, — голос Брока звучал тихо, сквозь стиснутые зубы. — Спокойно. Посмотрим, чего хотят.

Но его рука медленно потянулась под козлы — туда, где лежал завернутый в тряпку топор.

Всадники окружили, отрезая путь. Тень от лошади командира упала на меня, закрывая солнце.

Дерьмо.