Скрежет в костях Заблудья

Глава 8. Мертвый выгон

Деревня кончилась внезапно, словно кто-то провел невидимую черту.

Только что под ногами хрустел гравий пыльной улицы, и вдруг — мягкая, влажная земля, поросшая бурой травой.

Заборы остались позади. Спину больше не сверлили взгляды из-за занавесок.

Но легче не стало.

Здесь, на открытом пространстве, Алена почувствовала себя маленькой и беззащитной.

Небо нависало низко, касаясь верхушек деревьев серым брюхом. Воздух был другим — сырым, тяжелым, пахнущим прелой листвой и грибницей.

Это был запах осени, но не золотой и нарядной, а поздней, гнилой, ноябрьской. Хотя по календарю в её голове всё ещё должен был быть август.

Тропинка, нарисованная Чуром на карте, виляла между кочками, уводя на запад.

Алена шла быстро, стараясь не сбиваться с ритма.

Рюкзак давил на плечи. Книга внутри лежала смирно, но Алена чувствовала её присутствие — как кусок льда, прижатый к пояснице.

Впереди, в серой дымке, показались очертания строений.

Ферма.

Длинные, приземистые бараки с проваленными крышами напоминали скелеты огромных животных, наполовину вросшие в землю.

Стены из силикатного кирпича почернели от сырости. Двери, сорванные с петель, лежали в грязи.

Чур предупреждал: «Ферму обходи стороной».

Алена свернула с тропы, забирая влево, чтобы обогнуть развалины по широкой дуге.

Она смотрела под ноги, чтобы не оступиться в кротовую нору.

И поэтому заметила их не сразу.

Она подняла голову, только когда услышала звук.

Тяжелое, влажное дыхание.

Ф-ф-ф… хр-р-р…

Алена замерла.

Впереди, метрах в двадцати, прямо на её пути, стояло стадо.

Коровы.

Штук пятнадцать.

Они не паслись. Трава под их ногами была пожухлой и несъедобной.

Они просто стояли. Неподвижно, как памятники самим себе.

Их шкуры, когда-то пестрые, теперь были грязно-серого цвета, свалявшиеся клочьями.

Бока ввалились так глубоко, что можно было пересчитать ребра. Хребты торчали острой пилой.

Ветер шевелил их шерсть, но сами животные не двигались. Ни хвост не дрогнет, ни ухо не повернется.

Алена сделала шаг назад. Ветка под ногой хрустнула.

Звук в тишине прозвучал как выстрел.

Ближайшая корова медленно повернула голову.

Алена вцепилась в лямки рюкзака.

Глаза животного были затянуты белой пеленой. Сплошное бельмо. Ни зрачка, ни радужки. Из угла глаза текла темная, густая слизь.

Корова смотрела на неё. Слепая, но видящая.

За ней повернула голову вторая. Третья.

Через секунду всё стадо смотрело на Алену.

Они не выглядели агрессивными. Они не били копытом, не опускали рога.

Они выглядели… пустыми.

Оболочки, из которых выпили жизнь, но забыли выключить механизм.

Путь лежал прямо сквозь них.

Слева — болото, затянутое ряской. Справа — стена колючего кустарника, через который не продраться.

Только вперед. Мимо них.

Сердце Алены забилось где-то в горле.

Инстинкт кричал: «Беги!»

Но разум психолога, закаленный годами работы с пограничными состояниями, возразил: «Нельзя. Побежишь — включишь у них инстинкт преследования. Они не хищники, но масса задавит. Ты должна идти как хозяйка».

Она вспомнила Михалыча. Его уверенность. Его силу.

Она вспомнила Книгу у себя за спиной.

В ней записаны долги людей. Может, и долги животных тоже?

Алена выпрямила спину. Глубоко вдохнула сырой воздух.

Сунула руку в карман, сжав мешочек с солью. На всякий случай.

— А ну… — сказала она громко. Голос дрогнул, но она тут же исправилась, добавив металла. — А ну, разошлись!

Она сделала шаг вперед.

Коровы не шелохнулись. Белые глаза следили за каждым её движением.

Алена шла прямо на ближайшую — огромную, костистую, с одним обломанным рогом.

Она заставила себя не сбавлять шаг. Не смотреть в сторону. Не показывать страха.

Я здесь власть. Я здесь право имею.

Когда до морды животного оставалось метра два, корова вдруг открыла рот.

Алена ожидала мычания. Низкого, трубного звука.

Но из глотки существа вырвался другой звук.

Тихий, сиплый стон.

— М-ма-а…

Это было похоже не на мычание, а на искаженное, растянутое слово «Мама». Или «Мало».

Звук был человеческим.

У Алены волосы встали дыбом под шапкой.

В этом стоне была такая тоска, такая безнадежность, что хотелось закрыть уши и упасть на землю.

Но она продолжала идти.

— Прочь, — бросила она, проходя в полуметре от морды.

Корова дернулась. Отшатнулась.

Тяжелые копыта чавкнули в грязи.

Она уступила дорогу.

Остальные животные тоже начали медленно, неохотно раздвигаться, образуя коридор.

Алена шла сквозь этот строй мертвых тел. Она чувствовала запах — не навоза и молока, а запах старой пыли и формалина.

Она слышала их дыхание — хриплое, булькающее.

Слышала тихие стоны, несущиеся со всех сторон:

— …м-ма…

— …б-бо…

— …н-не…

Она смотрела только вперед. На линию горизонта, где виднелись опоры ЛЭП.

Не оборачивайся. Не беги. Ты — внучка Веры. У тебя Книга.

Когда она миновала последнюю корову, спина стала мокрой от пота.

Ей хотелось рвануть с места, убежать от этого хора стонущих теней.

Но она заставила себя пройти еще метров пятьдесят спокойным шагом.

И только когда ферма скрылась за холмом, она позволила себе остановиться и опереться руками о колени, жадно глотая воздух.

— Господи… — выдохнула она.

Она оглянулась.

Стадо снова застыло. Они стояли спиной к ней, глядя на пустые развалины коровников. Они ждали. Чего? Доярку, которая умерла двадцать лет назад? Или конца света?

Алена вытерла пот со лба.

Первое испытание пройдено.

Впереди, разрезая лес уродливым шрамом, тянулась просека.

Железные опоры ЛЭП уходили вдаль, как виселицы.

Чур говорил: «Под проводами иди смело».

Но Алена уже поняла: в Заблудье слово «смело» означает лишь «быстро и не оглядываясь».

Лес расступился так же внезапно, как и начался.

Алена вышла на просеку.

Широкая, метров пятьдесят, полоса вырубленного леса тянулась от горизонта до горизонта, разрезая зеленую плоть тайги. По центру этой шрамовидной дороги шагали железные гиганты — опоры линии электропередач.

Они были ржавыми, скелетообразными, похожими на гигантские виселицы.

Провода местами были оборваны и свисали до самой земли спутанными клумбами, местами натянуты, как струны.

Здесь не было травы — только бурый мох и мелкий кустарник. И тишина. Но другая.

Не ватная, как в деревне, а звенящая. Напряженная.

Чур говорил: «Железо фон держит. Тени его не любят».

И правда, дышать здесь стало легче. Воздух пах озоном и мокрой ржавчиной. Гнетущее чувство чужого взгляда в спину исчезло.

Но появилось что-то другое.

Алена ступила на мох под опорами.

Сначала это был просто шум. Еле слышный, на грани восприятия. Как писк комара внутри уха.

З-з-з… ш-ш-ш…

Она потрясла головой. Звук не исчез. Наоборот, по мере того как она приближалась к железной ферме опоры, он становился отчетливее.

Это не было электричеством. Тока в проводах не было уже лет тридцать.

Это были голоса.

«…в Москве сегодня облачно, временами дождь…» — пробился сквозь статический шум бодрый женский голос.

Алена замерла.

Сердце пропустило удар.

Радио? Кто-то включил радио?

Она завертела головой, ища источник звука.

Никого. Только ржавый металл и серые тучи.

Звук шел отовсюду. Он вибрировал в самом железе, отражался от проводов. Огромная, заброшенная конструкция работала как гигантская антенна, ловящая сигналы из внешнего мира.

«…курс доллара на завтра…» — бубнил мужской баритон.

«…а сейчас для всех полуночников звучит эта песня…» — перебил его веселый диджей.

И заиграла музыка. Что-то попсовое, легкое, из нулевых.

Алена стояла, вцепившись руками в лямки рюкзака.

Слезы брызнули из глаз мгновенно, без предупреждения.

Это было больнее, чем встреча с монстрами.

Монстры пугали. А это… это напоминало о том, что она потеряла.

Там, где-то далеко, люди стояли в пробках, пили кофе, ругали погоду, влюблялись, слушали глупую музыку. Жизнь шла. Мир вертелся.

А она стояла посреди проклятого леса, с рюкзаком тушенки и дырой в памяти, и для того мира она уже не существовала. Она была «пропавшей без вести». Статистической погрешностью.

Музыка звучала так чисто, так маняще. Хотелось сесть прямо здесь, под опорой. Закрыть глаза. И слушать. Представлять, что она едет в такси по ночному проспекту, а не бредет по болоту.

Алена сделала шаг к опоре. Ей захотелось прижаться щекой к холодному металлу. Чтобы слышать лучше.

Но тут её взгляд упал вниз.

К основанию бетонного блока, на котором стояла железная нога вышки.

Там кто-то сидел.

Человек.

В синей ветровке и джинсах. Он сидел, обхватив металлическую балку руками, прижавшись к ней ухом. Словно пытался услышать секрет.

— Эй? — окликнула Алена, хотя уже знала ответ.

Человек не шелохнулся.

Алена подошла ближе, преодолевая желание убежать.

Это был не человек. Это был скелет, обтянутый сухой, пергаментной кожей. Одежда на нем истлела и выцвела, но всё еще сохранила форму.

Рядом лежал старый, прогнивший вещмешок.

Он сидел здесь давно. Годы.

Может быть, он тоже пытался уйти. Шел по просеке, как по компасу.

А потом услышал Голоса.

Услышал новости. Музыку. Голос родных мест.

И не смог уйти.

Он сел послушать. На минутку. Потом еще на одну.

Тоска по дому оказалась сильнее голода и жажды. Он так и умер — обнимая холодное железо, слушая эхо жизни, в которую не мог вернуться.

«…не переключайтесь, далее в программе…» — радостно пообещало радио в голове Алены.

— Нет, — сказала она твердо.

Она отступила от опоры.

Это ловушка. Другая, не такая, как на болоте, но не менее смертельная. Сирена, заманивающая моряков на скалы.

Ностальгия убивает волю.

Алена посмотрела на мертвеца.

— Спасибо, — шепнула она ему. — Ты предупредил.

Она зажала уши руками, хотя это не помогало — звук шел через кости черепа — и побежала.

Вперед, под проводами, стараясь не вслушиваться в слова.

«…счет матча два-один…»

«…мама, купи собаку…»

«…Алена, вернись…»

Последняя фраза заставила её споткнуться.

Это был не диктор. Это был голос Михаила. Её бывшего мужа.

«Алена, где ты? Вернись…»

— Вранье! — крикнула она в серый воздух. — Это просто радиоволны! Ты не настоящий!

Она ускорила шаг, почти переходя на бег.

Ржавые гиганты мелькали один за другим.

Голоса становились тише, превращаясь в неразборчивый гул, а потом и вовсе в статический треск.

Просека заканчивалась.

Земля под ногами пошла под уклон.

Кусты стали гуще, трава — выше и зеленее (ядовито-зеленая, болотная).

Шум в голове стих, сменившись звуком льющейся воды.

Журчание.

Алена выскочила к краю оврага.

Внизу, среди черных, скользких камней, текла вода.

Черный ручей.

Вода была темной, как крепкий чай или нефть. Она пенилась вокруг коряг, похожих на утопленников.

Алена остановилась, хватаясь за ствол березы, чтобы не скатиться вниз.

Тишина вернулась. Но теперь в ней не было ни голосов, ни коровьих стонов.

Только плеск воды.

На той стороне ручья склон поднимался вверх, поросший редкими соснами.

И там, врезанный в склон холма, виднелся бугор, крытый дерном.

Из бугра торчала труба.

И из трубы, растворяясь в сером небе, поднималась тонкая струйка белого дыма.

Живой дым. Запах горящего дерева.

Игнат был там.

Алена начала спуск. Ноги скользили по мокрой глине.

Она знала: самое трудное позади. Но почему-то именно сейчас, глядя на этот уютный дымок, ей стало по-настоящему страшно.

Спуск к ручью дался нелегко. Ноги скользили по жирной, мокрой глине, кроссовки увязали по щиколотку. Алена хваталась за ветки кустов, обдирая ладони, лишь бы не скатиться кубарем в черную воду.

Внизу было холодно. Овраг работал как холодильник, собирая сырость и туман.

Черный ручей оправдывал свое название. Вода в нем была густой, непрозрачной, цвета крепкого кофе. Она текла медленно, беззвучно огибая замшелые валуны.

От воды пахло тиной и чем-то сладковатым. Гнилью.

Чур говорил: «Не пей. Отравишься. Там мертвечины много».

Алена подошла к кромке воды.

Моста не было. Только цепочка крупных, плоских камней, выступающих из потока, указывала на то, что здесь когда-то переходили люди.

Камни были черными от влаги и покрыты скользким налетом.

Алена поправила рюкзак. Сделала глубокий вдох.

Первый шаг.

Камень качнулся под ногой, но удержал.

Второй шаг.

Ботинок соскользнул. Алена взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие. Сердце ухнуло в пятки. Упасть в эту воду означало не просто промокнуть — это означало коснуться той самой «мертвечины».

Она устояла.

Третий шаг. Четвертый.

Прыжок на берег.

Земля. Твердая, поросшая хвоей земля.

Она перебралась.

Алена подняла голову.

Прямо перед ней поднимался склон холма.

И в этом холме, словно нора гигантского зверя, была врезана землянка.

Её почти не было видно — крыша поросла дерном и молодым ельником, сливаясь с лесом. Выдавала жилище только труба, из которой тянулся уютный белый дымок, да дверь.

Дверь была массивной, сколоченной из горбыля и обитая серым войлоком для тепла.

Ни окон, ни крыльца. Просто вход в холм.

Алена поднялась по тропинке.

Теперь, когда цель была в двух шагах, ноги стали ватными.

Что её ждет за этой дверью? Безумный отшельник? Друг? Или еще одна ловушка Леса?

Но отступать было некуда. Позади были стонущие коровы и мертвец под ЛЭП.

Она подошла к двери.

Прислушалась. Тишина. Ни шагов, ни кашля, ни скрипа половиц.

Алена подняла руку и постучала.

Три раза. Громко, уверенно.

Тук. Тук. Тук.

Она ожидала вопроса «Кто там?». Ожидала шарканья ног.

Но реакция была мгновенной.

Будто тот, кто сидел внутри, ждал именно этого стука последние двадцать лет.

Дверь распахнулась рывком, без скрипа петель.

Из темноты пахнуло жаром натопленной печи, сушеными травами и крепким, злым табаком.

Алена не успела открыть рот.

Она увидела перед собой два черных, бездонных отверстия.

Два ствола охотничьей двустволки.

Они смотрели ей прямо в грудь.

Взгляд Алены скользнул по вороненой стали вверх. К куркам (взведены). К рукам, сжимающим приклад (узловатые пальцы, грязные ногти).

И к лицу.

Человек был старым. Очень старым.

Седая борода, спутанная и желтая от табачного дыма, закрывала половину лица. Кожа была темной, задубевшей, изрезанной глубокими морщинами, как кора дуба.

На голове — вязаная шапочка, изъеденная молью.

Но глаза…

Глаза были живыми. Ясными. Светло-серыми, колючими, как зимнее небо.

В них не было ни безумия, ни бельма, как у деревенских. В них был холодный расчет хищника.

— Три секунды, — прохрипел старик. Голос был похож на скрежет гравия. — Дай мне причину не делать в тебе дырку. Раз.

Алена замерла. Язык прилип к гортани.

Все заготовленные фразы — «Я от Чура», «Я внучка Веры», «Мне нужна помощь» — вылетели из головы.

Перед ней стояла Смерть.

— Два, — сказал старик, и его палец побелел на спусковом крючке.

Алена судорожно вздохнула. Она не могла говорить. Она могла только смотреть.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

Не с мольбой. Не со страхом.

А с той же упрямой, злой решимостью, с которой шла сквозь стадо коров. С той же тоской, которую чувствовала под ЛЭП.

«Стреляй, если хочешь. Мне уже все равно».

Старик моргнул.

Он подался вперед, вглядываясь в её лицо. В её зрачки.

Его взгляд изменился. Прицел сбился.

— Глаза… — прошептал он.

Ствол дрогнул и медленно, неохотно опустился вниз.

Старик опустил ружье.

Он смотрел на неё теперь не как на врага, а как на призрака.

— Верины глаза, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на боль. — Пустые. И злые.

Он сплюнул под ноги.

— Ну, заходи, коли дошла. Нечего тепло выпускать.

Он развернулся и скрылся в темноте землянки, оставив дверь открытой.

Алена стояла на пороге, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

Она нашла его.

Игнат был жив. И он узнал её.

Она переступила порог, и тяжелая, обитая войлоком дверь захлопнулась за её спиной, отсекая серый мир Заблудья.