Скрежет в костях Заблудья

Глава 17 Ночлег в пустоте

Они ушли от Поляны Трех Сестер, но ощущение липкого, сладкого ужаса преследовало Алену еще долго. Ей казалось, что запах кофе и дорогих духов всё еще висит на одежде, перебивая вонь болота.

Игнат сдал.

Если до Поляны он шел на упрямстве, то теперь он просто переставлял ноги, как автомат, у которого садится батарейка. Он больше не смотрел по сторонам, не проверял следы. Он смотрел только под ноги, тяжело опираясь на Алену.

Его вес давил ей на плечо. Старик был тяжелым, костистым.

— Игнат, — позвала Алена. — Нам нужно найти место. Прямо сейчас.

— Рано… — прохрипел он. Язык у него заплетался. — До Скита… еще километра три…

— Вы не дойдете, — жестко сказала она. — И я вас не дотащу.

Она огляделась.

Лес вокруг стал реже, но мрачнее. Ели уступили место корявым, черным березам и осинам. Земля под ногами чавкала.

Они входили в зону болот.

— Вон там, — пискнул Чур из кармана. — Сухостой. Выворотень.

Алена присмотрелась.

Метрах в пятидесяти лежал огромный ствол упавшей осины. Корни, вырванные из земли вместе с пластом почвы, образовали естественный навес, стену, защищающую от ветра.

— Туда, — скомандовал Чур.

Они доковыляли до выворотня.

Алена помогла Игнату сесть на сухую хвою под нависающими корнями. Старик сполз спиной по стволу, закрыл глаза и замер.

На секунду Алене показалось, что он умер.

Она схватила его за запястье. Пульс был. Слабый, аритмичный, похожий на трепыхание пойманной моли. Тук… тук-тук… пауза… тук.

— Живой, — выдохнула она.

— Пока живой, — мрачно подтвердил Чур, выбираясь наружу.

Домовой выглядел усталым. Его шерсть посерела, движения стали медленными.

— Надо греться, — сказал он. — Земля тепло тянет.

Чур достал заветную баночку с Угольком. Поставил её в углубление между корнями, как в нишу.

Красный свет озарил их маленькое убежище. Это был не костер, но даже этот слабый отблеск делал темноту менее плотной.

Алена сняла рюкзак. Книга внутри молчала. Видимо, на Поляне она потратила много сил на создание иллюзии и теперь «перезаряжалась».

— У нас одна банка тушенки, — сказала Алена, доставая запас. — И полбутылки воды.

Она вскрыла банку ножом.

— Игнат. Надо поесть.

Старик не открыл глаз.

— Не буду… — шепнул он. — Тошнит. Сами ешьте.

— Игнат!

— Не трать продукт, внучка, — он слабо махнул рукой. — Организм уже… отключается. Не примет он еду. Только хуже будет.

Алена посмотрела на Чура. Домовой печально кивнул.

— Не пихай в него, — сказал он. — Ему сейчас покой нужен, а не пищеварение.

— А ты? — Алена протянула банку Чуру. — Тебе нужно восстановиться.

Чур покачал головой.

— Я пас.

— Но ты же ел оладьи утром!

— То дома было, — вздохнул Чур. — Дома я плотный. А здесь…

Он поднял лапку и посмотрел на неё на свет Уголька. Лапка казалась полупрозрачной. Сквозь неё просвечивали корни дерева.

— Я развоплощаюсь, Алена. Медленно. Еда мне сейчас — как мертвому припарка. Я энергией питаюсь, а здесь её нет. Вернее, есть, но она гнилая. Чужая.

— И сколько ты протянешь?

— На пару дней хватит, — успокоил он. — Ешь сама. Тебе нужнее всех. Ты — несущая конструкция. Если ты упадешь — мы все здесь ляжем.

Алена посмотрела на банку.

Есть не хотелось. Горло сжало спазмом от страха и жалости. Но она знала: Чур прав. Она — единственная, кто физически здоров. Она — мотор этой группы.

Она начала есть. Механически. Заставляя себя глотать холодный жир и волокнистое мясо.

Каждая ложка давалась с боем.

Когда банка опустела наполовину, она отставила её.

— Оставлю на утро. Вдруг Игнату станет лучше.

Чур ничего не ответил. Он сидел у банки с Угольком, грея прозрачные лапки, и смотрел в темноту леса.

— Тихо, — сказал он. — Слишком тихо.

— Тихие? — спросила Алена.

— Нет. Здесь их нет. Здесь пустота. Мы подошли к границе Топи. Звери сюда не ходят. Птицы не летают. Здесь только мох и вода.

Игнат зашевелился. Он открыл глаза. В свете Уголька они блестели лихорадочным блеском.

— Алена… — позвал он. Голос был тихим, но четким.

— Я здесь.

Она подползла к нему.

— Слушай меня, — сказал он, хватая её за рукав. Хватка была слабой. — Внимательно слушай. Завтра… я могу не встать.

— Не говорите так. Мы дойдем.

— Не перебивай! — в его голосе прорезались прежние, командирские нотки. — Времени мало. Я должен передать тебе карту. Ту, что в голове.

Он закашлялся, держась за грудь.

— Мы сейчас у Скита. Почти. Завтра увидишь развалины — камни черные, крест повален. От креста иди строго на север. Там начнется Топь.

— Я знаю, — кивнула Алена. — По карте мелиораторов.

— Карта — ерунда, — прохрипел Игнат. — Она воду показывает. А тебе нужно знать, где твердь.

Он облизнул пересохшие губы.

— Запоминай. Гать старая, монашья. Она под водой. Сверху не видно. Искать надо по «маякам».

— Каким маякам?

— Белые цветы. Болотный мирт. Он растет только там, где под водой камень есть. Если видишь кустик с белыми цветами — ступай туда смело. Если просто кочка зеленая — не лезь, это «окно». Засосет.

— Белые цветы, — повторила Алена. — Мирт.

— Да. Иди зигзагом. От куста к кусту. Шаг влево, шаг вправо — смерть. Гать узкая, в одну телегу.

Игнат перевел дух. Каждое слово давалось ему с трудом.

— И самое главное. Топь… она мороки насылает. Хуже, чем на Поляне. Ты там себя увидишь. Или Веру. Или… — он запнулся. — Или Ивана.

Он сжал её руку.

— Не верь глазам. Верь ногам. Если твердо — иди. Если зовут — стой. Если увидишь, что вода чистая стала, как зеркало — не смотри в неё. Там дна нет. Это вход к Хозяину.

— Я поняла.

— И еще… — Игнат полез в карман куртки.

Дрожащими пальцами он достал то самое золотое кольцо.

В красном свете Уголька золото казалось кровавым.

— Возьми.

— Игнат, нет… Это ваше. Память об Иване.

— Бери! — он вложил кольцо ей в ладонь и сжал её пальцы своими. — Мне оно уже без надобности. Я скоро с ним и так увижусь. А тебе оно пригодится.

— Зачем?

— Золото — металл инертный. Чистый. Оно магию не впитывает, но и не пускает. Вера говорила… — он нахмурился, вспоминая. — Если совсем прижмет, если поймешь, что Книга тебя ломает… надень кольцо. Оно как жгут. Пережмет канал. Ненадолго. На пару минут. Но это даст тебе шанс мозги прочистить.

Алена посмотрела на кольцо. Тяжелое. Теплое от руки старика.

— Спасибо, — прошептала она.

Игнат откинулся затылком на кору дерева.

— Всё. Больше я ничего не знаю. Дальше сама.

Он закрыл глаза.

— Игнат?

— Сплю я… — пробормотал он. — Устал. Просто устал.

Алена осталась сидеть в тишине.

Чур задремал у банки, свернувшись клубочком, как котенок. Он становился всё прозрачнее — Алена видела сквозь кончик его хвоста мох на земле.

Она была единственным часовым в этой мертвой зоне.

Она крутила кольцо в пальцах.

«Иван отдал его Вере. Вера хранила его в банке с зубами. Игнат носил его у сердца. Теперь оно у меня».

Эстафета боли и надежды.

Алена посмотрела на Игната.

Старик дышал ровно, но очень редко. Казалось, он бережет каждый вдох.

Ей стало страшно. Не того животного страха, что был в начале, когда за ней гнался Мясник. А глубокого, экзистенциального страха одиночества.

Скоро она останется одна.

Чур истаял. Игнат угасал.

Только она и Книга.

Алена оглянулась на рюкзак.

В темноте ей показалось, что рюкзак дышит. Ткань едва заметно вздымалась и опускалась.

Книга набиралась сил.

Алена почувствовала желание открыть её. Прямо сейчас.

«Посмотри, — шептал голос в голове. — Посмотри, что там написано про Игната. Может, там есть способ его спасти? Может, Вера не всё вычеркнула? Проверь».

Рука сама потянулась к молнии.

Это было логично. Она врач. Она должна спасать. Если в Книге есть рецепт…

Пальцы коснулись замка.

Холод прошил руку до плеча. Приятный, обещающий власть холод.

«Открой. Только одну страницу. Ты Наследница. Тебе можно».

Алена замерла.

Взгляд упал на кольцо, зажатое в другой руке.

Золото тускло блестело. Простое, человеческое золото. Символ верности, а не власти.

«Золото — инертный металл. Оно не пускает магию».

Алена судорожно вздохнула и отдернула руку от рюкзака.

— Нет, — сказала она вслух.

Книга замерла. Иллюзия дыхания исчезла.

Это была ловушка. Если она откроет Книгу сейчас, ради «благой цели», она уже не закроет её. Она станет новой Верой. Она начнет торговаться с Хозяином: «Жизнь Игната в обмен на… что? На мою память? На душу Чура?»

Она надела кольцо на большой палец (на другие оно было велико).

Ободок сдавил палец, но это была приятная тяжесть. Якорь.

— Я дойду, — прошептала она, глядя на спящего Игната. — Я уничтожу её. Ради тебя. Ради Ивана. Ради нас всех.

Лес вокруг молчал.

В этой части леса не было ни ветра, ни звуков.

Только тьма, Уголек в банке и три маленькие жизни, зажатые между корнями, ожидающие рассвета, который может стать последним.