Скрежет в костях Заблудья

Глава 7. Следы на стекле

Алена проснулась от тишины.

Не от той звенящей, мертвой тишины, что стояла в лесу, а от тишины домашней, уютной.

Солнце — снова бледное, процеженное сквозь вечную дымку Заблудья — лежало пятном на половицах.

Первой мыслью было: «Пора домой».

В город. В квартиру с панорамными окнами, где есть доставка еды, горячий душ и интернет. Где самой большой проблемой был отчет для налоговой или сложный пациент.

Здесь, в этом деревянном склепе, где время застыло в девяностых, а за окном бродят люди без глаз, ей делать нечего.

Она села на кровати, спустив ноги на холодный пол.

Взгляд упал на рюкзак, стоящий на стуле.

Из бокового кармана торчал уголок конверта. Письмо бабушки.

Алена вытянула его. Бумага затерлась на сгибах.

«Не верь тишине... Они ждут...»

И карандашная приписка на конверте: «Пора домой».

Она не писала «Уезжай». Она писала «Домой».

Для Веры домом было Заблудье. И она звала внучку не в гости. Она звала её на войну, которую сама не смогла закончить.

— Я не уеду, — прошептала Алена, сжимая бумагу. — Не сейчас. Не с этой дырой в памяти.

Если она сбежит сейчас, то навсегда останется инвалидом, забывшим вкус хлеба. Чтобы вернуть себя, нужно пройти этот путь до конца.

Из горницы донесся плеск воды и ритмичное шуршание.

Шварк. Шварк.

Алена оделась (джинсы казались ледяными) и вышла.

Посреди комнаты, кверху задом, стоял Чур.

Он возил по полу огромной серой тряпкой. Тряпка была намотана на швабру, но Чур, в силу роста, держал швабру почти у самого основания, поэтому казалось, что он танцует с ней вальс.

— Ноги поднимай! — скомандовал он, не оборачиваясь. — Ходят тут, пыль носят... А мне потом дышать этим.

Алена послушно перешагнула через мокрый след.

Пахло мокрым деревом и хлоркой (откуда у него хлорка?).

— Доброе утро, Чур.

— Кому доброе, а кому работа, — проворчал Домовой, отжимая тряпку в ведро. Вода в ведре была черной.

Алена подошла к окну. К тому самому, в которое вчера стучали. Или не стучали?

Она помнила, как толпа ушла. Помнила, как они ужинали.

Но потом, ночью, сквозь сон, она слышала звуки.

Не голоса. Не стук.

Скрежет.

Будто кто-то водил чем-то острым по дереву рамы. Тихо, методично, пытаясь найти щель.

Она отодвинула штору.

Стекло было целым (трещина от первого визита Чура никуда не делась, но новых не было).

А вот рама...

На внешней стороне деревянного наличника, выкрашенного в синий, белела свежая борозда.

Глубокая. Сантиметров десять в длину.

Дерево было не поцарапано. Оно было выстругано. Словно по нему прошлись стамеской. Или очень твердым, костяным когтем.

Алена провела пальцем по стеклу с внутренней стороны, повторяя контур царапины.

— Чур, — позвала она. Голос дрогнул. — Ты говорил, защита работает.

— Работает, — отозвался Домовой, продолжая намывать пол под столом.

— А это что?

Чур бросил тряпку, подошел, кряхтя, залез на лавку и посмотрел в окно.

Его желтые глаза сузились. Уши прижались к голове.

Он долго молчал, разглядывая след.

— Проверяли, — наконец сказал он. Голос его стал серьезным, без привычного ворчания. — На прочность пробовали.

— Кто? Те соседи?

— Нет, — Чур спрыгнул на пол. — У соседей ногти мягкие, человечьи. А это...

Он не договорил. Пошел к ведру, яростно полоская тряпку.

— Кто это был, Чур?

— Тот, кто Книгу чует, — буркнул он. — Гонец. Разведчик. Не бойся, в дом не вошел. Зола на пороге, полынь на окнах. Им это жжет. Но...

Он замолчал, выжимая тряпку с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

— Но долго они стучаться не будут. Они ищут лазейку.

Алена посмотрела на след.

Это был не просто монстр. Это был кто-то, кто методично искал слабое место.

— Значит, у нас мало времени.

— У нас? — Чур хмыкнул. — У тебя, внучка. Я-то часть дома. Меня не съедят. А вот ты...

Он вдруг бросил швабру. Она с грохотом упала на пол.

— Слушай, — он повернулся к ней. В его позе исчезла комичность. — Ты ведь умная девка. Психолог. Глаза есть, уши есть. Зачем тебе это?

— Что «это»?

— Всё это! — он обвел лапой комнату. — Гниль эта. Тени. Книга проклятая. Ты вчера еду добыла — молодец. Но это игра. А они не играют.

Он подошел ближе, заглядывая ей в глаза снизу вверх.

— Уезжай, Алена. Прямо сейчас. Пока солнце высоко.

Алена удивилась.

— Ты меня выгоняешь?

— Я тебя спасаю! — взвизгнул Чур. — Вера не успела. Дед не успел. А ты еще можешь. Книга у тебя. Может, она тебя выпустит через Туман. Отдай им пару воспоминаний на границе — и беги. В город. В бетон. Там они тебя не достанут.

Алена смотрела на маленькое, лохматое существо, которое так искренне пыталось её выпроводить.

Вчера он казался монстром. Сегодня он был единственным, кому было не плевать, жива она или нет.

— Я не могу, Чур, — тихо сказала она.

— Почему?! Упрямство?

— Нет. Письмо.

Она достала конверт из кармана.

— Бабушка написала: «Пора домой». И еще... «Встретить то, от чего бежала всю жизнь». Я не знаю, что это. Но я чувствую, что если уеду сейчас — я привезу Заблудье с собой. В своей голове.

Чур смотрел на конверт. Потом махнул рукой.

— Тьфу ты. Порода. Иван такой же был. Ему говорят: «Сдохнешь». А он: «Зато попробую». И Вера такая же.

Он поплелся к ведру, бормоча под нос:

— Ну и ладно. Ну и помирай. А мне потом полы от крови отмывать. Никакого уважения к труду.

Алена улыбнулась. Слабо, но искренне.

— Чур, а как ты вообще... появился?

— Чего? — он замер с тряпкой.

— Ну, ты же домовой. Невидимка. В книжках пишут, что домовых видеть нельзя — к беде это. А ты вон... полы моешь. Хлоркой пахнешь.

Она села на стул.

— Как вы с бабушкой познакомились? По-настоящему?

Чур замер. Спина его сгорбилась еще сильнее. Он стоял к ней задом, опустив голову.

Казалось, он не ответит.

Но потом он тихо сказал:

— К беде, говоришь? Правильно пишут. К беде.

Чур бросил мокрую тряпку прямо в ведро. Черная вода плеснула через край, но он не обратил внимания.

Он подошел к лавке, с кряхтением забрался на неё и сел, свесив короткие ножки.

Сейчас, при свете дня, без веника и швабры, он выглядел особенно старым. Шерсть на плечах поседела, уши поникли.

— К беде, — повторил он. — Домовому на глаза показываться нельзя. Закон такой. Мы — дух. Мы — дыхание дома. Ты же воздух не видишь? Вот и нас не должна.

Он почесал нос когтем.

— Я здесь жил еще когда дом строили. В венцах сидел. За кошкой приглядывал, молоко из блюдца пил, когда оставляли. Дед твой, Иван, меня чувствовал, но не видел. Уважал. Табак мне на печку клал. Хороший был мужик.

Чур замолчал, глядя на свои узловатые пальцы.

— А потом Иван ушел в Лес. И вернулся с Книгой. И умер прямо вот здесь, на пороге.

Алена невольно посмотрела на порог. Доски там были темнее, будто пропитались чем-то, что не отмыть годами.

— Вера осталась одна, — продолжил Чур тихо. — С Книгой. И с Голосом Хозяина в голове. Ты вчера видела толпу? Видела, как страшно, когда они стоят и молчат?

Алена кивнула.

— А представь, что это каждую ночь. И ты одна. И мужа только что похоронила. И дочь — мать твою — в город отослала, чтобы спасти.

Вера была сильная, но горе… горе любой камень сточит.

Чур поднял на Алену желтые глаза. В них не было хитрости, только тоска.

— Она начала угасать. Перестала есть. Перестала печь топить. Сидела вот тут, за столом, и смотрела в одну точку. А тени — они же чувствуют. Они начали из углов лезть. Шептать ей: «Открой дверь, Вера. Выйди к нам. Там Иван ждет».

Я бегал вокруг неё. Невидимый. Шерстью о ноги терся, посудой гремел, пытался в чувство привести.

Но она меня не слышала. Она уже наполовину там была. В тишине.

Домовой вздохнул. Звук получился похожим на скрип старой двери.

— И тогда я понял: если я сейчас не вмешаюсь, она к утру умрет. Или с ума сойдет и дверь откроет. А человеку, Алена, в такой час нужен не дух бесплотный. Человеку нужен кто-то. Живой. Теплый. Чтобы наорал, чтобы чаю налил. Чтобы было кого веником гонять.

Человек не может быть один против Бездны.

Он помолчал.

— И я… сгустился. Собрал всю пыль, всю тень, всю силу, что в доме была. Тяжело это. Больно. Будто тебя в тиски зажали и в форму залили.

Я стал видимым. Материальным.

Подошел к ней и дернул за юбку.

Алена представила эту картину. Полутемная изба, женщина на грани безумия и мохнатое существо, дергающее её за подол.

— И что она?

— Что-что… — Чур криво ухмыльнулся. — Завизжала так, что у меня уши заложило. Чугунок в меня кинула. Потом за сердце схватилась, побелела вся. Я думал — ну всё, добил я Веру Ивановну. Инфаркт.

Он хихикнул, но смех был невеселым.

— Но ничего. Отдышалась. Валидолу выпила. Смотрит на меня, глазами лупает. А я ей говорю: «Чего расселась? Печь холодная. Вставай, дура старая, топить будем».

— Ты так и сказал? — улыбнулась Алена.

— Так и сказал. Злость — она лучше страха. Она отрезвляет. Вера на меня разозлилась, тапком замахнулась… И ожила.

Чур слез с лавки и подошел к Алене. Положил когтистую лапу ей на колено. Ладонь была теплой и шершавой.

— С тех пор и повелось. Она меня, конечно, людям не показывала. Стыдно ей было — допилась, мол, до чертиков, с домовым чаи гоняет. Но мы жили. Она долги считала, людей лечила. А я дом держал. Дрова носил, полы мыл. Чтобы у неё силы на главное оставались.

— Ты спас её, — тихо сказала Алена.

— Мы друг друга спасли, — буркнул Чур, убирая руку. — Домовой без хозяев дичает. А Хозяин без домового — слабеет. Симбиоз, как ты говоришь.

Он отвернулся, пряча смущение, и снова схватился за ведро.

— Так что не смотри на меня как на героя. Я просто жить хотел. И чтоб дом стоял. А теперь вот ты на мою голову свалилась. Такая же упертая.

Он с остервенением начал тереть пятно на полу.

— Уезжай, Алена. Не вывезешь ты это. Вера знала всех в деревне, она каждый камешек помнила. А ты — чужая. Тебя съедят и не подавятся.

Алена покачала головой. История Чура только укрепила её решение.

— Бабушка не сбежала. Дед не сбежал. И ты остался, хотя мог превратиться обратно в духа и спать в венцах.

Она встала и подошла к нему.

— Я не уеду, Чур. Я не знаю, как закрыть Книгу, но я выясню. Я найду способ.

Чур смотрел на неё долго, покусывая губу. Его уши нервно подергивались.

— Найдешь... — передразнил он. — В библиотеке искать будешь? Или в гугле своем? Здесь нет инструкций, внучка. Вера все свои знания в могилу унесла. А я — домовой. Я знаю, как печь топить и как крыс гонять. В магию я не лез, это не моего ума дело.

Он спрыгнул с лавки, прошелся по комнате, волоча за собой хвост. Остановился у окна, глядя на царапину на стекле.

— Хотя... — протянул он задумчиво. — Был еще один.

— Кто? — спросила Алена.

Чур обернулся.

— Был у Ивана друг. Игнат. Они с детства не разлей вода были. И в Лес вместе бегали, пока маленькие были, и потом...

Домовой почесал затылок.

— Когда Иван решил Книгу красть, он ведь не один готовился. Он к Игнату ходил. Долго они сидели, шептались, карты какие-то рисовали. Игнат Лес знает лучше, чем я этот дом. Он егерем был, пока тут всё не началось. А потом ушел на отшиб жить.

Алена подалась вперед.

— Он жив?

— А черт его знает, — буркнул Чур. — Я его лет пять не видел. Он с людьми не водится, в деревню не ходит. Живет у Черного ручья, в землянке. Вера говорила, что он «законсервировался». Мол, Лес его принял, но не сожрал.

Чур поднял на Алену серьезный взгляд.

— Если кто и знает, как Дед Книгу добыл и как её обратно вернуть — то это Игнат. Больше спросить некого.

Алена почувствовала укол надежды. Живой свидетель. Соучастник.

— Как мне его найти?

Чур вздохнул.

— К нему идти — это через болото. Гиблое дело. Но раз ты упертая...

Он поманил её пальцем.

— Идем к карте. Вера рисовала, может, разберешься.

Чур пошаркал к буфету, к тому самому нижнему ящику, где лежала «касса» с зубами.

Он выдвинул его с натужным скрипом, порылся в глубине, отбрасывая в сторону мотки бечевки и ржавые гвозди.

— Куда ж она её сунула… — бормотал он. — А, вот.

Он вытащил сложенный вчетверо лист плотной, пожелтевшей бумаги. Это была обратная сторона старого плаката «Слава труду!».

Чур развернул карту на столе, придавив углы солонкой и кружкой, чтобы не сворачивалась.

Алена склонилась над столом.

Это была не топографическая карта. Это была схема, нарисованная от руки — уверенными, резкими штрихами химического карандаша.

В центре — кружок с крестиками: Заблудье.

Вокруг — штриховка: Лес.

Через Лес тянулись тонкие пунктирные линии троп. Некоторые обрывались тупиками, некоторые были перечеркнуты жирными крестами.

— Смотри, — Чур ткнул когтистым пальцем в центр. — Мы тут.

Его палец пополз вверх, на север.

— Вот дорога, по которой ты приехала. Дамба. Гать. Туда не ходи, там сейчас топко, да и делать там нечего.

Палец сдвинулся влево, на запад. Там карандашные линии были гуще, темнее.

— Тебе сюда. К Черному ручью.

— Это далеко?

— Для лешего — полчаса ходу. Для тебя — полдня, если повезет.

Чур постучал по извилистой линии, пересекающей лес.

— Идешь через выгон, мимо старой фермы. Ферму обходи стороной, внутрь не лезь. Там… — он поморщился, — там старое стадо осталось. Они хоть и коровы бывшие, но память у них злая. Затопчут.

Алена сглотнула. Коровы-призраки?

— Дальше будет просека. Там ЛЭП идет, провода оборваны. Под ЛЭП иди смело, железо фон держит, тени его не любят.

А потом упрешься в овраг. На дне ручей. Вода черная, торфяная. Не пей! Козленочком станешь.

Он хихикнул, но тут же стал серьезным.

— Шучу. Просто отравишься. Там мертвечины много в воде.

Перейдешь ручей по камням — и увидишь холм. На холме землянка. Труба торчит. Если дым идет — значит, Игнат жив. Если не идет… ну, значит, зря ходила.

Алена запоминала ориентиры. Ферма. ЛЭП. Овраг. Ручей.

— А если я встречу… кого-то?

— Кого? — Чур прищурился. — Если счетовода или местных — не бойся. Днем они вялые, как мухи осенью. А вот если увидишь Туман…

Он полез в свою жилетку, порылся там и достал маленький холщовый мешочек, затянутый красной ниткой.

Бросил его на карту. Мешочек глухо стукнул.

— Что это?

— Четверговая соль. С печной золой смешанная. Вера готовила.

Чур посмотрел на Алену строго.

— Это не оружие, внучка. Это отвод глаз. Если прижмут, если почувствуешь, что холод по ногам пошел и мысли путаются — сыпь горсть через левое плечо. И беги. Тень запутается, начнет крупинки считать. У них, у нечисти, бзик такой — не могут они мимо рассыпанного пройти, пока не пересчитают. Пока считает — у тебя будет минута форы.

Алена взяла мешочек. Он был тяжелым и теплым.

— Спасибо, Чур.

— Не за что. Вернешь мешок — пустой не приму.

Алена начала собираться.

Движения были быстрыми, четкими. Паника ушла, осталась холодная решимость.

Рюкзак. Банки с тушенкой (две штуки, остальные оставила Чуру — вдруг не вернется). Вода в пластиковой бутылке. Нож. Фонарик. Спички.

И Книга.

Тяжелая черная тетрадь легла на дно рюкзака, как могильная плита.

Алена чувствовала её вес спиной. Книга грела и холодида одновременно.

Она надела куртку, зашнуровала ботинки потуже.

Посмотрела на Чура.

Домовой стоял посреди комнаты, опираясь на швабру. Он выглядел маленьким, нелепым и бесконечно одиноким в этом пустом доме.

— Я вернусь, — пообещала Алена.

Чур фыркнул, дернув ухом.

— Конечно, вернешься. Куда ты денешься? У тебя тут теперь прописка. И должок за постой.

Он подошел к двери и отодвинул тяжелый засов.

— Игната, если встретишь… привет передавай. Скажи, Шишига все еще углы держит. Он поймет.

Алена кивнула.

— Чур, а почему «Шишига»?

— Потому что вредный, — буркнул он, толкая дверь плечом. — Иди давай. Пока светло. И помни: тишина здесь лживая. Слушай не ушами, а кожей. Если холодно стало — значит, смотрят.

Дверь открылась.

В лицо ударил влажный, прелый воздух улицы.

Алена переступила через порог.

Мир снаружи был серым. Низкое небо давило на крыши.

Улица была пуста, но Алена знала: за занавесками соседних домов десятки белесых глаз следят за каждым её шагом.

«Наследница пошла в Лес».

Эта новость сейчас полетит по деревне быстрее ветра.

Она поправила лямки рюкзака, нащупала в кармане мешочек с солью и шагнула с крыльца.

На запад.

Туда, где за покосившимися крышами вставала стена черного ельника.

За спиной, в доме, скрипнула дверь.

Щелкнул замок.

Чур заперся. Теперь крепость закрыта.

Алена осталась одна. На открытой местности. С Книгой Хозяина за спиной и дырой в памяти в голове.

Она сделала глубокий вдох и пошла вперед.

К Черному ручью. К человеку, который выжил.