Скрежет в костях Заблудья

Глава 5. Цена вопроса

Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным звуком, отсекая серую улицу.

Внутри магазина царил полумрак. Окна были заложены кирпичом почти доверху, оставляя лишь узкие бойницы под потолком, сквозь которые просачивался пыльный свет.

Воздух здесь был густым, как кисель. Пахло не продуктами.

Пахло старым деревом, пряностями (гвоздикой и черным перцем), дешевым табаком и чем-то металлическим — сладковатым запахом ржавчины и крови.

Алена замерла у входа, давая глазам привыкнуть к темноте.

Магазин изнутри казался огромным. Потолки терялись во тьме, а стеллажи уходили вглубь длинными рядами, образуя лабиринт.

— Проходи, не стой на сквозняке, — прогудел Михалыч.

Он стоял за высоким прилавком, похожим на крепостную стену. С его места просматривался весь зал.

Тесак он отложил, но далеко убирать не стал — лезвие тускло блестело на деревянной столешнице, изрубленной глубокими шрамами.

Алена сделала шаг вперед, сжимая лямку рюкзака.

Она шла вдоль полок, сканируя ассортимент.

Справа стояло то, что можно найти в любом сельпо.

Пирамиды консервных банок «Килька в томате» с выцветшими, пожелтевшими этикетками. Казалось, их выпустили еще до распада Союза.

Пачки соли, окаменевшие от влажности.

Коробки спичек.

Хозяйственное мыло — темные, пахнущие щелочью бруски.

Бутылки водки «Пшеничная» с белыми этикетками.

Но слева…

Левая сторона магазина напоминала кунсткамеру или лабораторию безумного алхимика.

Здесь полки были заставлены стеклянными банками. Разными — от трехлитровых до крошечных, из-под детского питания или лекарств.

Крышки были залиты сургучом или перемотаны синей изолентой.

Внутри банок клубился туман.

Где-то он был серым, почти прозрачным. Где-то — густым, чернильно-синим. В одной банке пульсировало что-то золотистое, похожее на светлячка.

Алена подошла ближе, не в силах оторвать взгляд.

На каждой банке был наклеен бумажный ярлычок. Почерк — размашистый, грубый, химическим карандашом.

«Первый поцелуй. 1986». (В банке плавало что-то розовое, нежное).

«Гордость за сына. 2001». (Золотое свечение).

«Смех без причины. Дата стерта». (Прозрачный, легкий газ).

Были и другие банки. Темные. Тяжелые.

«Страх темноты».

«Ревность».

«Убийство по неосторожности».

Эти стояли на нижней полке, в тени. От них веяло холодом.

— Руками не трогать! — рявкнул Михалыч. Его голос эхом отразился от стен. — Стекло тонкое. Разобьешь — надышишься чужим горем, потом не откачают.

Алена отдернула руку.

— Это… товары? — спросила она.

— Это валюта, — усмехнулся Михалыч. — Кто-то сдает, кто-то покупает. Круговорот. Некоторые, знаешь ли, любят чужой радостью закинуться, когда своей нет. Как наркоманы.

В глубине зала, между стеллажами с крупой, послышалось шарканье.

Алена обернулась.

К прилавку, прижимая к груди пустую авоську, брел человек.

Мужичок. Маленький, сухой, в пальто, которое было ему велико размера на три.

Его трясло. Крупной, алкогольной дрожью.

Он не смотрел на Алену. Он видел только Михалыча. Или, скорее, то, что стояло за спиной Михалыча на полке.

Водку.

Мужичок подошел к прилавку и положил на него дрожащие руки.

— Михалыч… — заскулил он. — Душа горит. Выручай.

Мясник посмотрел на него сверху вниз, как на таракана.

— Семеныч. Опять ты. Вчера же приходил.

— Вчера… вчера мало было… Михалыч, дай «беленькую». В долг запиши. Я отработаю. Я дров наколю…

Михалыч покачал головой. Его лысина блестела в свете тусклой лампочки.

— Дрова у меня есть. И долг твой, Семеныч, уже в тетради не помещается. Ты пустой.

— Не пустой! — взвизгнул мужичок. — Есть еще! Я найду!

Михалыч вздохнул — тяжело, театрально. Достал из-под прилавка пустую банку с завинчивающейся крышкой. Поставил перед мужичком.

— Ну, ищи. Только мусор не давай. Про погоду не возьму. Про рыбалку твою — тоже, там вранья много. Давай чистое. Детское есть? Или уже всё пропил?

Семеныч зажмурился. Его лицо исказилось от напряжения. Он рылся в своей голове, как в помойном ведре, пытаясь найти хоть что-то ценное.

— Есть… — прошептал он. — Велосипед. «Школьник». Папка подарил. На день рождения. Красный. Звонок блестит…

Михалыч прищурился.

— Велосипед… Ну, на поллитру потянет. Если с эмоцией. Давай.

Он открутил крышку банки и резко поднес её к лицу мужичка.

— Выдыхай! — скомандовал он.

Алена затаила дыхание.

Семеныч открыл рот.

Из его горла вырвался не воздух.

Из него потекла серебристая, вязкая субстанция. Она была похожа на ртуть или густой сигаретный дым. Она светилась изнутри слабым, теплым светом.

Субстанция медленно, неохотно перетекла в банку.

Мужичок дергался, его пальцы скребли по дереву прилавка. Из глаз текли слезы.

Это выглядело как рвота. Как физическое исторжение части себя.

Как только последняя капля упала в банку, Михалыч ловким движением закрутил крышку.

Семеныч обмяк, едва не упав на пол.

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел в одну точку. В его глазах что-то погасло. Огонек разума стал тусклее.

— Держи, — Михалыч поставил перед ним бутылку водки.

Семеныч схватил её обеими руками, прижал к груди, как ребенка.

— Спасибо… — прошептал он.

— А что ты мне отдал, помнишь? — спросил Михалыч с ухмылкой.

Семеныч наморщил лоб.

— Я… я отдал… за велосипед.

— А какой велосипед? Кто подарил?

Мужичок моргал. Его лицо было пустым.

— Не помню, — тихо сказал он. — Просто… просто велосипед.

Он развернулся и побрел к выходу, шаркая подошвами. Он забыл отца. Забыл радость подарка. У него осталась только водка и пустота.

Михалыч взял банку, встряхнул её (серебристый дым закружился вихрем) и наклеил чистую бумажку. Карандашом вывел: «Велосипед. Радость. 1975».

Поставил банку на полку за спиной.

Потом перевел взгляд на Алену.

Его глазки-бусинки блеснули жадным интересом.

— Ну что, красавица. Насмотрелась? Теперь твоя очередь. Чего желаешь?

Он оперся огромными ручищами о прилавок, и Алена почувствовала себя мухой, которую рассматривает паук.

— У тебя, я вижу, товара много. Ты полная. Городская.

Алена подошла к прилавку. Дерево столешницы было иссечено ножом и пропитано въевшейся грязью.

Она чувствовала на себе взгляд маленьких глазок-бусинок. Михалыч смотрел на нее не как мужчина на женщину, а как мясник на тушу, прикидывая, где сделать надрез, чтобы снять шкуру целиком.

— Мне нужен стандартный набор, — сказала Алена, стараясь не смотреть на банку с «Велосипедом», которая все еще слабо светилась за спиной продавца. — Крупа. Тушенка. Чай. Спички. Соль.

Михалыч хмыкнул, почесав тройной подбородок.

— Хороший набор. На неделю хватит, если экономить.

Он наклонился вперед, и прилавок жалобно скрипнул.

— А чем платить будем, городская?

Алена сняла рюкзак. Медленно, чтобы не спровоцировать резких движений.

Достала кошелек.

Вытащила пять тысяч рублей — красную, хрустящую купюру.

Положила на прилавок.

Сверху положила банковскую карту «Gold».

— Этого хватит? — спросила она. — Курс доллара я не знаю, но пять тысяч — это много хлеба.

Михалыч посмотрел на деньги. Потом на Алену.

Его лицо начало краснеть. Он беззвучно трясся — он смеялся.

— Пять тысяч... — выдавил он сквозь смех. — Много хлеба... Ой, не могу...

Внезапно смех оборвался.

Рука Михалыча мелькнула с невероятной для такой туши скоростью.

Бам!

Тесак вонзился в столешницу.

Прямо посередине купюры и пластиковой карты.

Алена не успела даже моргнуть. Если бы она не убрала пальцы секундой раньше — осталась бы без них.

Михалыч выдернул тесак.

Купюра была разрублена пополам. Карта треснула, чип разлетелся блестящими осколками.

— Бумага, — презрительно бросил Михалыч, смахивая обрезки на пол, как мусор. — И пластик. Ты мне еще фантики от конфет предложи.

Он навис над ней. От него пахло потом, сырым мясом и чесноком.

— Ты, я погляжу, совсем дура, раз сюда приперлась с этим мусором. Здесь это не едят. Здесь этим не греются.

Алена стояла неподвижно. Сердце колотилось, но внешне она осталась спокойной. Это была её профессиональная броня: когда пациент агрессивен, сохраняй нейтральность.

— Я поняла, — сказала она ровно. — Деньги не ходят.

— Ходят, — возразил Михалыч, вдруг сменив гнев на милость. — Но не за еду. За информацию — может быть. За ночлег в сарае — может быть. А тушенка... Тушенка — это жизнь. А за жизнь платят жизнью.

Он наклонился ближе и шумно втянул носом воздух, принюхиваясь к ней.

Его ноздри раздувались.

— О-о-о... — протянул он. — А запах-то какой... Сложный. Не твой.

Алена напряглась.

— О чем вы?

— Пахнет чужим страхом, — прошептал Михалыч, блаженно прикрыв глаза. — Чужим горем. Чужими секретами. Много... сотни слоев. Ты их коллекционируешь, что ли?

Он открыл глаза. В них светилась догадка.

— Ментовка? Нет, руки нежные, глаза слишком умные. Судья? Тоже нет, властью не пахнет, пахнет... сочувствием.

Он щелкнул пальцами.

— Мозгоправ! Точно? Лечишь души разговорами?

Алена молчала. Отрицать было бессмысленно — он «читал» её, как открытую книгу.

— Психолог, — коротко ответила она.

— Бинго! — гаркнул Михалыч. — Я так и знал! Деликатес!

Он хлопнул ладонью по прилавку.

— У психологов самые вкусные воспоминания. Вы же всё в себя впитываете, как губки. Пропускаете через себя. Это уже не сырое мясо, это... фарш. Со специями.

Он наклонился к ней, понизив голос до вкрадчивого шепота.

— Слушай, док. Давай договоримся. Ты мне — одну историю. Не свою. Чужую. Самую страшную. Клиентскую. Про маньяка какого-нибудь, или про извращенца.

Он облизнул губы.

— А я тебе — царский паек. Тушенку армейскую, гречку, сгущенку... Сгущенку любишь?

Искушение было велико.

Отдать чужую историю? Историю пациента? Это даже не её личная боль. Это профессиональная тайна, но здесь нет этического комитета. Здесь есть только голод.

Можно отдать историю Артёма про лифт. Или историю того мальчика из окна.

Это легко. И она получит еду.

Алена почувствовала, как предательская мысль «соглашайся» скользнула в сознание.

Но тут же всплыла другая.

Если я начну торговать пациентами, я перестану быть врачом. Я стану как он. Мясником.

— Нет, — сказала она.

Улыбка сползла с лица Михалыча.

— Нет? — переспросил он тихо. — Гордая? Или жадная?

— Я не торгую людьми. Ни живыми, ни мертвыми.

Михалыч снова взял тесак. Постучал лезвием по ладони.

— Зря. Ой, зря... — пробасил он. — Голод — не тетка. Через три дня приползешь. Будешь умолять, чтобы я взял. Но цена будет другой.

Он посмотрел на пустую тару за своей спиной.

— Знаешь, что я делаю с такими принципиальными? Я жду. А пока жду... я могу ускорить процесс.

Он кивнул на дверь.

— Выйти отсюда трудно, док. Дверь тяжелая. Замок заедает. А я могу случайно... забыть ключ. И посидишь ты тут в темноте. С моими баночками. Послушаешь, как они шепчутся.

Это была прямая угроза.

Он собирался запереть её здесь. Взять измором.

Михалыч начал медленно обходить прилавок, сжимая тесак. Выход был за его спиной.

Он отрезал её от двери.

— Давай, док. Не ломайся. Одно воспоминание. Маленькое. Про инцест? Про убийство? Ну?

Алена отступила на шаг назад, упираясь спиной в полку с банками. Стекляшки жалобно звякнули.

Бежать было некуда.

Она сунула руку в рюкзак.

Нащупала холодный переплет.

Нащупала нож. Нож против тесака — смешно.

А вот Книга...

— Стой, — сказала она. Голос был тихим, но в нем зазвенела сталь.

Михалыч остановился в двух шагах от неё. Он был огромным, как гора.

— Чего стоять? Плати или...

Алена резко выдернула руку из рюкзака.

Но не с ножом.

Она вытащила черную тетрадь.

И с размаху хлопнула ею по ближайшей полке с крупой.

Грохот в тишине прозвучал как выстрел.

На обложке, в свете тусклой лампы, белело слово: «ДОЛЖНИКИ».

Михалыч замер.

Его глазки-бусинки расширились. Тесак в руке дрогнул и опустился.

Он узнал эту тетрадь.

— Откуда... — прохрипел он. Голос его сел, потеряв всю свою гулкость. — Откуда у тебя это?

Алена положила руку на обложку, чувствуя, как от книги исходит странный холод.

— Я — внучка Веры, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — И я пришла забрать долг.

Михалыч побледнел. Его красное лицо стало цвета несвежего сала.

Он сделал шаг назад.

— Вера умерла... Книга должна была сгореть...

— Рукописи не горят, Михалыч, — усмехнулась Алена, чувствуя, как страх уходит, сменяясь пьянящим ощущением власти. — Открываем? Или так договоримся?

Она сделала вид, что собирается открыть тетрадь.

— Нет! — взвизгнул мясник, выставив перед собой свободную руку. — Не открывай! Не читай вслух!

— Тогда слушай, — сказала Алена, вспоминая строчку, которую выучила наизусть. — Михалыч. Грех: Жадность. Долг: Проход.

Она сделала паузу.

— И еда. Полный рюкзак еды. В счет процентов за три года просрочки.

Михалыч стоял, тяжело дыша. Он переводил взгляд с Алены на тетрадь и обратно. В его глазах боролись жадность и животный ужас перед магией Книги.

Ужас победил.

— Бери... — буркнул он, отступая за прилавок и пряча тесак. — Бери, ведьма. Всё бери. Только Книгу спрячь. Она фонит.

Михалыч двигался с яростью загнанного зверя.

Он сметал продукты с полок и швырял их на прилавок. Банки с тушенкой гремели, ударяясь о дерево. Пачки гречки падали с глухим шлепаньем.

— На! — рычал он. — Жри! Подавись!

Алена не вздрагивала. Она стояла прямо, держа руку на рюкзаке, где лежала Книга.

Это было пьянящее чувство. Смесь адреналина и темного, холодного торжества. Еще минуту назад она была жертвой, которую хотели запереть в темноте. Теперь она диктовала условия.

Психолог внутри неё шептал: «Осторожно. Власть — это наркотик. Не подсядь».

Михалыч швырнул последнюю банку — сгущенку с сине-белой этикеткой. Она покатилась по прилавку и остановилась у руки Алены.

— Всё, — выдохнул мясник. — Проценты закрыты. Долг за проход списан. Больше я тебе ничего не должен.

Он уперся кулаками в стол, нависая над ней. Его лицо лоснилось от пота, глаза горели ненавистью.

— Ты думаешь, ты победила, док? Думаешь, нашла волшебную палочку?

Алена молча начала сгребать продукты в рюкзак. Банки приятно оттягивали плечи. Это была жизнь. Калории. Энергия.

— Я думаю, что мы заключили сделку, — спокойно ответила она.

— Сделку… — Михалыч сплюнул на пол. — Вера тоже так думала. Ходила тут, королевой себя мнила. «Я знаю ваши грехи», «я держу ваши души»… И где она теперь? В сырой земле.

Алена застегнула молнию на рюкзаке.

— Вера умерла от старости.

— Вера сгорела! — рявкнул Михалыч. — Эта Книга её сожрала. Ты думаешь, почему она холодная? Потому что она тянет тепло из хозяина. Сначала руки мерзнут, потом сердце останавливается.

Он оскалился.

— Таскай, таскай. Она тяжелая. Скоро горб вырастет. А потом начнешь забывать, кто ты такая, и сама ко мне придешь. Только я тогда дверь не открою.

Алена закинула рюкзак на плечо. Вес был ощутимым, но приятным.

— Спасибо за предупреждение, Михалыч. И за тушенку.

Она развернулась и пошла к выходу. Спину жгло. Она ждала удара — тесаком, банкой, проклятием.

Но удара не последовало. Мясник боялся Книги больше, чем ненавидел Алену.

Дверь магазина открылась со скрежетом, выпуская её на воздух.

После спертого, пряного духа лавки уличный воздух показался стерильным.

Алена сделала глубокий вдох.

Она сделала это. Она добыла еду. Она выжила.

Она спустилась с крыльца на площадь.

И остановилась.

Площадь изменилась.

Когда она заходила внутрь, здесь было пусто.

Теперь у постамента с гнутой арматурой стояли люди.

Трое.

Один — тот самый «Счетовод» с пустой тачкой. Он перестал бормотать цифры. Он стоял, опираясь на ручки своей тележки, и смотрел на неё мутными бельмами.

Второй — Семеныч, пьяница, продавший велосипед. Он сидел на земле, прижимая к груди бутылку, и раскачивался. Но его взгляд был прикован к её рюкзаку.

Третья — женщина в платке, замотанная в какие-то тряпки так, что лица не видно. Она стояла неподвижно, как столб.

Они молчали.

Они просто смотрели.

Смотрели на то, как она выходит из лавки Михалыча живой и с полным рюкзаком.

В Заблудье новости распространялись не через интернет. Они передавались через саму землю, через корни, через воздух.

Наследница вернулась. Наследница открыла Книгу. Наследница нагнула Мясника.

Алена поудобнее перехватила лямки рюкзака и двинулась сквозь строй.

— Добрый день, — бросила она, проходя мимо Счетовода.

Тот не ответил. Но когда она прошла, он вдруг повернул голову. Шея хрустнула.

— Четыре… — прошелестел он ей в спину. — Четыре банки тушенки… два кило гречи… Богатая…

Алена ускорила шаг.

Ей казалось, что взгляды этих людей — липкие, холодные — тянутся за ней, как паутина.

Это были не приветливые соседи. Это были голодные духи, которые увидели источник пищи.

У Михалыча они боялись просить. Но она — не Михалыч. Она — хрупкая женщина.

Она свернула в переулок, ведущий к дому бабушки.

Дом был виден в конце улицы — темный, надежный. Крепость.

Нужно дойти. Запереть дверь. Выпустить Чура. Съесть, наконец, этой чертовой каши.

За спиной послышался шорох.

Хруст гравия.

Алена резко обернулась.

Улица была пуста. Серые заборы, пыль, тишина.

Но ощущение чужого присутствия не исчезло.

Кто-то шел за ней.

Не открыто, как те трое на площади. А скрытно. Прячась за углами.

Алена нащупала в кармане ключ. Он был горячим.

Значит, угроза реальна.

Она почти побежала.

Взлетела на крыльцо.

Сунула ключ в скважину. Руки дрожали, металл звякнул о накладку.

Давай же…

Замок щелкнул.

Алена ввалилась в сени и захлопнула дверь, навалившись на неё спиной.

Задвинула засов.

Накинула крючок.

— Чур! — позвала она. — Я принесла еду!

Тишина.

Дом молчал.

Из горницы не доносилось ни звука. Ни шуршания веника, ни ворчания.

Алена прошла в комнату.

— Чур?

Пусто.

Веник лежал посреди пола.

А на столе, там, где она оставила кошелек, лежало кое-что другое.

Лист бумаги, вырванный из той самой школьной тетради.

И на нем — корявые, написанные углем буквы:

«ОНИ УЗНАЛИ ПРО КНИГУ. Я УШЕЛ В ПОДПОЛ. ДО НОЧИ НЕ ЗОВИ. И ОКНА ЗАШТОРЬ. СЕГОДНЯ БУДУТ ГОСТИ».

Алена выронила рюкзак.

Банки глухо звякнули внутри.

Победа над Михалычем была пирровой. Она показала зубы, но этим лишь привлекла внимание всей стаи.

Алена подошла к окну.

Сквозь мутное стекло она увидела, как в начале улицы, там, где переулок сворачивал к площади, показалась фигура.

Человек с тачкой.

Он остановился и медленно поднял руку, указывая на её дом.