Скрежет в костях Заблудья

Глава 14 Урок истории

Они бежали, пока легкие не начало жечь огнем, а в боку не запульсировала острая, колющая боль.

Школа осталась далеко позади. Истеричный звон колокольчика и крики «Двойка!» стихли, растворившись в густом, влажном воздухе Заблудья.

Игнат свернул с дороги в заросли крапивы, продираясь к старому, полуразвалившемуся сараю, который когда-то был сеновалом.

— Сюда, — прохрипел он. — Здесь не найдут.

Они ввалились в темноту сарая, пахнущую прелым сеном и мышиным пометом.

Алена сползла по стене на земляной пол, жадно глотая воздух. Сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Рюкзак с Книгой казался неподъемным.

Игнат рухнул рядом, положив ружье на колени. Старик был красен, пот заливал глаза. Возраст брал свое — такие марш-броски давались ему тяжело.

— Ушли… — выдохнул он, вытирая лицо шапкой. — Психи. Чистые психи.

— Зато у нас есть карта, — Алена похлопала по синему пластиковому тубусу, который всё еще сжимала в руке.

— Надеюсь, — буркнул Игнат. — Если мы ради плаката «Мойте руки перед едой» рисковали шкурой, я эту школу сожгу.

Из кармана куртки Алены показалась голова Чура.

Домовой выглядел не лучше: весь в меловой пыли, одно ухо в чернилах. Он чихнул, подняв облачко белой пудры.

— Апчхи! Ну и пылища у них там. Тамара Павловна совсем распустилась. В углах паутина, под шкафами — фантики за 89-й год. Позор.

Алена посмотрела на него и вдруг рассмеялась. Нервно, срываясь на икоту.

Ситуация была абсурдной. Они только что ограбили школу призраков, убегая от безумной директрисы, а у неё в кармане сидит домовой и ворчит на качество уборки.

— Ты чего? — насторожился Чур. — Истерика?

— Нет, — Алена вытерла слезы, выступившие от смеха. — Просто… Чур, ты невыносим.

Она достала бутылку с водой, сделала глоток и передала Игнату.

— Слушай, — сказала она, когда дыхание немного выровнялось. — Я всё хотела спросить.

— Ну? — Чур вылез из кармана и сел на колено Алены, отряхивая жилетку от мела.

— Ты тридцать лет сидел в доме. За забор не выходил. С соседями не общался.

— Ну.

— Откуда ты знаешь про Тамару Павловну? Про её расписание? Про почтальона Кузьмича? Про то, где карта лежит?

Алена прищурилась.

— Ты сказал «почта». Крысы? Сороки?

Чур фыркнул так презрительно, что даже усами дернул.

— Крысы? Эти продажные твари? Да крыса за кусок сала мать родную продаст. Им верить нельзя, они всегда на стороне того, у кого амбар полнее.

— А кто тогда?

— Рыжие, — многозначительно сказал Чур.

— Кто?

— Прусаки, — пояснил Домовой шепотом. — Тараканы.

Алена невольно отодвинулась.

— Фу.

— Не «фу», а разведка! — обиделся Чур. — Таракан — зверь древний. Он динозавров видел. Он ядерную войну переживет. И он вездесущий.

Чур поднял палец вверх.

— Таракан в любую щель пролезет. Под плинтус, в вентиляцию, в переплет книги. Они всё слышат, всё видят, но сами молчат. Идеальные шпионы.

— И они… разговаривают с тобой?

— У нас пакт, — важно кивнул Чур. — Я их тапком не бью, крошки со стола не стираю до последней, а они мне новости носят.

Он похлопал себя по животу.

— В каждом доме есть «пост». В школе, у Михалыча в лавке, даже в землянке у Игната (тут Игнат поперхнулся водой). Они приходят ночью, усами шевелят — и я знаю всё. Кто с кем спал, кто что украл, кто с ума сходить начал.

— Так ты знал про карту от тараканов? — уточнил Игнат, с подозрением глядя на свою бороду.

— Конечно. Рыжие донесли, что Тамара карту в тубус спрятала и на шкаф закинула. Они там, в тубусе, гнездо хотели свить, но пластик скользкий, неудобно.

Алена посмотрела на тубус в своих руках. Ей захотелось его бросить.

— Там… внутри… никого нет?

— Нету, — успокоил Чур. — Вытряхнули они всё. Но инфа — стопроцентная.

— Ну, спасибо твоему «Рыжему братству», — буркнул Игнат. — Полезные твари, оказывается. А я их дихлофосом…

— Вот поэтому они к тебе в землянку только самых худых и злых посылают, — заметил Чур. — Мстят.

Игнат отмахнулся и взял тубус.

— Ладно. Хватит зоологии. Давайте смотреть, что мы добыли.

Он открутил крышку тубуса. Пластик скрипнул.

Внутри лежал свернутый в рулон лист плотной, синей бумаги.

Игнат осторожно вытряхнул его на колени. Развернул.

Запахло старой чертежной калькой и аммиаком.

Это была не просто карта. Это была схема мелиорации всего района, датированная 1988 годом.

«План осушения болот. Участок №4».

Синие линии каналов, красные отметки шлюзов, черные точки высот.

Игнат провел пальцем по карте. Его лицо посерьезнело.

— Вот Заблудье… Вот Школа… Вот Лес.

Он повел пальцем на север.

— Смотрите. Вот Поляна Трех Сестер. А вот Скит.

Действительно, в глубине леса был обозначен маленький крестик с пометкой «разв. часовни».

— А дальше… — Игнат нахмурился. — Смотрите, что за Скитом.

За крестиком карта заканчивалась странно. Линии обрывались. Вместо четких контуров была нарисована штриховка и стоял штамп: «ТОПЬ. РАБОТЫ НЕ ВЕСТИСЬ. ОПАСНО».

— Топь Начала, — прошептал Чур, заглядывая в карту. — Даже мелиораторы туда не сунулись.

— Зато они нарисовали подходы, — Игнат ткнул в тонкую пунктирную линию. — Видите? Это старая гать. Монашья тропа. Она идет от Скита прямо в центр Топи.

Он поднял глаза на Алену.

— Она под водой сейчас, скорее всего. Но основание каменное. Если идти строго по координатам, можно проскочить и не утонуть.

— Значит, план есть, — сказала Алена. — Идем к Скиту, ищем начало гати.

— Есть одно «но», — Игнат постучал пальцем по карте, в месте, где была нарисована жирная красная линия, пересекающая лес поперек.

— Что это?

— Старая узкоколейка, — сказал Игнат. — По ней торф возили. Рельсы давно сняли, но насыпь осталась. Это граница, Алена.

— Граница чего?

— Граница владений Хозяина. До насыпи — это еще «предместье». Там Тихие бродят, волки, лешие мелкие. А вот за насыпью… — он понизил голос. — Там начинается настоящий Мрак. Там законы физики гнутся. И там…

Он не договорил.

Снаружи, со стороны деревни, донесся звук.

Тяжелый, ритмичный гул.

Бум. Бум. Бум.

Будто кто-то бил в огромный барабан. Или шагал великан.

Чур встрепенулся, его уши встали торчком.

— Началось, — пискнул он.

— Что началось? — Алена схватилась за Книгу.

— Михалыч, — сказал Чур, и в его голосе прозвучал неподдельный страх. — Он Должников поднял. Это сбор. Он идет по следу.

Игнат быстро свернул карту и сунул её обратно в тубус.

— Уходим. Быстро. В Лес. Пока они нас в клещи не взяли.

Алена выглянула в щель между досками сарая.

Там, вдалеке, над крышами домов поднималась пыль. И в этой пыли двигалась темная масса.

Это была не толпа. Это была стая.

Люди шли молча, плечом к плечу. Вооруженные вилами, топорами, палками.

А впереди шел Михалыч. В своем окровавленном фартуке, с тесаком в руке. Он не бежал. Он шел уверенно, как мясник идет в загон.

— Он чует Книгу, — прошептал Игнат. — Ветер в нашу сторону.

Он схватил Алену за руку.

— Бегом! К насыпи! Если успеем пересечь узкоколейку — там они отстанут. Должники боятся глубокого Леса.

Они выскочили из сарая с другой стороны, ныряя в густой подлесок.

Передышка закончилась.

Теперь это была гонка на выживание.

Чур в кармане затаился, бормоча что-то про «тараканий спецназ», который должен их прикрыть.

Алена бежала, чувствуя, как Книга за спиной нагревается, словно отвечая на приближение врага.

Впереди ждала узкоколейка. Граница между плохим и ужасным.

Бежать по лесу, когда за спиной гудит набат, а легкие горят огнем — удовольствие сомнительное.

Ветки хлестали по лицу. Ноги скользили на прелой листве.

Игнат шел первым, прорубая путь через малинник прикладом ружья. Он двигался тяжело, с хрипом, но без остановки. Старая егерская закалка не давала ему упасть, хотя Алена видела: он на пределе.

Чур в кармане подпрыгивал на каждой кочке, охая и причитая:

— Левее! Там овраг! Правее! Там крапива злая, жжется как утюг!

— Заткнись, — просипел Игнат. — Дыхалку сбиваешь.

Гул за спиной нарастал.

Бум. Бум. Бум.

Это били палками по пустым бочкам или ведрам. Ритм загонной охоты.

Михалыч гнал их, как волков, на флажки.

— Сколько еще? — выдохнула Алена. Рюкзак с Книгой бил по позвоночнику, каждый удар отдавался в затылке тупой болью. Книга нагрелась так, что спина под курткой взмокла.

— Вон она! — Игнат указал стволом вперед.

Деревья расступились.

Перед ними возникла высокая земляная насыпь, поросшая бурым бурьяном и колючим терновником. Она тянулась влево и вправо, насколько хватало глаз, разрезая лес, как шрам от операции.

Узкоколейка.

Рельсов давно не было — их растащили на металлолом еще в девяностые. Остались только гнилые шпалы, торчащие из земли, как черные зубы.

— Наверх! — скомандовал Игнат.

Они начали карабкаться по крутому склону насыпи. Земля осыпалась под ногами. Колючки цеплялись за одежду, раздирая джинсы.

Алена упала, ободрав ладони о щебень.

— Вставай! — Игнат схватил её за шиворот и рванул вверх. — Не время лежать!

Они буквально вползли на гребень насыпи.

И тут же рухнули на шпалы, не в силах сделать ни шагу больше.

Алена перевернулась на спину, глядя в серое небо. В горле стоял привкус крови.

— Успели? — спросил Чур, высовываясь из кармана. Его уши нервно подрагивали.

Игнат приподнялся на локте, глядя вниз, туда, откуда они пришли.

— Сейчас увидим.

Лес внизу зашевелился. Кусты затрещали.

Сначала из чащи вышли люди.

Человек тридцать.

Это были не Тихие. Это были те, кто еще сохранил рассудок, но потерял волю.

Мужики с серыми, землистыми лицами. Женщины с потухшими глазами.

Они были вооружены кто чем: черенками от лопат, ржавыми вилами, кусками арматуры.

Они не бежали. Они шли, шаркая ногами, понурые, усталые, но неотвратимые.

— Должники, — сплюнул Игнат. — Рабы лампы.

А потом вышел Он.

Михалыч раздвинул кусты руками, как занавески.

Он был огромен. Его фартук, заляпанный старой кровью, казался знаменем этой армии. В руке он сжимал тесак, которым, казалось, можно разрубить быка одним ударом.

Он остановился у подножия насыпи. Поднял голову.

Его маленькие глазки-бусинки нашли Алену.

Михалыч улыбнулся. Широко, радушно, как встречают дорогих гостей.

— Далеко собралась, дочка? — прогудел он. Его бас легко перекрыл шум ветра. — Мы же не договорили.

Алена заставила себя встать. Ноги дрожали, но она выпрямилась во весь рост на гребне насыпи.

Ветер трепал её волосы.

— Нам не о чем говорить, Михалыч, — крикнула она. — Я заплатила за проход.

— За проход в лавку — заплатила, — согласился Мясник. Он начал медленно подниматься по склону. — А за выход из деревни — нет. Таможня, знаешь ли.

Толпа за его спиной глухо заворчала. Они начали карабкаться следом. Медленно, неохотно, как зомби из дешевого фильма, но их было много.

Игнат вскинул ружье.

— Стой! — рявкнул он. — Стрелять буду! У меня соль!

Михалыч рассмеялся. Живот его затрясся.

— Соль? Против живых людей? Игнат, ты смешон. Ты думаешь, они боли боятся?

Он ткнул тесаком в сторону ближайшего мужика — того самого, что шел с вилами.

— Васька! Скажи ему. Чего ты боишься больше: соли в заднице или того, что я твой долг в Книгу запишу?

Васька вздрогнул. Его лицо исказилось ужасом.

— Не надо, Михалыч… — заскулил он. — Я отработаю… Я поймаю…

— Вот видишь, — удовлетворенно кивнул Мясник. — У меня их души в залоге. Они мать родную прирежут, лишь бы я им процент не накрутил.

Он сделал еще шаг вверх. До гребня оставалось метров пять.

— Отдай Книгу, дочка, — сказал он уже без улыбки. — И иди куда хочешь. Хоть в болото, хоть в город. Мне нужна только тетрадь.

Алена посмотрела на толпу.

Эти люди не хотели её убивать. Они хотели свободы. Они были заложниками, как и она.

Книга за спиной начала вибрировать.

Она чувствовала их страх. Она питалась им.

Алена вдруг поняла: Книга — это не только груз. Это пульт управления.

Она медленно сняла рюкзак.

Михалыч остановился, жадно облизнув губы.

— Правильно. Давай сюда. Не женское это дело — тяжести таскать.

Алена расстегнула молнию.

Но вместо того, чтобы отдать рюкзак, она сунула руку внутрь и положила ладонь на холодную обложку.

Вибрация прошла по руке, ударила в плечо.

Алена почувствовала, как её глаза расширяются. Мир вокруг стал четче, резче. Она видела не просто людей. Она видела нити.

Тонкие, серые нити тянулись от каждого из стоящих внизу — прямо к её рюкзаку.

Долги.

— Стоять! — сказала она.

Голос прозвучал тихо, но эхо от него раскатилось по лесу, как гром.

Это был не её голос. Это был голос Веры. Голос Хранителя.

Толпа замерла. Мужик с вилами выронил их. Женщина с палкой осела на землю, закрыв голову руками.

Михалыч пошатнулся. Его улыбка сползла.

— Ты чего… — пробормотал он.

— Я Наследница, — сказала Алена, чувствуя, как холодная сила течет по венам, вытесняя страх. — Я держу реестр.

Она обвела взглядом толпу.

— Василий Петров. Долг: три года тишины. Просрочено.

Васька внизу упал на колени, рыдая.

— Мария Семенова. Долг: память о сыне. Частично погашено.

Женщина завыла.

Алена перевела взгляд на Михалыча.

— Михаил Зубов. Мясник.

Она сделала паузу.

— Долг: Жадность. Статус: Критический.

Михалыч побледнел. Его красное лицо стало цвета сырого теста. Он сделал шаг назад, чуть не скатившись по склону.

— Ты… ты не посмеешь, — просипел он. — Ты не умеешь читать! Ты не открыла её!

— Хочешь проверить? — Алена сделала вид, что достает Книгу. — Хочешь, я впишу туда «Окончательный расчет»? Прямо сейчас?

Она блефовала. Она не знала, как это сделать. Но Книга в её руках фонила такой мощью, что Мясник поверил.

Он знал, что бывает, когда Хранитель закрывает счет. Человек просто исчезает. Становится тенью.

Михалыч попятился.

— Ладно… Ладно! — он поднял руки, в одной всё еще сжимая тесак. — Твоя взяла, ведьма.

Он обернулся к своей «армии».

— Назад! — рявкнул он. — Чего встали? Домой!

Толпа, почувствовав слабину вожака, начала медленно отступать в кусты. Они смотрели на Алену со страхом и надеждой. Она была сильнее Мясника.

Михалыч бросил на Алену последний взгляд. В нем была ненависть, смешанная с уважением.

— Ты перешла черту, дочка, — сказал он тихо. — Но помни: ты стоишь на насыпи. В ту сторону, — он кивнул ей за спину, — мои законы не действуют. Там Хозяин сам долги собирает. И он с тобой торговаться не будет.

Он сплюнул под ноги и начал спускаться.

Алена стояла, не убирая руки из рюкзака, пока последний из «армии» не скрылся в лесу.

Только тогда её отпустило.

Сила схлынула, оставив после себя опустошение и дрожь в коленях.

Она осела на шпалы.

— Ох… — выдохнула она.

Игнат смотрел на неё круглыми глазами. Он даже ружье опустил.

— Ну ты даешь, внучка… — прошептал он. — Я думал, ты сейчас молниями швыряться начнешь. Ты как Вера говорила. Точь-в-точь.

Чур высунулся из кармана. Вид у него был гордый.

— Наша школа! — пискнул он. — Гены!

Алена закрыла рюкзак. Руки тряслись так, что она с трудом попала собачкой в замок.

— Я ничего не делала, — призналась она. — Я просто… прочитала то, что в голове всплыло.

— Это Книга, — сказал Игнат серьезно. — Она с тобой говорит. Это плохо, Алена. Она к тебе привыкает. Чем дольше ты её несешь, тем больше она в тебя врастает.

Он посмотрел на другую сторону насыпи.

Там, внизу, начинался другой лес.

Деревья там были выше, чернее. Между стволами висел густой, неподвижный туман. Тишина там была абсолютной — ни птиц, ни ветра.

Там начиналась зона отчуждения.

Владения Хозяина.

— Михалыч прав, — сказал Игнат. — Туда он не сунется. Там его власть кончается.

— А наша начинается? — спросила Алена, поднимаясь.

— А наша там… — Игнат перекрестился (впервые за все время). — Наша там на волоске висит.

Он поправил лямку вещмешка.

— Ну что. Перекур окончен. Спускаемся.

Они подошли к краю насыпи.

Внизу лежала черная, болотистая земля.

Алена сделала шаг.

И как только её нога коснулась почвы по ту сторону узкоколейки, в лесу раздался звук.

Протяжный, низкий гул. Словно кто-то огромный подул в пустую бутылку.

У-у-у-у…

— Встречают, — буркнул Чур, прячась в карман с головой. — Добро пожаловать в ад, туристы.