Скрежет в костях Заблудья

Глава 22 Берег пробуждения

Гать уходила из-под ног.

Камни, которые лежали здесь столетиями, плясали, как клавиши расстроенного пианино.

— Бегом! — орал Игнат, дергая веревку.

Алена не бежала — она падала вперед, переставляя ноги в кипящей пене. Вода вокруг бурлила, стала белой, как молоко. Пар застилал глаза.

Сзади, в центре озера, происходило что-то невообразимое.

Черный Пень, Сердце Тьмы, раскалывался с грохотом, похожим на пушечные залпы. Корни, торчащие в небо, падали, поднимая цунами горячей грязи.

Воронка на месте, где утонула Книга, расширялась, засасывая в себя всё: обломки деревьев, тину, саму черноту воды.

— Не оглядывайся! — визжал Чур, вцепившись Алене в волосы. — Засосет!

Алена видела берег.

Серые камни Скита.

Там, на твердой земле, стояли фигуры. Много фигур.

Но ей было всё равно, кто это. Главное — там не было воды.

Последний рывок.

Камень под ногой перевернулся. Алена рухнула в воду по грудь. Горячо!

Игнат, уже стоявший на мелководье, потянул веревку, упираясь пятками в глину. Он рычал от натуги.

Алена, кашляя и отплевываясь, выползла на берег.

Она перекатилась на спину, раскинув руки.

Земля. Твердая, холодная, неподвижная земля.

Никогда в жизни она так не любила гравитацию.

— Живы... — прохрипел Игнат, падая рядом.

Сзади раздался последний, чудовищный всплеск.

Вода в озере сомкнулась над руинами Острова.

Белый свет, бивший из глубины, начал угасать, растворяясь в серой мути.

Тишина.

Внезапная, оглушающая тишина накрыла Скит.

Ни гула, ни шепота, ни скрипа.

Алена открыла глаза.

Над ней стояли люди.

Это были те самые «Должники», которых Михалыч гнал на штурм. Мужики в ватниках, бабы в платках.

Они стояли полукругом, опустив оружие — вилы, палки, ломы.

Их лица были бледными, глаза — широко раскрытыми. Они смотрели на озеро так, словно увидели ядерный гриб.

А перед ними стоял Михалыч.

Его фартук был грязным. В руке он сжимал свой верный тесак.

Но он не выглядел победителем. Он выглядел человеком, у которого из-под ног выдернули ковер.

Он смотрел на пустые руки Алены. На её рюкзак, валяющийся в грязи (пустой, плоский).

— Где? — спросил он. Голос его дрожал. — Где Книга?

Алена с трудом села. С неё текла вода. Чур мокрой крысой юркнул ей за пазуху.

— Нету, — сказала она. Голос был сиплым, но громким в этой тишине. — Всё, Михалыч. Кончилась.

— Ты... спрятала? — Мясник сделал шаг вперед. — Ты себе забрала? Ты теперь Хозяйка?

— Никто не Хозяйка, — Алена встала. Ноги дрожали, но она держалась. — Я растворила её. Я вернула память воде.

По толпе прошел шепот.

— Растворила...

— Нет Книги...

— А как же долги?

Люди начали переглядываться.

В их глазах, которые раньше были затянуты мутной пеленой покорности, появлялось что-то новое.

Осмысленность.

Словно кто-то выключил гипнотический излучатель.

Мужик с вилами (Василий?) потер лоб грязной ладонью.

— Слышь, Михалыч... — неуверенно сказал он. — А если Книги нет... то и записи моей нет?

Михалыч резко обернулся. Его лицо налилось кровью.

— Молчать! — рявкнул он. — Запись здесь! — он ткнул пальцем себе в голову. — Я помню! Я всё помню! Ты мне три года жизни должен! И ты, Петровна, душу за сына заложила! Никто не свободен, пока я жив!

Он врал.

И он знал, что врет. И они это чувствовали.

Без магического подкрепления Книги его слова были просто словами жадного лавочника.

— А я вот... — Василий посмотрел на свои руки. — Я вот не помню, чтобы я тебе душу продавал. Я помню, что тушенку в долг брал. Но тушенка души не стоит.

— Бунт? — прошипел Михалыч. — Против меня?

Он замахнулся тесаком на Василия.

— Назад, скот! Я здесь власть! Хозяин ушел — я теперь Хозяин!

Толпа отшатнулась. Привычка бояться была сильной.

Михалыч повернулся к Алене.

В его глазках-бусинках плескалось безумие. Он понял: единственный способ вернуть страх — это кровь.

Показать им, что он всё еще может убивать.

— Это ты виновата, — прохрипел он. — Городская... Пришла, всё поломала... Порядок нарушила...

Он перехватил тесак поудобнее.

— Ничего. Сейчас я тебя на ремни пущу, а Книгу со дна достану. Она не сахарная, не растает.

Он двинулся на Алену. Тяжелый, как танк.

— Игнат! — крикнула Алена, пятясь.

Но Игнат лежал на камнях. Он пытался встать, но силы оставили его окончательно.

Алена была одна. Без оружия. С мокрым домовым за пазухой и кольцом, которое теперь было просто куском золота.

Михалыч надвигался, как ледокол.

Его тяжелые сапоги чавкали в прибрежной жиже, оставляя глубокие воронки. Фартук, задубевший от старой крови, скрипел при каждом шаге.

Он не бежал. Ему не нужно было бежать. Он был уверен в своей правоте так же, как был уверен в том, что солнце встает на востоке.

Для него Алена была не освободителем. Она была вором. Она украла у него самый ценный актив — Порядок.

— Ты думаешь, ты самая умная? — просипел он, поигрывая тесаком. Лезвие тускло блеснуло в сером свете. — Думаешь, утопила тетрадку — и всё? А кто за порядком следить будет? Кто их в узде держать будет?

Он кивнул головой назад, на толпу, застывшую в нерешительности.

— Они же скот, дочка. Без пастуха они друг друга перегрызут. Я им нужен. А ты... ты просто помеха.

Алена отступала.

Шаг назад. Еще шаг.

Пятка уперлась в скользкий камень. Дальше — вода. Та самая, кипящая, в которой только что растворился Хозяин. Отступать было некуда.

— Они не скот, — сказала Алена. Голос её дрожал, но она заставила себя смотреть ему в глаза. — Они люди. Василий. Петр. Анна. У них есть имена.

— Имена? — Михалыч усмехнулся, обнажая желтые зубы. — Имена я в Книгу записывал. А без Книги они — мясо. И ты — мясо.

Он сделал выпад.

Резко, неожиданно для своей туши.

Тесак свистнул в воздухе, рассекая пространство там, где секунду назад была голова Алены.

Она успела присесть. Инстинкт, отточенный за эти дни в лесу, сработал быстрее мысли.

Но она поскользнулась.

Ноги разъехались в жидкой грязи. Алена упала на бок, больно ударившись локтем.

Чур вылетел из-за пазухи серым комочком и откатился в сторону, шипя как рассерженный кот.

Михалыч занес тесак для второго удара.

Теперь он не промахнется. Алена лежала у его ног, беззащитная.

— Прощай, ведьма, — выдохнул он.

Удар пошел вниз.

Но лезвие не достигло цели.

Что-то — или кто-то — врезалось Михалычу в ноги.

Игнат.

Старик, который минуту назад казался трупом, собрал остатки жизни в один рывок. Он не мог встать. Он не мог ударить. Но он мог ползти.

Он вцепился костлявыми руками в голенище сапога Мясника.

— Не трожь... — прохрипел Игнат. — Не трожь её, сука!

Михалыч пошатнулся. Удар тесака ушел в сторону, высекая искры из камня в сантиметре от лица Алены.

Мясник взревел.

— Отцепись, гниль!

Он пнул Игната свободной ногой.

Тяжелый, подкованный сапог врезался старику в ребра.

Хруст.

Сухой, отвратительный звук ломающихся костей.

Игнат охнул, но рук не разжал. Он висел на ноге врага мертвым грузом, давая Алене драгоценные секунды.

— Беги... — выдохнул он, сплевывая кровь в грязь. — Внучка...

Михалыч ударил еще раз. Прямо в лицо.

Голова Игната мотнулась. Хватка ослабла. Старик обмяк, скатившись в лужу.

— Нет! — закричала Алена.

Этот крик был не страхом. Это была ярость.

Она увидела кровь на седой бороде Игната. Увидела, как Михалыч, брезгливо отряхнув сапог, снова поворачивается к ней.

И что-то в ней переключилось.

Страх исчез. Осталась только холодная, звенящая ясность.

Она вскочила.

Руки были в грязи. Ногтей она не чувствовала.

Она не стала искать оружие. Оружием было слово.

— Смотрите! — заорала она, обращаясь не к Михалычу, а к толпе за его спиной. — Смотрите на него!

Её голос, усиленный адреналином, перекрыл шум ветра.

— Он бьет старика! Он бьет лежачего! Это ваш Хозяин?!

Толпа дрогнула.

Люди видели. Они видели, как "всемогущий" Михалыч пинает полумертвого деда. В этом не было силы. В этом была жалкая, трусливая жестокость.

Михалыч замер. Он почувствовал перемену в атмосфере. Спиной почувствовал.

— Заткнись! — рявкнул он, разворачиваясь к Алене. — Я сейчас тебе язык вырежу!

— Попробуй! — Алена шагнула к нему. Сама. Без ножа. — Давай! Убей меня! Но Книги нет! Долгов нет!

Она ткнула пальцем в мужика с вилами.

— Вася! Ты слышишь меня? Твой долг сгорел! Ты никому ничего не должен! Ты можешь идти домой, к жене!

Василий моргнул. Его руки, сжимающие черенок вил, побелели.

— Мария! — крикнула Алена женщине в платке. — Твой сын жив! Он ждет тебя! Тебе не нужно больше носить ему (Михалычу) молоко! Ты свободна!

Михалыч понял, что теряет их.

Он видел, как в глазах людей зажигается огонек понимания. Как страх сменяется гневом.

Инерция страха заканчивалась. Начиналась инерция бунта.

— Они мои! — взвизгнул Мясник. — Я их кормил! Я их поил! Они мне по гроб жизни обязаны!

Он бросился на Алену, забыв о тактике, просто желая заткнуть этот голос правды.

Он замахнулся.

Алена не успевала увернуться.

Но тут произошло то, чего не учел ни один стратег.

Чур.

Маленький, мокрый, разъяренный домовой.

Он не мог колдовать. Он был слаб. Но у него были зубы.

Он подпрыгнул с камня, как пружина, и вцепился Михалычу в руку. В ту самую, что держала тесак.

Он вгрызся в мясистое запястье Мясника со всей злостью существа, у которого отняли дом.

— А-а-а! — взвыл Михалыч.

Это было больно. И неожиданно.

Он дернул рукой. Тесак вылетел из пальцев и, звякнув о камень, плюхнулся в воду.

Михалыч схватил Чура левой рукой, оторвал от себя и швырнул в грязь.

— Тварь!

Но момент был упущен.

Алена прыгнула.

Не чтобы ударить. Она толкнула его.

Всей массой тела, всем весом рюкзака.

Михалыч, потерявший равновесие из-за атаки Чура, стоял на скользком камне.

Толчок был слабым, но достаточным.

Его ноги поехали.

Он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с тяжелым, влажным звуком рухнул на спину. Прямо в грязь.

Он попытался встать.

Но тут на его грудь опустился сапог.

Кирзовый, грязный сапог.

Михалыч поднял глаза.

Над ним стоял Василий.

Мужик с вилами. Тот самый, который всегда опускал глаза при встрече.

Теперь он смотрел прямо. И в его взгляде не было покорности.

— Вася... — просипел Михалыч. — Ты чего... Я ж тебе долг прощу... Спишу...

— Нет у тебя больше Книги, Михалыч, — тихо сказал Василий.

Он наступил сильнее, вдавливая Мясника в жижу.

— А значит, и списывать нечего.

Толпа начала подходить.

Молча. Медленно.

Они окружали лежащего "царя".

Женщины подбирали камни. Мужики перехватывали палки поудобнее.

Это был суд Линча. Беспощадный суд людей, которые слишком долго терпели.

Михалыч посмотрел на них и впервые за много лет испытал настоящий ужас.

— Не надо... — заскулил он. — Ребята... Мы же свои... Мы же соседи...

— Соседи, — кивнула Мария, сжимая в руке увесистый булыжник. — Вот мы сейчас и поговорим. По-соседски.

Алена отступила.

Она не хотела на это смотреть. Она сделала своё дело. Она сломала печать. Дальше была не её история.

Она бросилась к Игнату.

Старик лежал в луже, неестественно вывернув шею.

— Игнат! — она упала рядом с ним на колени, перевернула его на спину.

Его лицо было белым, как мел. Изо рта текла тонкая струйка крови.

Но глаза были открыты.

И они улыбались.

— Видела... — прошептал он едва слышно. — Как он... полетел...

— Молчите, — Алена лихорадочно ощупывала его грудь. Ребра сломаны. Возможно, пробито легкое. — Я сейчас... Я врач... Я что-нибудь сделаю...

Игнат слабо покачал головой.

Он поднял руку — тяжелую, холодную — и коснулся её щеки.

— Не надо, внучка. Не шей. Мой шов... разошелся...

Он закашлялся, и кровавая пена выступила на губах.

— Ваня... — прошептал он, глядя не на Алену, а куда-то сквозь неё, в серое небо над Скитом. — Ваня... Я долг вернул.

Его рука упала в грязь.

Глаза замерли.

Улыбка осталась.

Сзади, за спиной Алены, раздались крики и глухие удары. Толпа сводила счеты с Мясником.

Но Алена не слышала их.

Она сидела в грязи, держа за руку мертвого старика, и плакала. Тихо, беззвучно.

Потому что в этом новом, свободном мире она осталась совсем одна.

Почти.

Мокрый, грязный Чур подошел к ней. Он прижался к её боку, дрожа всем телом, и положил лапку на её руку.

— Он ушел, — скрипуче сказал Домовой. — Он дома.

Алена кивнула.

Туман над озером начал рассеиваться.

Сквозь серые тучи впервые за три года пробился луч настоящего, не тусклого солнца.