Скрежет в костях Заблудья

Глава 9 Разговор и план

Дверь захлопнулась, отсекая серый, влажный мир Заблудья. Скрежет засова прозвучал как поворот ключа в тюремной камере.

Внутри было темно, но темнота эта была теплой, обжитой.

Алена моргнула, привыкая к полумраку.

Землянка Игната напоминала нору барсука, который научился пользоваться инструментами. Низкий потолок, подпертый почерневшими от копоти балками, давил на плечи. Стены были обшиты горбылем, в щели которого был напихан сухой мох.

Пахло здесь густо, до головокружения. Смесью звериной шкуры, крепкого самосада, сушеного зверобоя и старого, немытого тела. Но поверх всего этого лежал запах живого огня и печеной картошки.

Запах жизни.

— Стой там, — буркнул Игнат, не оборачиваясь.

Он возился у двери, набрасывая на железные скобы тяжелый деревянный брус. Потом еще один. И еще.

Три засова.

— Разувайся, — скомандовал он. — Грязь болотную в дом не тащи. Там, у порога, веник. Обметись.

Алена послушно сняла рюкзак, поставив его на лавку у входа. Книга внутри глухо стукнула о дерево.

Игнат, услышав этот звук, замер. Его спина в старом выцветшем свитере напряглась.

— Тяжелое носишь, — заметил он, поворачиваясь к ней.

Теперь, в свете керосиновой лампы, висящей под потолком, Алена могла рассмотреть его лучше.

Вблизи он казался еще древнее. Лицо было похоже на печеное яблоко, изрезанное глубокими бороздами, в которых навсегда въелась сажа. Руки — узловатые корни, с черными, поломанными ногтями.

Но двигался он легко. Пружинисто.

Он подошел к ней, бесцеремонно схватил за подбородок и повернул её лицо к свету.

Алена дернулась, но его пальцы были железными.

— Зрачки не бегают, — пробормотал он, заглядывая ей в глаза. — Бельма нет. Слизи в уголках рта нет.

Он отпустил её так же резко, как и схватил.

— Воду из ручья пила?

— Нет.

— С коровами говорила?

— Нет. Просто прошла мимо.

Игнат хмыкнул, отирая руку о штаны, словно коснулся чего-то грязного.

— Мимо она прошла… Везучая. Или дурная. Нормальный человек мимо них не ходит, нормальный человек от страха в штаны накладывает и в кусты лезет. А там его терновник и доедает.

Он прошел к столу, грубо сбитому из толстых досок. На столе царил хаос: гильзы, куски хлеба, какие-то детали капканов, пучки трав.

— Садись, — кивнул он на табурет. — Чаю не предлагаю, не заслужила пока. Рассказывай. Зачем приперлась?

Алена села. Табурет под ней не скрипнул — был сделан на совесть.

Она чувствовала на себе его взгляд. Игнат не просто слушал — он вынюхивал. Он искал подвох. Он ждал, что сейчас у неё изо рта полезут черви или она начнет говорить голосом Хозяина.

— Мне нужна помощь, — сказала Алена прямо. — Чур сказал, что вы единственный, кто знает правду.

При упоминании Чура Игнат вздрогнул. Он полез в карман, достал кисет и начал скручивать самокрутку. Пальцы его чуть дрожали.

— Чур, значит… — он чиркнул спичкой о столешницу. — Жив, курилка. Я думал, он давно рассыпался или в крысу перекинулся. Углы держит?

— Держит.

— И тебя пустил? — Игнат выпустил клуб едкого дыма в потолок. — Странно. Он чужаков не любит. Вера его разбаловала, он себя барином чувствует.

— Я внучка Веры.

— Внучка… — Игнат прищурился сквозь дым. — Кровь — не водица, это верно. Глаза у тебя её. Но одной крови мало. Чур не собака, он на запах крови не ведется. Он силу чует. Или угрозу.

Он подался вперед, упершись локтями в стол.

— Чем ты его купила, девка?

Алена поняла: время пришло.

Она не стала отвечать словами.

Она встала, подошла к своему рюкзаку.

Игнат следил за ней, и его рука медленно поползла к краю стола, где лежал охотничий нож.

Алена расстегнула молнию.

Сунула руку внутрь.

Пальцы коснулись холодного, гладкого переплета. Подушечки тут же закололо, словно она трогала оголенный провод под слабым напряжением.

Она вытащила Книгу.

Черная тетрадь в свете лампы казалась дырой в пространстве. Она не отражала свет — она его поглощала.

Алена положила её на стол, прямо перед Игнатом, раздвинув гильзы и хлебные крошки.

Бах.

Звук получился тяжелым, плотным. Словно на стол положили слиток свинца.

Пламя в лампе дернулось и присело, став тусклым и красноватым. Тени по углам землянки метнулись, вытянулись, превратившись в когтистые лапы.

Игнат отшатнулся так резко, что табурет под ним опрокинулся.

Он вжался спиной в бревенчатую стену. Нож в его руке дрожал.

Глаза старика расширились, в них плескался животный, первобытный ужас.

— Убери! — прохрипел он. Голос сорвался на визг. — Убери её! Она фонит!

— Вы знаете, что это, — не спросила, а утвердила Алена. Она не убрала руку с обложки. Книга грела ладонь ледяным жаром.

— Знаю ли я… — Игнат сплюнул на пол. Слюна была густой и темной. — Я её двадцать лет не видел. Думал, сгнила она вместе с Верой. А она… живая.

Он смотрел на Книгу как на радиоактивный изотоп.

— Она дышит, — прошептал он. — Ты не слышишь? Она воздух жрет.

Алена прислушалась. В тишине землянки действительно слышался тихий, едва различимый звук. Будто шелест сухих страниц, хотя Книга была закрыта.

— Чур сказал, что вы помогли дедушке её достать, — сказала Алена.

Игнат перевел взгляд на неё. В его глазах страх сменился тяжелой, свинцовой усталостью.

Он медленно поднял табурет и сел обратно. Но к столу не придвинулся. Держался на расстоянии вытянутой руки.

— Помог, — глухо сказал он. — Если это можно назвать помощью. Мы были идиотами, девка. Мы думали, что воруем у вора. А на самом деле мы просто сменили замки на клетке.

Он затянулся самокруткой так глубоко, что казалось, дым пошел из ушей.

— Убери её в мешок. Не могу я рядом с ней сидеть. Она мне нутро выворачивает. Память тянет.

Алена медленно убрала Книгу обратно в рюкзак.

Как только черная обложка скрылась в ткани, пламя лампы снова стало ровным и желтым. Тени в углах успокоились.

Игнат выдохнул.

— Ну, раз ты с Гроссбухом пришла… значит, Хозяин проснулся.

Он посмотрел на Алену уже другим взглядом. Без недоверия. Но с жалостью.

— Ты хоть понимаешь, что ты теперь не человек? Ты — мишень. И я — дурак старый — пустил мишень в свою нору.

— Расскажите мне, — попросила Алена. — Расскажите, как вы это сделали. И почему Чур сказал, что Книгу можно вернуть.

Игнат горько усмехнулся.

— Вернуть? Эх, внучка… Вход — рубль, выход — два. А в нашем случае — выход стоит жизни.

Игнат пошарил под столом и достал бутыль с мутной жидкостью. Зубами выдернул пробку из скрученной газеты.

Плеснул себе в эмалированную кружку. Алене не предложил.

— Вернуть… — он опрокинул кружку в себя, крякнул и занюхал рукавом. — Глупая ты, девка. Это тебе не библиотечная книжка. «Почитал — сдал».

Он грохнул кружкой об стол.

— Хозяин Леса не библиотекарь. Он ростовщик. Если ты придешь к нему с Книгой, он её заберет. А потом заберет тебя. И меня. И деревню. Потому что мы для него теперь — должники, просрочившие платеж на тридцать лет. Проценты набежали такие, что жизнью не расплатишься.

Алена сидела прямо, положив руки на колени, чтобы скрыть дрожь.

— Тогда зачем мы здесь? — спросила она жестко. — Если вернуть нельзя, уничтожить нельзя, пользоваться нельзя… Что с ней делать? Ждать, пока она сожрет мне память?

Игнат посмотрел на неё исподлобья.

— Иван думал, что если забрать Книгу, Хозяин сдохнет. Ослабнет и рассыплется в прах.

— Но он не сдох.

— Не сдох, — согласился Игнат. — Но и силы прежней у него нет. Он теперь… как цепной пес. Злой, голодный, но цепь короткая. Книга — это его якорь. Пока она у тебя (или у Веры была), он не может уйти далеко от Леса. Не может войти в дом.

Он ткнул пальцем в сторону рюкзака.

— Эта тетрадь — не просто список. Это его часть. Его печень. Его сердце. Мы вырезали кусок Хозяина и заперли в сундуке.

— И Вера охраняла этот кусок, — продолжила мысль Алена. — А Чур охранял Веру.

При упоминании Чура Игнат снова поморщился.

— Чур… — протянул он с неприязнью. — Ты говоришь, он тебе полы мыл? Кашей кормил?

— Да. Он спас меня от Михалыча.

— Спас… — Игнат усмехнулся, показав желтые пеньки зубов. — А ты не думала, почему он такой добрый? Почему он вообще материальный?

Алена вспомнила рассказ Домового.

— Он сказал, что сгустился, чтобы помочь бабушке. Из жалости.

— Из жалости! — Игнат расхохотался. Смех был сухим, лающим. — Домовые жалости не знают. Домовой — это функция. Как сквозняк. Как плесень. Они живут, пока в доме живут люди.

Он наклонился к Алене через стол. Глаза его сверкали фанатичным блеском.

— Чур стал плотным не потому, что Вера плакала. А потому что в доме появилась Книга.

Алена замерла.

— О чем вы?

— Энергия, девка! — рявкнул Игнат. — Книга фонит силой Хозяина. Она как ядерный реактор. Чур присосался к ней, как клещ. Он жрет этот фон тридцать лет! Поэтому он может веником махать, поэтому он может людей пугать. Он на стероидах Хозяина сидит!

Игнат откинулся назад, тяжело дыша.

— Вера думала, они друзья. А на деле… Чур охраняет Книгу не для тебя. И не для Веры. Он охраняет свою кормушку. Свой источник силы. Если Книгу унести из дома — Чур снова станет пылью. Прозрачным духом. А он этого ой как не хочет. Власти он вкусил.

Слова Игната падали в сознание Алены тяжелыми камнями.

Чур — паразит?

Картинка складывалась пугающая. Уютный ворчливый домовой, который готовит тушенку, на самом деле — наркоман, сидящий на игле чужой магии.

— Поэтому он меня к вам послал? — тихо спросила она. — Чтобы вы сказали мне… что? Что выхода нет? Чтобы я вернулась в дом, села на стул и стала новой Верой? Новой батарейкой для него и для Книги?

Игнат молчал. Он крутил в пальцах пустую кружку.

— Не знаю, — буркнул он наконец. — Чужая душа — потемки, а нелюдская — тем более. Может, и так. А может, он действительно Веру любил. Кто их, нечисть, разберет. Но я тебе одно скажу: в дом я не сунусь.

— Почему? Вы же знаете дорогу. Вы охотник.

— Потому что Чур меня не пустит, — отрезал Игнат. — Пока Иван был жив, Чур сидел под веником и не отсвечивал. А как Иван умер, а Вера Книгу приняла — Чур силу набрал. Я пытался к Вере прийти. Через месяц после похорон. Хотел Книгу забрать, утопить в болоте.

— И что?

— И то. — Игнат задрал рукав свитера.

На предплечье, от локтя до запястья, тянулись страшные, белые шрамы. Словно кожу сдирали когтями.

— Это не медведь, — сказал он спокойно. — Это порог дома. Я только на крыльцо ступил — а меня будто в мясорубку затянуло. Доски под ногами зубами стали. Дверь меня чуть пополам не перекусила. Чур свой дом держит крепко. Чужаков с оружием он на дух не переносит.

Он опустил рукав.

— Так что нет, внучка. В дом я не ходок. И тебе не советую возвращаться. Чур тебя использует. Выжмет досуха и новую найдет.

— Мне некуда больше идти, — сказала Алена. — У меня нет памяти, Игнат. Я забыла детство. Если я не вернусь и не разберусь с этим, я просто исчезну.

— Исчезнешь… — эхом повторил старик.

Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— А ведь ты похожа на него. На Ивана. Тот тоже упертый был, как баран. «Сдохну, но сделаю».

Он встал, подошел к печке, открыл заслонку и плюнул в огонь.

— Ладно. Вернуть Книгу нельзя — сожрут. Уничтожить здесь нельзя — рванет так, что от леса воронка останется. Оставить себе — станешь рабом.

Он повернулся к ней.

— Есть один вариант. Рисковый. Но Иван бы одобрил.

— Какой?

— Книгу надо переписать.

Алена моргнула.

— Что?

— Переписать долги, — пояснил Игнат. — Иван говорил, перед тем как пойти в Лес: «У Хозяина сила в том, что люди сами отдают ему память. Добровольно. Из страха или от горя. Это контракт».

Он подошел к столу и ткнул пальцем в рюкзак.

— Если ты Наследница, ты можешь менять условия контракта. Вера только записывала. Она боялась чернила потратить. А ты… ты можешь попробовать вычеркнуть.

— Вычеркнуть? — Алена вспомнила ряды фамилий. — Просто взять и вычеркнуть?

— Не просто, — покачал головой Игнат. — За каждое вычеркнутое имя придется платить. Своей кровью. Или своей памятью. Но если освободить должников… Если отпустить их души… Хозяин останется без пищи. И тогда он сам приползет.

— И что тогда?

— Тогда, — Игнат достал из-под лавки длинный, завернутый в промасленную тряпку предмет, — мы его встретим. Не как жертвы. А как охотники.

Алена молчала, переваривая услышанное.

Переписать Книгу. Вычеркнуть долги.

Это звучало как безумие. Как попытка разминировать бомбу с помощью молотка и зубила.

— А что случилось с дедом? — спросила она тихо. — Вы сказали, что он вышел из Леса. Вышел живым. Почему он умер на пороге собственного дома?

Игнат замер. Самокрутка в его пальцах тлела, забытая. Длинный столбик пепла изогнулся и упал на столешницу серым червяком.

Старик медленно раздавил его пальцем, превращая в пыль.

— Потому что он её нес, — глухо сказал он. — Три дня нес.

Он поднял на Алену глаза. В них стояла такая древняя тоска, что Алене стало не по себе.

— Ты думаешь, Книга — это бумага? Чернила?

Он покачал головой.

— Это концентрат. Это тысячи чужих жизней, спрессованных в один черный кирпич. Память весит, внучка. Горе весит. Страх весит больше всего. Когда ты берешь Книгу в руки — ты берешь на себя вес всей этой чертовой деревни.

Игнат отвернулся к темному углу, словно там, в тенях, показывали кинохронику тридцатилетней давности.

— Мы договорились так: я жду его у Ручья. С ружьем, с солью, с лошадью. Если погоня — отбиваемся и уходим на кордон.

Три ночи я сидел в кустах. Комаров кормил. Слушал, как Лес воет.

На четвертое утро туман пошел. Густой, как молоко. И из этого молока вывалился Иван.

Игнат закрыл глаза. Его лицо исказилось судорогой.

— Я его не узнал сначала. Уходил мужик здоровый, кровь с молоком. А вышел… старик. Волосы белые. Лицо серое. Идет, шатается, руками воздух хватает. А к груди прижимает этот чертов Гроссбух.

Он прижимал его так, словно это младенец. Или бомба, у которой чека выдернута.

Я кинулся к нему. Кричу: «Ваня! Бросай! Лошадь здесь!»

А он меня не видит. Глаза стеклянные. И шепчет одно: «Домой… К Вере… Домой…»

Игнат тяжело вздохнул.

— Он прошел мимо меня, как мимо пустого места. Я схватил его за плечо — меня током ударило. Не электричеством, а холодом. Руку обожгло так, что я заорал.

Он отмахнулся от меня, как от мухи. И пошел дальше. Через поле. К деревне.

А за ним…

Игнат понизил голос до шепота.

— За ним Лес шел. Туман полз по пятам, как живой. Деревья гнулись. Тени из оврага лезли — длинные, зубастые. Они боялись подойти к Книге близко, но ждали, когда он упадет.

Они знали: сердце не выдержит. Не может человек такую тяжесть долго нести.

Алена слушала, затаив дыхание. Она представляла эту картину: седой Иван, бредущий сквозь туман, и свита чудовищ за его спиной.

— Я бежал следом, — продолжил Игнат. — Стрелял в тени. Орал. Пытался его прикрыть. Но он шел на автопилоте. Его вела не сила, а упрямство. И любовь к Вере.

Он дошел до калитки. Толкнул её.

Вера выбежала на крыльцо. В ночной рубашке, босая. Увидела его — и закричала. Не от радости. От ужаса. Она увидела, что он принес. И чего ему это стоило.

Иван поднялся по ступеням.

Упал на колени.

Протянул ей Книгу.

Сказал: «Возьми. Спрячь. Пока она у нас — он не войдет».

Игнат замолчал. В землянке было слышно только треск поленьев в печи.

— И что потом? — спросила Алена.

— Вера взяла Книгу, — сказал Игнат. — Как только её пальцы коснулись обложки… Ивана отпустило. Он улыбнулся. И упал лицом в доски. Сердце лопнуло.

А потом… потом дом захлопнулся.

Ставни ударили, как выстрелы. Дверь захлопнулась сама собой.

А я остался стоять у калитки.

Игнат посмотрел на свои руки.

— Я хотел войти. Хотел помочь. Хотел тело забрать. Но Чур меня не пустил. Дом стал крепостью. Стены задрожали, крыша вздыбилась. Чур, нажравшись силы из Книги, встал на дыбы. Он орал на меня голосом, от которого кровь стыла: «Уходи! Здесь нет места живым! Здесь теперь Склеп!»

И я ушел.

Оставил друга лежать на крыльце. Оставил Веру одну с этим кошмаром.

— Вы испугались, — констатировала Алена. Не с осуждением, а как факт.

— Испугался, — кивнул Игнат. — Испугался того, что увидел в глазах у Веры, когда она Книгу взяла.

— Что?

— Власть, — выплюнул Игнат. — В ту секунду она перестала быть Верой. Она стала Хранительницей. В её глазах зажегся тот же холодный огонь, что и у Хозяина. Книга сразу начала её жрать, и ей это… понравилось.

Он встал, резко отодвинув табурет.

— Вот почему я не верю Чуру. И вот почему я не верю в «вернуть». Эта Книга меняет всех, кто к ней прикасается. Ивана она убила. Веру превратила в тюремщицу. Чура — в паразита.

Он подошел к Алене и навис над ней.

— А теперь она у тебя. И ты уже говоришь как они. «Я внучка», «я наследница», «я право имею».

Алена выдержала его взгляд.

— У меня нет выбора, Игнат.

— Выбор есть всегда, — отрезал старик. — Можно сдохнуть человеком, а можно выжить чудовищем.

Он отошел к стене, где висело ружье. Снял его с гвоздя. Переломил стволы, проверил патроны.

Щелк. Щелк.

Звук был сухим и деловитым.

— Ладно. Хватит сопли жевать. День к вечеру клонится. А ночью по Лесу ходить — примета плохая. Даже с ружьем.

— Мы идем? — Алена тоже встала.

— Идем, — буркнул Игнат. — Но не возвращать. Мы идем переписывать.

Он достал из-под лавки старый, потертый вещмешок. Бросил туда пачку патронов, моток веревки и фонарь.

— План такой. Возвращаемся в дом. Но не как гости, а как хозяева.

Чур, скорее всего, заперся. Он чувствует, что Книга ушла, и боится. Он сейчас слаб, как мокрая курица. Это наш шанс.

— Шанс на что?

— Заставить его служить, — Игнат хищно улыбнулся. — По-настоящему. Не за подпитку от Книги, а по праву сильного. Ты Наследница? Вот и докажи ему это. Заставь его открыть подпол.

— Зачем?

— Потому что там, в подполе, Вера хранила не только картошку. Там лежит то, чем Иван собирался писать в Книге.

Алена нахмурилась.

— Ручка?

— Кровь Хозяина, — сказал Игнат. — Иван принес не только Книгу. Он принес флакон с тем, что текло в жилах той твари, у которой он это украл. Чернила, которыми можно перечеркнуть любой долг.

Если Чур сидит на Книге, то флакон должен быть у него в заначке. Он наверняка прячет его, как самое ценное.

Игнат накинул вещмешок на плечо.

— Мы войдем. Найдем флакон. И начнем вычеркивать. Сначала тех, кто помер. Потом тех, кто еще жив. А когда Книга станет пустой — Хозяин придет сам. Голодный и злой.

И вот тогда, — он похлопал по прикладу ружья, — мы с ним поговорим. По душам.

Алена посмотрела на свой рюкзак. Теперь он казался ей не просто грузом, а бомбой с часовым механизмом.

— А если Чур не пустит? — спросила она. — Вы же сказали, дом вас не принимает.

Игнат посмотрел на неё. В его глазах мелькнул тот самый холодный огонек, который был у Веры.

— А на этот случай, внучка, у нас есть ты. Ты пронесешь меня внутрь.

— Как?

— Как трофей, — ухмыльнулся Игнат. — Или как пленника. Чуру все равно, лишь бы Книга вернулась в дом. Обманем паразита.

Он подошел к двери и начал снимать засовы.

Один. Два. Три.

— Готова? — спросил он, не оборачиваясь.

Алена застегнула куртку. Проверила нож в кармане. Книга за спиной отозвалась привычным холодом.

— Готова.

Игнат распахнул дверь.

Снаружи уже сгущались сумерки. Лес стоял темной, молчаливой стеной, ожидая их возвращения.

Но теперь они шли не как жертвы.

Они шли как диверсанты в тыл врага.

— Ну, с Богом, — сплюнул Игнат через левое плечо.

Они шагнули в темноту.