Скрежет в костях Заблудья

Глава 13 Урок краеведения

Идти днем по Заблудью было странно.

После ночного кошмара, когда каждый куст пытался тебя схватить, а воздух звенел от напряжения, дневная улица казалась обманчиво мирной. Серое небо, пыльная дорога, покосившиеся заборы. Обычная умирающая деревня в средней полосе России.

Если не присматриваться.

Если не замечать, что в огородах не растет ничего, кроме лебеды и полыни. Что на дверях нет ручек (зачем входить, если никто не выходит?). Что тишина здесь не деревенская (где собаки, петухи, трактора?), а ватная, больничная.

Алена шагала быстро, стараясь держать ритм Игната. Старик шел размашисто, по-хозяйски, с ружьем на плече, словно обходил свои угодья.

Чур ехал в кармане куртки Алены.

Сначала он пытался сидеть в капюшоне, но Игнат сказал, что «говорящий горб» его нервирует. Пришлось переехать в глубокий накладной карман. Оттуда торчала только мохнатая голова с большими ушами и любопытный нос.

— Левее бери, — скомандовал Чур, высунув нос. — Там у Петровых яма выгребная обвалилась еще в девяносто восьмом. В говно провалишься — я тебя отмывать не буду.

Алена послушно обошла подозрительно зеленую лужайку.

— Ты-то откуда знаешь? — хмыкнул Игнат, не оборачиваясь. — Ты ж говорил, дальше забора не ходишь.

— Я домовой, а не слепой, — огрызнулся Чур. — Я слухами землю полню. Сорока на хвосте принесла. У нас, знаешь ли, своя почта.

— Почта… — Игнат сплюнул. — Нет тут почты. И людей нет. Одни оболочки.

— Не скажи, — возразил Чур, устраиваясь поудобнее в кармане (Алена чувствовала его тепло через ткань, как грелку). — Оболочки тоже развлекаться умеют.

Они прошли мимо дома с заколоченными крест-накрест окнами. На калитке висел ржавый почтовый ящик, забитый сухой листвой.

— Вон, взять хоть Кузьмича, — Чур кивнул на дом. — Почтальон наш бывший. Когда Вера умерла и барьеры шататься начали, Кузьмич первым смекнул: чтобы Тихим не стать, надо дело делать. Ритуал соблюдать.

Алена поправила лямку рюкзака. Книга за спиной молчала, но давила весом.

— И что он делал?

— Письма носил, — хихикнул Чур. — Брал старые газеты, рвал на клочки, в конверты пихал и разносил. По всей деревне. Стучит в окно, орет: «Вам повестка!» или «Вам перевод!».

Люди сначала пугались. А потом радоваться стали. Хоть какая-то новость. Открывают — а там обрывок «Правды» за 85-й год. Но все равно приятно. Вроде как жизнь идет.

— И где он сейчас? — спросил Игнат.

— Кончился, — вздохнул Чур. — Бумага у него кончилась. А без бумаги какой он почтальон? Сел на крыльцо, сумку обнял и забыл, как дышать. Теперь Тихий. Вон, сидит.

Алена посмотрела на крыльцо.

Там действительно сидела сгорбленная фигура в синей форменной фуражке, надвинутой на нос. Фигура не шевелилась.

Алену передернуло. Смешная байка про сумасшедшего почтальона вдруг обернулась трагедией. Человек боролся с забвением как мог. Имитировал жизнь, пока были ресурсы.

— Чур, — тихо спросила она. — А ты?

— Чего я? — буркнул Домовой, прячась обратно в карман.

— Почему ты ушел? Вчера ты говорил, что без тебя дом умрет. Что Хозяин его по бревнышку раскатает.

Чур помолчал. Алена чувствовала, как он возится там, внутри, устраивая гнездо из носового платка.

— А он уже умер, Алена, — глухо донеслось из кармана. — Дом умер сегодня утром.

Игнат остановился. Обернулся.

— Как умер? Мы ж там ночевали. Печь топили.

— Топили… — передразнил Чур, высунув голову. — Ты трупу тоже можешь грелку поставить. Он от этого теплым станет, но живым — нет.

Домовой посмотрел назад, туда, где за крышами скрылся высокий конек крыши Вериного дома.

— Дом жив, пока в нем есть Хозяйка. И пока в нем есть Смысл. Вера была Смыслом. Книга была Смыслом (хоть и дрянным). А теперь?

Он посмотрел на Алену своими желтыми глазами.

— Ты уходишь. Книгу уносишь. Вера в могиле. А я кто? Сторож пустоты? Я бы сидел там, паутину караулил, пока крыша бы мне на голову не рухнула.

Чур вздохнул — тяжело, по-человечески.

— Скучно это, внучка. Я за тридцать лет на это болото насмотрелся. Тошно. А ты говоришь — робот-пылесос. Микроволновка.

Он мечтательно прищурился.

— Интересно же. Вдруг там, в городе, домовые по вай-фаю бегают? Или в розетках живут? Я ж, считай, деревенщина. Мира не видел.

Алена улыбнулась.

— Ты просто авантюрист, Чур.

— Я практичный! — фыркнул он. — Если уж помирать, так с музыкой. Или с пользой. А сидеть пнем и ждать, пока Михалыч дверь выломает — увольте.

— Михалыч… — напрягся Игнат. — Кстати о птичках. Где он? Магазин закрыт был, когда мы шли.

— Михалыч сейчас занят, — махнул лапой Чур. — Он армию собирает.

— Армию? — Алена остановилась.

— Ну а то. Ты его унизила. Книгой пугала, тушенку отжала. Он такое не прощает. Он сейчас всех своих должников трясет. Всех, кто у него на крючке. «Кильку жрал? Жрал. А ну, бери вилы, иди ведьму ловить».

Чур похлопал лапкой по ткани кармана.

— Так что, ребята, шевелите поршнями. У нас фора небольшая. К вечеру он нас искать начнет. А нюх у него хороший, на страх и на Книгу настроенный.

Игнат помрачнел. Поправил ружье.

— Значит, в Школу — и сразу в Лес. Нечего тут рассиживаться.

— А почему в Школу? — спросила Алена. — Коробка с зубами указывала на Скит. Скит в лесу. Зачем нам крюк делать?

Игнат сплюнул в пыль.

— Потому что «Поляна Трех Сестер» — это ориентир для лешего. А для человека это просто три елки посреди болота. Там трясина. Там «окна» (это когда трава растет, а под ней — бездна). Без карты мы там ляжем через километр.

— А в Школе карты есть?

— Должны быть, — кивнул Игнат. — До Тумана там мелиораторы штаб держали. Болота осушали. У них карты подробные были, каждый ручеек прописан. Если архив цел — найдем проход к Скиту по твердой земле.

— Если цел… — проворчал Чур. — В Школе сейчас тоже… весело.

— А там кто? — спросила Алена. — Тихие?

— Хуже, — сказал Чур. — Ученые.

— Что?

— Придем — увидишь. Только рот не разевай и на вопросы не отвечай. Они информацию любят больше, чем Михалыч тушенку. Затянут в разговор — очнешься через год за партой, с таблицей умножения вместо мозгов.

Они свернули за угол.

Перед ними открылась площадь, в центре которой стояло двухэтажное кирпичное здание.

Старая советская школа. Типовой проект. Белые колонны у входа, облупившаяся штукатурка, большие окна.

Но в отличие от остальных домов, Школа не выглядела мертвой.

Окна были чисто вымыты. На подоконниках стояли горшки с цветами (правда, цветы были сухими, но горшки — ровными рядами).

Над крыльцом висел красный флаг. Выцветший до бледно-розового, но аккуратно подшитый.

А на дверях висела табличка. Свежая, написанная мелом на черной доске:

«ИДЕТ УРОК. ТИШИНА».

— Пришли, — шепнул Игнат. — Оружие на виду не держи. Они пугаются. Но палец с крючка не снимай.

Алена посмотрела на школу. От здания веяло не угрозой, а каким-то безумным, стерильным порядком.

— Чур, — шепнула она карману. — А кто там главный?

— Тамара Павловна, — ответил Чур, и в его голосе прозвучало уважение пополам с ужасом. — Директор. Она еще при Брежневе тут всем заправляла. Туман пришел, люди с ума сошли, а она… она просто расписание не поменяла.

— И что она делает?

— Учит, — сказал Чур. — Того, кто попадется.

Игнат толкнул тяжелую входную дверь.

Она открылась бесшумно (петли были смазаны!).

Из темноты вестибюля пахнуло мелом, половой тряпкой и старой бумагой.

Запах первого сентября.

Запах детства.

Но здесь, в Заблудье, он пугал сильнее, чем запах гнили. Потому что гниль — это естественно. А школа посреди ада — это патология.

Где-то в глубине коридора звякнул школьный звонок.

Дзынь-дзынь-дзынь!

— Опоздали, — прошептал Чур, прячась глубже в карман. — Урок начался.

Внутри было тихо. Не той ватной, гнетущей тишиной, что висела над болотами, а тишиной дисциплинированной. Тишиной, которая наступает, когда учитель входит в класс.

Под ногами не скрипели половицы — пол был выкрашен свежей (откуда?) рыжей краской и натерт до блеска. В воздухе висела взвесь меловой пыли, щекочущая нос.

Стены коридора были выкрашены в казенный синий цвет. На них висели плакаты, нарисованные от руки на обратной стороне старых обоев:

«ЧИСТОТА — ЗАЛОГ ПАМЯТИ».

«ПОВТОРЕНИЕ — МАТЬ ВЫЖИВАНИЯ».

«НЕ ЗАБЫЛ САМ — НАПОМНИ ТОВАРИЩУ».

Алена шла, стараясь ступать неслышно. Эхо её шагов казалось кощунственным грохотом в этом храме порядка.

— Жутко, — прошептала она. — Чище, чем у нас в клинике.

— Тамара Павловна грязь не любит, — отозвался Чур из кармана. — Она говорит: «Грязь снаружи — грязь в голове». А тех, у кого грязь в голове, здесь быстро списывают в утиль.

Игнат крепче сжал ружье. Он чувствовал себя неуютно. Лес, волки, болота — это было понятно. А школа… Школа вызывала в нем давно забытый детский трепет перед двойкой и вызовом родителей.

— Где тут география? — буркнул он. — На втором этаже?

— Ага. Кабинет 204. По главной лестнице и направо.

Они прошли мимо ряда вешалок. На крючках висели ватники, старые пальто и шапки-ушанки. У каждой вещи был номерок, вырезанный из картона.

Порядок. Безумный, идеальный порядок.

Вдруг из-за приоткрытой двери слева донесся голос.

Женский. Строгий. С металлическими нотками, от которых невольно хотелось выпрямить спину.

— …Итак, повторяем тему прошлого урока. Столицы союзных республик. Иванов?

Алена замерла. Игнат жестом показал ей прижаться к стене.

Они осторожно заглянули в класс.

Это был кабинет литературы. Портреты Пушкина, Толстого и Гоголя висели на стенах, строго взирая на происходящее.

За партами сидели люди.

Человек двадцать.

Это были не дети. Это были старики и женщины неопределенного возраста. Одеты они были бедно — в штопаные свитера, линялые платья, — но очень опрятно. Воротнички застегнуты на все пуговицы. Руки сложены на партах «лодочкой».

За первой партой сидел седой мужик с всклокоченной бородой. Он мучительно морщил лоб.

— Э-э-э… — тянул он. — Минск… Киев… Э-э-э…

— Садись, Иванов. Плохо, — отчеканил голос. — Ташкент забыл. Ригу забыл. Память слабеет, Иванов. Ты хочешь выйти в коридор?

Мужик вжался в парту, замотал головой. В его глазах плескался ужас.

— Нет, Тамара Павловна! Не хочу! Я выучу! Я к завтрашнему дню…

— Завтра может не наступить, если ты забудешь сегодня.

Учительница вышла из-за стола.

Это была высокая, сухая женщина. Седые волосы стянуты в тугой пучок на затылке (казалось, кожа на лице натянулась от этого пучка). На носу — очки в роговой оправе, одно дужка перемотана синей изолентой. Одела она была в строгий коричневый костюм, который, наверное, носила еще в восьмидесятых.

В руках она держала длинную деревянную указку.

— Класс! — скомандовала она. — Хором! Столица Латвийской ССР?

— Рига! — выдохнули двадцать глоток. Слитный, монотонный гул.

— Год основания Москвы?

— 1147!

— Формула воды?

— Аш-два-о!

Алена смотрела на это с профессиональным ужасом.

Это был не урок. Это была терапия.

Эти люди спасались от Тумана. Они зубрили факты, даты, названия, чтобы мозг работал. Чтобы нейронные связи не распадались. Они построили плотину из школьной программы, чтобы сдержать поток забвения.

— Пошли, — шепнул Игнат. — Пока они заняты.

Они попытались проскользнуть мимо двери.

Но половица под ногой Игната — единственная скрипучая половица во всей школе — предательски взвизгнула.

Голос в классе смолк.

Тишина стала звенящей.

— Кто в коридоре? — прозвучал голос Тамары Павловны. Спокойный. Властный.

Игнат замер.

Алена почувствовала, как Чур в кармане сжался в комок.

Дверь класса распахнулась.

На пороге стояла Директор. Она смотрела на них поверх очков.

Её глаза были серыми, выцветшими, но абсолютно ясными. В них не было той мутной пелены, что у Тихих. В них был интеллект. Холодный, заточенный, как скальпель.

Она перевела взгляд с ружья Игната на рюкзак Алены.

— Опоздавшие? — спросила она.

Игнат, здоровый мужик с двустволкой, вдруг ссутулился и спрятал ружье за спину, как рогатку.

— Мы это… Тамара Пална… Мы просто мимо…

— Мимо школы не проходят, Игнат, — отрезала она. — В школу приходят учиться. Или учить.

Она шагнула к ним. Указка в её руке недвусмысленно качнулась.

— А ты кто такая? — она посмотрела на Алену.

— Я… Алена. Внучка Веры.

При имени «Вера» лицо директрисы дрогнуло. Каменная маска на секунду дала трещину.

— Внучка… — она прищурилась. — Да. Вижу. Глаза те же. И осанка.

Она подошла ближе, втянула носом воздух.

— Пахнет от тебя… чужим. Городом пахнет. Бензином. Кофе. Свежестью.

Из-за её спины, из класса, начали выглядывать головы «учеников».

Они смотрели на Алену с жадным, голодным любопытством.

— Новенькая? — прошелестел шепот.

— Из Города?

— Она знает… она помнит…

— Тихо! — ударила указкой по косяку Тамара Павловна.

Шепот смолк.

— Зачем пришли? — спросила она, не спуская глаз с Алены. — У нас урок. Мы не любим, когда нарушают расписание.

— Нам карта нужна, — сказал Игнат, стараясь говорить твердо. — Карта топей. Мелиораторская. Мы знаем, она у вас в географии лежит.

— Карта… — Тамара Павловна усмехнулась. — Знание — сила, Игнат. А сила стоит дорого. Мы здесь, в отличие от Веры, благотворительностью не занимаемся. Мы знания копим.

Она преградила им путь.

— Хотите карту? Платите.

— У нас тушенка есть, — начала Алена.

— Тушенка! — презрительно фыркнула директриса. — Еда для живота. Живот набьешь — а голова пустая останется. Нет, милая. Нам нужна пища для ума.

Она шагнула к Алене вплотную.

— Ты из Города. У тебя в голове — свежий мир. Новости. Политика. Песни. Мода. Цены в магазинах.

Она обернулась к классу.

— Ребята! Новенькая пришла! Она расскажет нам политинформацию!

Класс загудел. Теперь это был не гул зубрёжки. Это был гул надежды.

Люди начали вставать из-за парт. Они выходили в коридор, окружая троицу.

Старухи в платках, мужики в ватниках. Их глаза горели фанатичным блеском.

— Кто сейчас президент? — выкрикнул кто-то.

— Какой год?

— «Алла Пугачева» еще поет?

— А колбаса почем? «Докторская» есть?

— Какая погода в Москве?

Они тянули к Алене руки. Руки были в чернильных пятнах, пальцы дрожали.

— Расскажи! Расскажи! Нам нужно помнить! Нам нужно знать, что мир есть!

Они не хотели её убить. Они хотели её «выпить». Информационно.

Алена попятилась, упершись спиной в стену.

Книга в рюкзаке нагрелась. Она чувствовала этот коллективный голод. Память — валюта. А информация — наркотик.

— Тихо! — рявкнула Тамара Павловна, но её голос потонул в шуме. Дисциплина рухнула при виде свежего источника.

— Расскажи нам!

Толпа сжимала кольцо. Игнат попытался выставить ружье, но чья-то рука схватила ствол.

— Не надо стрелять, дедушка… Ты лучше скажи, трамваи еще ходят? Пятый номер ходит?

Это было безумие. Жажда фактов, превратившая людей в информационных вампиров.

— Алена, — прошипел Чур из кармана. — Валить надо. Они тебя сейчас на цитаты разберут.

— Как? — шепнула она.

— Отвлекающий маневр! — скомандовал Домовой. — Кидай меня!

— Что?

— Кидай меня в класс! Быстро!

Алена сунула руку в карман, нащупала теплый комок и, не раздумывая, швырнула Чура через головы учеников в открытую дверь кабинета.

Домовой пролетел по воздуху серым снарядом и приземлился на учительский стол.

Никто не заметил. Все смотрели на Алену.

— Ну же, деточка! — наседала Тамара Павловна. — Какой сейчас век? Двадцать первый? А машины летают?

И тут…

ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ!

Звонок над дверью взорвался оглушительным трезвоном.

Но это был не обычный звонок.

Звук был рваным, бешеным, неправильным.

А следом из класса донесся грохот и дикий скрежет — когти по грифельной доске.

Кр-р-р-р!

Звук, от которого сводит зубы.

Толпа замерла. Все головы повернулись к классу.

На черной доске, поверх аккуратно выведенной даты, огромными, корявыми буквами само собой писалось слово:

«КАН ИКУ ЛЫ!!!»

А по классу летали тряпки, глобус сорвался с оси и скакал по партам, как мяч, сбивая чернильницы.

— Что это?! — взвизгнула Тамара Павловна. — Кто нарушает порядок?!

Хаос. Идеальный порядок рухнул.

Ученики, привыкшие к строгой дисциплине, впали в ступор. Летающий глобус и надпись на доске сломали их шаблон.

— Бежим! — заорал Игнат, вырывая ружье.

Он толкнул ближайшего «ботаника» плечом, пробивая брешь в оцеплении.

Алена рванула за ним.

— Наверх! — крикнул Игнат. — В географию!

Они пронеслись мимо ошарашенной директрисы, которая хватала ртом воздух, глядя на погром в своем храме.

Лестница. Пролет. Второй этаж.

Здесь было пусто и пыльно.

— 204! — считал двери Игнат. — 201… 202…

Снизу доносился топот и крики Тамары Павловны:

— Ловите их! Они сорвали урок! В угол! На горох!

— Вот он! — Игнат ударил ногой в дверь с табличкой «Кабинет Географии».

Дверь вылетела.

Они ввалились внутрь.

Запах старой бумаги. Пыль столбом.

Кабинет был завален рулонами. Карты, схемы, чертежи.

— Ищи! — гаркнул Игнат, баррикадируя дверь стулом. — Карту мелиорации! Синяя такая, с печатями!

Алена кинулась к столам.

Карты СССР. Карты мира. Политическая карта Африки 1980 года…

Где же?

Снизу уже бежали. Топот десятков ног.

— Откройте! — голос директрисы за дверью срывался на визг. — Верните дисциплину! Вы не имеете права!

Стул под ручкой двери затрещал.

Алена перерывала стеллаж.

«План посева». «Схема электроснабжения».

Вот!

Тонкий, длинный тубус. Наклейка: «Торфяники и гидросистема. Заблудье. 1988».

— Нашла! — крикнула она.

— В окно! — скомандовал Игнат.

Он подбежал к окну, распахнул раму. Второй этаж. Внизу — клумба с засохшими бархатцами.

— Прыгай!

— А Чур?! — Алена оглянулась.

В этот момент вентиляционная решетка под потолком с грохотом вывалилась.

Из черной дыры, весь в мелу и паутине, вывалился Чур.

Он чихнул.

— Апчхи! Ну и пылища! Зато глобус знатно летал!

Он прыгнул Алене на плечо.

— Валим, ребята! У них там педсовет начинается, сейчас нас исключать будут! С занесением в личное дело!

Дверь кабинета затрещала под ударами.

— Прыгай! — повторил Игнат.

Алена перемахнула через подоконник.

Секунда полета. Удар. Перекат (спасибо тренировкам).

Рядом тяжело приземлился Игнат.

Они вскочили и побежали прочь от школы, сжимая в руках заветный тубус.

За спиной, из окна второго этажа, высунулась Тамара Павловна. Она грозила им указкой.

— Двойка! — кричала она им вслед. — Всем двойка! Завтра с родителями в школу!

Но они уже не слушали.

Они бежали к Лесу.

Урок был окончен. Перемена началась.